«Бокс?» – спросил он себя. И тут же почувствовал, как болезненным воспоминанием заныл нос.
   Отец Володи был офицером, и они много лет, пока не обосновались в Большеречье, переезжали из одного военного городка на окраине великой страны в другой. Когда Володе было двенадцать, родители служили в Казахстане, в маленьком поселке, окруженном пустыней, которая только весной пыталась превратиться в степь, а летом умирала под палящим солнцем.
   В военной части организовали секцию бокса для солдат, и по просьбе женсовета разрешили посещать ее подросткам – детям офицеров и прапорщиков. Во время второй тренировки сверхсрочник Козлов провел мастерский удар прямо в Володин нос. На секунду мир потемнел, глаза от брызнувшей боли, казалось, выскочили из орбит и укатились с ринга.
   Несчастья на этом не закончились. Володю привели в санчасть, где хозяйничал фельдшер Георгий Кикнадзе.
   – Садысь сюда, – велел он и показал на стул.
   Осмотрев съехавший на одну сторону нос, Георгий поставил диагноз:
   – Нэ надо вэзти в дэвызыю. Самы поправым.
   У Володи стали потеть ладони, когда он увидел, что Кикнадзе выбирает скальпель: возьмет в руки один, посмотрит оценивающе, потом взгляд на Володин нос, швырнет с металлическим лязгом на поднос, берет следующий и снова к Володе примеряет.
   Наконец выбрал, и Володя немного успокоился, так как Кикнадзе стал обматывать лезвие скальпеля бинтом.
   Дальнейшие действия фельдшера, которые кощунственно было бы назвать операцией, заключались в следующем. Он вставил рукоятку скальпеля в левую Володину ноздрю (именно сюда и съехал нос), свою волосатую кисть прижал к его правому уху. И нажал!
   Очень сильно нажал на скальпель и на ухо, оказывая сопротивление. Хруст раздался чудовищный, но слышал Володя его, теряя сознание. Последней мыслью была уверенность, что теперь глаза точно не удержатся в глазницах.
   Очнулся от резкого запаха нашатырного спирта.
   – Обоняние работает, слезы черэз нос тэкут, – констатировал Кикнадзе, – здоров, можешь ытты. Нэ можешь?
   Он взял Володю, у которого ноги и руки трепетали, как флаг на крыше штаба, и передал отцу.
   С тех пор при слове «бокс» в Володином мозгу звучало эхо хруста носовых перегородок, и надеть перчатки его не заставило бы ничто на свете, даже измена жены.
   На заводе, где работал Володя, был небольшой спортивный зал. Одну из торцовых стен в нем отделали зеркалами. Днем дети сотрудников занимались здесь гимнастикой и балетом, женщины – аэробикой. Вечером приходили мужики, приносили из подсобки гири, штанги, отодвигали от стен тренажеры и растили бицепсы, трицепсы и прочие достоинства мужского тела. Неизвестно, кто с большим удовольствием рассматривал себя в зеркалах: девчушки, закрутившие ноги в пятую позицию, или любители-атлеты из гальванического и сборочного цехов.
   Володя приходил теперь в спортивный зал каждый вечер, готовил свои мышцы для предстоящей встречи с Ивановым. На улицах его принимали за пьяного – так водило от усталости и чрезмерной нагрузки, которую он задавал своему телу, отвыкшему от физических упражнений.
   Гену разбирало любопытство: что за женщина выбила Володьку из глубокой колеи верной семейной жизни и регулярно доводит до физического истощения. Как-то вечером, не без зависти глядя на измученного приятеля, Гена спросил:
   – Как хоть ее зовут?
   – Кого? – не понял Володя.
   – Ту, кто тебя так ухаживает, что ты вилкой в тарелку попасть не можешь.
   – Штанга.
   – Ну и прозвище! Не обижается?
   – На кого?
   – На тебя и вообще.
   – Какая ей разница? – Володя пожал плечами. – Ее все поднимают.
   – Старик, ты умом тронулся? С кем ты связался?
   – Потом поговорим, – отмахнулся Володя, свалившись на жалобно запевшую старыми пружинами раскладушку.
   Проваливаясь в сон, он напоминал себе о подоконнике – не отметиться на нем завтра утром. Естественно, забыл и припечатался.
 
   Три дня после визита пьяного мужа Лена пребывала в настроении обиженной злости.
   Она мысленно выстраивала сцены прихода Володи, его бурных извинений, придумывала монологи для него, смиренно кающегося, и для себя, гордой и неприступной. Но Володя не приходил, в ногах не валялся, а фантазии с каждым днем становились менее драматичными. Кроме того, книга, которую ей дала прочитать Алла, настолько поразила воображение Лены, что отдельные эпизоды нет-нет да и вспыхивали в памяти. Сумятица в мыслях – воображаемые сцены с Володей, сексологические откровения, упорные внушения подруги – зародили в душе Лены сомнения: не завел ли в самом деле Володя любовницу?
