Панова Вера Федоровна. Сережа

   — Вот видишь, до чего красиво!
   А потом принесла из-под желоба белых и красных камушков и разложила вокруг ноготков. Она растирала землю в пальцах и прихлопывала ладонями, руки у нее стали черные.
   — Не красиво разве? — спрашивала она. — Говори, только не ври.
   — Да, — признался Сережа. — Красиво.
   — Эх, ты! — сказала Лида. — Ничего без меня не умеешь сделать.
   Тут Виктор опять упал, на этот раз затылком.
   — Ну и лежи, раз ты такой, — сказала Лида.
   Виктор не плакал, сосал свой кулак и изумленно смотрел на листья, шевелящиеся над ним. А Лида взяла скакалку, которою была подпоясана вместо пояса, и принялась скакать перед террасой, громко считая: «Раз, два, три…» Коростелев засмеялся и ушел с террасы.
   — Смотри, — сказал Сережа, — по нем муравьи лазиют.
   — Фу, дурак! — с досадой сказала Лида, подняла Виктора и стала счищать с него муравьев, и от чистки его платье и голые ноги почернели.
   — Моют, моют его, — сказала Лида, — и все он грязный.
   Мама позвала с террасы:
   — Сережа! Иди одеваться, пойдем в гости.
   Он охотно побежал на зов — в гости ходят ведь не каждый день. В гостях хорошо, дают конфеты и показывают игрушки.
   — Мы пойдем к бабушке Насте, — объяснила мама, хотя он не спрашивал, — неважно к кому, лишь бы в гости.
   Бабушка Настя — серьезная и строгая, на голове белый платочек в крапушку, завязанный под подбородком. У нее есть орден, на ордене Ленин. И всегда она носит черную кошелку с застежкой «молнией». Открывает кошелку и дает Сереже что-нибудь вкусное. А в гостях у нее Сережа еще не был.
   Все они нарядились — и он, и мама, и Коростелев — и пошли. Коростелев и мама взяли его за руки с двух сторон, но он скоро вырвался: куда веселей идти самому. Можно остановиться и посмотреть в щелку чужого забора, как там страшная собака сидит на цепи и ходят гуси. Можно убежать вперед и прибежать обратно к маме. Погудеть и пошипеть, изображая паровоз. Сорвать с куста зеленый стручок — пищик — и попищать. Поднять с земли золотую копейку, которую кто-то потерял. А когда тебя ведут, то только руки потеют, и никакой радости.
   Пришли к маленькому домику с двумя маленькими окошками на улицу. И двор был маленький, и комнатки. Ход в комнатки был через кухню с огромной русской печкой. Бабушка Настя вышла навстречу и сказала:
   — Поздравляю вас.
   Должно быть, был какой-то праздник. Сережа ответил, как отвечала в таких случаях тетя Паша:
   — И вас также.
   Он осмотрелся: игрушек не видно, даже никаких фигурок, что ставят для украшения, — только скучные вещи для спанья и еды. Сережа спросил:
   — У вас игрушки есть?
   (Может быть, есть, но спрятаны).
   — Вот чего нет, того нет, — отвечала бабушка Настя. — Детей маленьких нет, ну и игрушек нет. Съешь конфетку.
   Синяя стеклянная вазочка с конфетами стояла на столе среди пирогов. Все сели за стол. Коростелев открыл штопором бутылку и налил в рюмки темно-красное вино.
   — Сережке не надо, — сказала мама.
   Вечно так: сами пьют, а ему не надо. Как самое лучшее, так ему не дают.
   Но Коростелев сказал:
   — Я немножко. Пусть тоже за нас выпьет.
   И налил Сереже рюмочку, из чего Сережа заключил, что с ним, пожалуй, не пропадешь.
   Все стали стукаться рюмками, и Сережа стукался.
   Тут была еще одна бабушка. Сереже сказали, что это не просто бабушка, а прабабушка, так он ее чтоб и называл. Коростелев, впрочем, звал ее бабушкой без «пра». Сереже она ужасно не понравилась. Она сказала:
   — Он зальет скатерть.
   Он действительно пролил на скатерть немного вина, когда стукался. Она сказала:
   — Ну, конечно.
   И высыпала на мокрое место соль из солонки, недовольно сопя. И потом все время следила за Сережей. На глазах у нее были очки. Она была старая-престарая. Руки коричневые, сморщенные, в шишках, большущий нос загибался вниз, а костлявый подбородок — вверх.
   Вино оказалось сладким и вкусным, Сережа выпил сразу. Ему дали пирог, он стал есть и раскрошил. Прабабушка сказала:
   — Как ты ешь!
   Сидеть было неудобно, он заерзал на стуле. Она сказала:
   — Как ты сидишь!
   А ему стало горячо в середине, и захотелось петь. Он запел. Она сказала:
   — Веди себя как следует.
   Коростелев заступился за Сережу:
   — Оставьте. Дайте парню жить.
   Прабабушка пригрозила:
   — Погодите, он вам себя покажет!
   Она тоже выпила вина, глаза у нее за очками так и сверкали. Но Сережа крикнул ей храбро:
   — Пошла вон! Я тебя не боюсь!
   — Какой ужас! — сказала мама.
   — Ерунда, — сказал Коростелев. — Сейчас пройдет. Сколько он там выпил.
   — Я хочу еще! — крикнул Сережа, потянулся к своей рюмке и опрокинул пустую бутылку. Зазвенела посуда. Мама ахнула. Прабабушка ударила кулаком по столу и воскликнула:
   — Вы видите, что делается!
   А Сереже захотелось качаться. Он стал качаться из стороны в сторону. И стол с пирогами качался перед ним, и мама, и Коростелев, и бабушка Настя, разговаривая, качались на качелях, — это было смешно, Сережа хохотал. Вдруг он услышал пение. Это пела прабабушка. Держа очки в шишковатой руке и размахивая ими, пела о том, как выходила на берег Катюша, выходила, песню заводила. Под прабабушкино пение Сережа заснул, положив голову на кусок пирога.
   …Проснулся — прабабушки не было, а остальные пили чай. Они улыбнулись Сереже. Мама спросила:
   — Пришел в себя? Не будешь больше буянить?
   «Разве я буянил?» — подумал Сережа, удивившись.
   Мама достала из сумочки гребешок и причесала Сережу. Бабушка Настя сказала:
   — Съешь конфетку.
   В соседней комнате, за пестрой полинялой занавеской, повешенной вместо двери, кто-то храпел: хрр! хрр! — Сережа осторожно отодвинул занавеску, заглянул и обнаружил, что там на кровати спит прабабушка. Сережа чинно отошел от занавески и сказал:
   — Пошли домой. Надоело в гостях.
   Прощаясь, он услышал, что Коростелев назвал бабушку Настю «мама». Сережа и не знал, что у Коростелева есть мама, он думал, Коростелев и бабушка Настя просто знакомые.
   Обратный путь показался Сереже долгим и неинтересным. Сережа подумал: «Пусть-ка Коростелев меня понесет, раз он мой папа». Ему случалось видеть, как отцы носят сыновей на плече. Сыновья сидят и задаются, и им, должно быть, далеко видно сверху. Сережа сказал:
   — У меня ноги заболели.
   — Уже близко, — сказала мама. — Потерпи.
   Но Сережа забежал спереди и охватил колени Коростелева.
   — Ты же большой, — сказала мама, — как не стыдно проситься на руки! — Но Коростелев поднял Сережу и усадил к себе на плечо.