   В один из свободных дней она отправилась в институт, где работал Гена, и вызвала его по телефону на проходную.
   – Гена, я прошу тебя ответить мне честно, это для меня очень важно. У Володи есть другая женщина?
   – Да ты с ума сошла! У Вовки? – Изумление и негодование Гены были столь бурными, что он сам удивился.
   – А где он проводит вечера?
   – Со мной. Мы в шахматы режемся. Я, между прочим, обставляю его как миленького. Вчера такую сицилианскую…
   – Вчера ему звонила дочь, – перебила Лена, – и его не было дома, а потом, утром, он сказал ей, что был в спортзале.
   – Правильно. Сначала продул мне две партии, а потом отправился заниматься спортом. Он в секцию записался.
   – В какую?
   – В лыжную, – от балды ответил Гена.
   «Врать без пауз и сомнений», – выбрал он тактику.
   – Он в юности легкой атлетикой занимался, – задумчиво сказала Лена. – И до зимы еще далеко.
   – Поэтому они в спортзале и готовятся к зиме. Слушай, Ленка, не морочь себе голову, не забивай ее глупыми мыслями.
   «Обманывает он меня? – размышляла Лена. – Нет, похоже, что искренне говорит. А вдруг все-таки лукавит? Ну и я совру».
   – Гена, но ведь он сам мне сказал.
   – Что сказал?
   – Что он, что у него, ну ты понимаешь, появилась…
   – Лена, у тебя сигареты есть?
   – Не курю.
   – Мои в отделе остались. Подожди, я у вахтеров стрельну.
   Во время короткой передышки Гена еще раз утвердился в тактике: не признаваться ни при каких условиях. Если женщина любит, то ее можно убедить даже в галлюцинациях – тебе, мол, привиделось, что я с другой целуюсь. Исключение – визиты беременных медичек.
   – Это он придумал, Лена. Хотел тебя позлить. Я бы заметил, вместе ведь живем. Клянусь честью, никого у него нет.
   «Твоя честь понятие такое же растяжимое, как резинка в старых трусах, – думала Лена. – Тебе женщине соврать – что высморкаться».
   – А как Володя тебе объяснил, почему он ушел из дома?
   – С тобой поссорился.
   – Не ссорились мы! То есть сначала не ссорились. Гена, а может быть, у него временное увлечение? Покуролесит и опять вернется ко мне?
   – Конечно временное! – горячо поддержал Гена. – Он тебя страшно обожает! Сам удивляюсь! Натуральный мавр! Но, знаешь, в жизни мужчин бывают ситуации… – «Не туда меня несет», – подумал Гена, но остановиться не сумел. – …Такие ситуации, когда разум отступает, а инстинкты бушуют. Ешь ты каждый день манную кашу – что, селедки не захочется?
   – Да, – кивнула Лена, – я читала, и Алла говорит.
   – Вот видишь! Но это временно, как грипп.
   – У Володи сейчас грипп от манной каши?
   Не дожидаясь ответа, Лена пошла к выходу.
   «Я друга предал?» – испугался Гена и бросился догонять Лену.
   Его суетливое подбадривание, бегающий взгляд, судорожные клятвы в верности Володи только утвердили Лену в мысли, что в ее жизни случилась страшная трагедия.
   Она крепилась, позвонила Алле: срочно приезжай, умираю, концы отдаю. Но в голос расплакалась только дома.
   – Что я говорила? – торжествовала Алла, когда Лена между всхлипами поведала о своем горе.
   – Закон природы, – поддакивала Настя, которую не смогли выпроводить из комнаты. – И папа туда же. Может быть, это не плохо? Он доказал, что ему претит постоянство и бытовая рутина.
   – Что ты несешь? – У Лены всегда пропадали слезы по поводу личных неприятностей, если она обнаруживала проблемы морально-нравственного сбоя у детей. – Отец к другой женщине ушел, а ты его оправдываешь? Дочь называется!
   – Ты сама виновата, – заявила Настя, довольная тем, что мама перестала причитать. – Посмотри на себя! Кто сейчас ходит в тупоносых туфлях? В пальто столетней моды? А глаза? У тебя же вечно в глазах один вопрос: в каком магазине колбаса дешевле?
   – Устами младенца, – кивнула Алла. – Я тебе говорила? Надо поменять имидж.
   – И весь гардероб, – вставила Настя. – Юбочки в складочку, блузочки шелковые – деревня.
   Лене хотелось сочувствия, а она получала от самых близких людей обвинения. Она была готова помчаться на край света, уговаривать, умолять мужа вернуться, а ее призывают поменять наряды.
   – Ничего не понимаю, – признавалась Лена, – мы так хорошо жили. Я люблю его, у нас дети…
   – Не распускай нюни, – велела Алла.
   – Ты должна доказать, что ты лучше той женщины, – призывала дочь.
   – Но как? – растерянно спрашивала Лена.
   – Прежде всего модернизировать внешность, – авторитетно постановила Алла.
   – И платья, – снова напомнила Настя. – Можешь кое-что взять у меня.
   Дочь носила джинсы, короткие юбки, майки с портретами певцов, куртки и ботинки вроде армейских. Хороша будет Лена в подобных нарядах!
   – Никакой самодеятельности, – велела Алла. – Ты должна оформить себя у настоящего стилиста и визажиста.
   – У кого? – переспросила Лена.
   Алла и Настя дружно закатили глаза к потолку, поражаясь отсталости Лены.
   – Кутюрье мы, пожалуй, не потянем, – задумчиво сказала Настя. – Зато визажист под боком.
   Она имела в виду салон, который открылся на месте бывшей парикмахерской, прямо напротив их дома. «Визажист Сидоркин. Комплексный дизайн внешности» – гласила вывеска.
   – А сколько дизайн стоит? – настороженно спросила Лена.
   – Не дороже семейного счастья, – отрезала Алла.
   – Жертвую, – вдруг сказала Настя, – сто долларов. Мне бабушка на косуху подарила.
   Лена решила, что речь идет о неизвестном ей животном, которое дочь собирается притащить в дом. Оказалось, что косуха – это кожаная куртка со множеством застежек-«молний».
   – Ну хорошо, – сдалась она, – на днях зайду в салон.
   – Завтра! – в один голос воскликнули подруга и дочь. – Но Лена еще несколько дней терзалась сомнениями, внутренне металась между необходимостью коренным образом улучшить свою внешность и разбазариванием семейного бюджета. Володя не появлялся, и Лена поддалась объединенному напору Аллы и Насти.

КИТАЙСКАЯ НОЖКА

   Визажист Сидоркин, щупленький и молоденький, как допризывник, был одет во все черное: шелковая черная рубашка с воланами на воротнике и на манжетах, резиново обтягивающие черные брючки, заправленные в черные лакированные сапожки. Только яркие рыжие волосы выделялись в его облике, но и в них одна прядь была выкрашена в траурный цвет.
   «Из себя он сделал служителя похоронной команды, – подумала Лена, – а что будет со мной?»
   Сидоркин привел ее в кабинет, уставленный деревянными болванками голов с париками, усадил в мягкое кресло, сам сел напротив и представился:
   – Зовите меня Филиппом.
   Он предложил Лене кофе, конфеты, сигареты. От последних она отказалась.
   – Посмотрите пока журналы, – сказал Сидоркин.
   Лена переворачивала страницы, но ничего не запоминала в облике заморских див. Она обжигалась напитком и глотала, не разжевывая, конфеты.
   Филипп Сидоркин, скрестив руки на груди, внимательно рассматривал ее, потом встал и обошел вокруг. Лена не знала, поворачивать голову за ним или нет.
   – Пройдитесь, – велел Сидоркин.
   – Куда? – не поняла Лена.
   – Здесь, по комнате. – Сидоркин изящно махнул кистью руки.
   Лена маршировала на каменных ногах, с чашкой кофе в руках, из которой неловко плеснула себе на платье.
   – Садитесь, – командовал визажист, – положите ногу на ногу. Теперь другую.
   – Что?
   – Другую ногу на ногу. Так, хорошо.
   Сидоркин закрыл глаза, потом прикрыл их ладошкой.
   – Говорите, – сказал он шепотом.
   – О чем? – Лена тоже зашептала.
   – Какой вы видите себя обновленной. Затем скажу я, какой вас вижу. Мы сравним и выработаем адекватный образ.
   – Не знаю, – призналась Лена. – Мне бы хотелось быть обаятельной, привлекательной.
   – В вас бездна обаяния, – похвалил Сидоркин, не убирая ладони от лица. – Теплота, мягкость в несколько деревенском, народном стиле. Просто молоком пахнет.
   «Хорошо хоть не сеном», – подумала Лена.
   – Нельзя ли его приблизить к городскому? – попросила она. – И современному?
   – Полностью нельзя, – отказал Сидоркин. – Такой развитый бюст! Его не спрячешь. Хотя сейчас многие делают пластические операции по уменьшению груди.
   Лене подобная операция могла только в кошмарном сне привидеться. Да и она всегда считала, что красивый упругий бюст – женское достоинство, а не деревенский признак.
   – Можно сыграть на контрасте, на шоке, – рассуждал вслух Сидоркин. – Вы меня понимаете, доверяете? – Он раздвинул пальцы и посмотрел одним глазом на Лену.
   – Не понимаю, – честно призналась она. – Доверяю, – решилась, – только, если можно, без шока.