   Сережа очутился очень высоко. Ему ни капельки не было страшно: не мог такой великан, запросто сдвигающий с места комоды, его уронить. С высоты было видно, что делается во дворах за заборами и даже на крышах; прекрасно видно! Это увлекательное зрелище занимало Сережу всю дорогу. Гордо посматривал он вниз на встречных мальчиков, идущих на собственных ногах. И с ощущением новых крупных своих преимуществ прибыл домой — на отцовском плече, как положено сыну.

КУПИЛИ ВЕЛОСИПЕД

   И на этом же плече он отправился в воскресенье в магазин за велосипедом.
   Воскресенье наступило внезапно, раньше, чем он надеялся, и Сережа сильно взволновался, узнав, что оно наступило.
   — Ты не забыл? — спросил он Коростелева.
   — Как же я забуду, — ответил Коростелев, — сходим обязательно, вот только управлюсь маленько с делами.
   Насчет дел он соврал. Никаких дел у него не оказалось, просто он сидел и разговаривал с мамой. Разговор был непонятный и неинтересный, но им нравился, они говорили да говорили. Особенно мама длинно говорит: одно и то же слово повторяет зачем-то сто раз. От нее и Коростелев этому учится. Сережа кружит вокруг них, стихший от внутреннего возбуждения, весь сосредоточенный на одной мысли, и ждет — когда же им надоест их занятие.
   — Ты все понимаешь, — говорит мама. — До чего я рада, что ты все понимаешь.
   — Сказать откровенно, — отвечает Коростелев, — я до тебя мало понимал в данном вопросе. Многого я не понимал, только тогда и стал понимать, когда — ты понимаешь.
   Они берутся за руки, словно играют в «золотые ворота».
   — Я была девочка, — говорит мама. — Мне казалось, что я счастлива безумно. Потом мне казалось, что я умру от горя. А сейчас кажется, что все это приснилось…
   Она напала на новое слово и твердит его, закрыв свое лицо коростелевскими большими руками:
   — Приснилось, понимаешь? Как сны снятся. Это во сне было. Мне снился сон. А наяву — ты…
   Коростелев прерывает ее и говорит:
   — Я тебя люблю.
   Мама не верит:
   — Правда?
   — Люблю, — подтверждает Коростелев. А мама все равно не верит:
   — Правда — любишь?
   «Сказал бы ей „честное пионерское“ или „провалиться мне на этом месте“, — думает Сережа, — она бы и поверила».
   Коростелеву надоело отвечать, он умолк и смотрит на маму. А она на него. Они смотрят так, наверно, целый час. Потом мама говорит:
   — Я тебя люблю. (Как в игре, когда все по очереди говорят то же самое.)
   «Когда это кончится?» — думает Сережа.
   Кое-какое знание жизни подсказывает ему, однако, что не следует приставать к взрослым, когда они увлечены своими разговорами: взрослые этого не выносят, они могут рассердиться, и неизвестно, какие будут последствия. И он лишь осторожно напоминает о себе, оставаясь у них на виду и тяжело вздыхая.
   И настал-таки конец его мученьям. Коростелев сказал:
   — Я на часок уйду, Марьяша, мы с Сережкой договорились сходить тут по одному делу.
   Ноги у него длинные, не успел Сережа оглянуться, как вот она — площадь, где магазины. Здесь Коростелев спустил Сережу на землю, и они подошли к магазину игрушек.