   – Значит, так, – Сидоркин принялся перечислять, – цвет волос меняем. Ваш – спелая слива. Прическа – мэрлин-каре, ну этакое художественное безобразие в стиле сонной Мэрилин Монро.
   – Но она ведь блондинкой была, а не цвета спелой сливы?
   – Несущественные детали, – отмахнулся Сидоркин. – Примитивно копируют только бездарные стилисты. Так! Брови оттенить, углубив цвет и придав форму. Ноги… Снимите чулки.
   – Зачем? – испугалась Лена.
   – Видите ли, стиль – это нечто внутреннее, подчас глазу незаметное. Классно сделанный педикюр создает женщине настроение, придает уверенность большую, чем дорогое украшение.
   Он деликатно отвернулся, пока Лена снимала колготки и заталкивала их в сумочку.
   «Пальцы на ногах – внутреннее?» – спросила она себя.
   – Педикюр номер семнадцать, – решил Сидоркин, – «китайская ножка» я его называю.
   Он взял Ленину кисть, приподнял немного и стал рассматривать, как рассматривают рыбу перед покупкой.
   – Ногти мы вам нарастим, – пообещал Сидоркин. – Сейчас уже никто не носит своих. И модно такие обрубленные, а-ля натураль, безо всяких стародавних закруглений. Цвет – белый, можно с пунктиром.
   – А можно без? – попросила Лена и подумала о том, как она будет стирать белье с длинными искусственными ногтями.
   Через полчаса она уже сидела в кресле мастера. На голову ей, по методу Сидоркина, одновременно нанесли краску для волос и состав химической завивки, закрутили часть волос на спирали, а оставшиеся пряди завернули в фольгу. Ноги Лены стояли в специальных ванночках, и у каждой хлопотала педикюрша. Еще две девушки клеили ей пятисантиметровые ногти на пальцы рук.
   – Потом немного укоротим, – пообещали они.
   «Денег не хватит», – подумала Лена, когда к ней подошла пятая мастерица с блюдцем черной краски и принялась красить брови.
   Нарисовав две жирные дуги, она перевернула песочные часы.
   – Три минуты, не больше, – сообщила она, – краска импортная с добавлением нашего урзола, схватывает намертво.
   Три минуты обернулись получасом, потому что дальнейшие события разворачивались по совершенно неожиданному сценарию.
   – Кажется, в доме напротив пожар, – задумчиво сказал Сидоркин, стоящий у окна.
   Лена проследила за его взглядом и обомлела: из окна ее кухни валил густой желтый дым.
   – «Юный химик»! – завопила она, вырвала свои пальцы из рук девушек, выскочила из ванночек и, босая, оставляя мокрые следы, побежала вон.
   «Юным химиком» назывался набор, который Володя подарил сыну. Когда Лена выходила из дому, Петя и его друг изучали инструкцию к реактивам.
   Она столкнулась с ребятами у входной двери – они как раз выскакивали из квартиры.
   Увидев ее, мальчишки дружно завопили от страха. Немудрено: босая, с длиннющими ногтями, брови иссиня-черные и шириной в палец, на мокрой голове раскачиваются бирюльки и позванивает фольга – Лена походила на персонаж из фильма ужасов.
   – Петенька, это я, мама! Я из парикмахерской. С вами все в порядке?
   – Ага! – крикнул Петя и на всякий случай рванул вслед за приятелем вниз по лестнице.
   Химическая реакция дымила в кастрюле – ребята высыпали в нее все имевшиеся в наборе реактивы. Лена вылила вонючую массу в унитаз, открыла окна для проветривания, надела туфли и вернулась в салон.
   – Не знаю, не знаю! – заламывал руки Сидоркин. – Вам на пятки нанесли специальный размягчающий раствор, а вы – босиком по асфальту.
   Подошвы Лениных ступней цвета «перец с солью» напоминали окрас дворняги.
   – Брови! – вскричал Сидоркин.
   – Завивку передержали! – вторила ему парикмахер.
   Филипп охал, ахал, постанывал и что-то бормотал, пока приводил Ленин облик в близкий к городскому. Правильнее сказать – в близкий к человеческому. Периодически он требовал, чтобы ассистентки принесли ему: кофе, сигареты, рюмку коньяка. Он отскакивал от Лены, бросал расческу на стол, хватал чашку с кофе, глотал, потом затягивался сигаретой – все это не отрывая взгляда от Лены; бросал сигареты мимо пепельницы и снова принимался щелкать ножницами.
   – Нет, нет, «мягкий соболь» не получится, – сокрушался визажист. – Такой глубокий цвет, нет, придется делать «ласточкино гнездо», то есть «крыло»…
   И больно выщипывал Лене брови.
   – Вам надо сделать татуировку на губах, – говорил Филипп.
   – Нет, что вы! – испуганно отказалась Лена.
   
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента