Валерий Панюшкин
Отцы

   И они пошли. Но куда бы они ни пришли и что бы ни случилось с ними по дороге – здесь, в Зачарованном Месте на вершине холма в Лесу, маленький мальчик будет всегда, всегда играть со своим медвежонком.
Александр Алан Милн

1

   Варенька, любимая. Самое время собирать мои воспоминания не в картинку даже, а в рассыпающуюся мозаику. Потому что у тебя закончилось детство. Вернее, у меня закончилось твое детство. Тебе четырнадцатый год, и я с грустью думаю об этом. С большей грустью, чем думаю о том, что закончилась моя юность.
   У меня в телефоне есть твоя фотография двухлетней давности. Последняя, на которой ты еще совсем девочка. Я знаю, что ты не любишь эту фотографию. Ты спрашивала меня, выглядишь ли ты хоть сколько-нибудь старше своих лет. Да, ты выглядишь старше. Ты почти взрослая девушка. У тебя есть от меня тайны, которые я стараюсь уважать. У тебя взрослые горести и радости, но я мало что о них знаю – они тайна. Если я когда-нибудь еще понадоблюсь тебе по-настоящему, это будет значить, что тебе всерьез плохо. А я ведь не хочу, чтобы тебе было всерьез плохо. Я ведь хочу, чтобы ты была счастлива и благополучна. Стало быть, больше не понадоблюсь. Буду работать довольно бессмысленной реликвией под названием папа. Хорошо, если мне найдется в твоем мире какое-нибудь хоть бы и бытовое применение – стрельнуть денег, получить в подарок шмотку… Это нормально. Подросткам и молодым людям (насколько я помню себя в твоем возрасте) родители, как правило, не нужны. Нужны в детстве и годам к сорока, когда наступает кризис среднего возраста. Не знаю, доживу ли я до твоих сорока. В любом случае, мне еще долго хранить в памяти рассыпающуюся мозаику из эпизодов твоего детства, как выжившие из ума старики, бывает, хранят никому не нужную реликвию.
   Дело в том, моя милая, что есть какой-то день, когда запоминаешь своего ребенка на всю жизнь. Ребенок потом растет, взрослеет, ты видишь, как он взрослеет и растет, но стоит закрыть глаза, и ребенок предстает перед тобой таким, каким ты его запомнил в Тот Самый День.
   Например, твоего старшего брата Васю я навсегда запомнил пятилетним. Мы снимали дачу в Пушкино, была ранняя весна, мама возвращалась из командировки, и мы пошли на станцию ее встречать. Тебя еще и в помине не было.
   Снег таял, с деревьев капало, лед под ногами расседался и текли ручьи. Вася был в рыжем тулупчике и без варежек. Светило солнце и по-весеннему пригревало. Я держал Васю за руку, рука была мягкой и теплой. Малыш шагал рядом со мной и говорил про огромный железный грузовик, который купила ему и вот-вот должна была подарить мама.
   Таким я его и запомнил: пятилетним, в тулупчике, с мягкими теплыми ладошками, потешно рассуждающим про грузовик. Я понимаю, что Вася теперь взрослый дядя выше меня ростом и с ногами сорок пятого размера. Но ничего не могу с собой поделать: закрываю глаза и представляю себе пятилетнего. Это теперь навсегда.
   Так всегда бывает. Для каждого ребенка у каждого родителя есть Тот Самый День, когда ребенок врезался в память. И только у тебя для меня много таких дней. Вернее – какой-то длинный-длинный день твоего детства. Он начинается в самый момент твоего рождения, когда ты поразила меня фантастически живым фиолетово-розовым цветом кожи и фантастически жизнелюбивым каким-то первым криком. И он заканчивается… Догадайся, когда он заканчивается, этот длинный-длинный день в Зачарованном времени.

2

   Тебе было три года, когда мы поняли, что ты не очень любишь Деда Мороза. Мы жили за городом, и сразу после Нового года многочисленные мамаши, жившие в нашей деревне либо приезжавшие на каникулы, устроили для детей елку в клубе.
   Мы догадывались, что с Дедом Морозом у тебя отношения сложные, но мама все равно спросила тебя:
   – Хочешь пойти на елку, там подарки дают?
   Ты, конечно, хотела подарки, а еще ты редко видела маму, поскольку мама тогда работала в телевизоре начальником. Ты даже все раннее детство терпела от мамы динамическую гимнастику, то есть, по сути дела, выкручивание рук, на которое я не мог смотреть без содрогания, а потому выходил из комнаты. Ты даже месяцев примерно через шесть полетов под потолок полюбила динамическую гимнастику и стала получать от нее удовольствие, во многом потому, что гимнастику с тобой делала мама. Из рук матери ты практически безропотно, то есть поскандалив всего полчаса, принимала самые горькие таблетки. И я нисколько не удивился, когда через пару лет ты полюбила таблетки и прочее лечение, как полюбил таблетки и старший твой брат Вася. Я хочу сказать, ты так любила маму, что готова была ради нее не только сходить на елку, но даже и полюбить елки.
   На елке были елка, подарки, Дед Мороз и совместный хоровод детей вокруг дерева и Деда.
   – Варя, смотри, Дед Мороз! – Мама жизнерадостно вытаскивала тебя из-под скамейки, куда ты от Деда Мороза пряталась. – Чего ты боишься?
   Тут ты вылезла из-под скамейки и сформулировала:
   – Я боюсь Деда Мороза.
   Мама стала уговаривать тебя пойти потанцевать с детьми. И надо сказать, что ты очень любила танцы, не меньше, чем любишь теперь. Ты могла два часа подряд танцевать под музыку из мультика про Шрека, пытаясь подражать движениям мультяшных героев.
   – Варенька, пойди потанцуй с детишками.
   – Нет, – ты отвечала серьезно и четко. – Я не пойду, я не такая.
   Теперь я думаю, что вполне ведь можно было расспросить тебя о том, какая ты и почему танцевать одной под музыку из мультика тебе можно, а танцевать с другими детьми под «В лесу родилась елочка» нельзя. Может быть, дело не в музыке и не в детях?
   Теперь уже, конечно, мы ни за что не узнаем, какая у нас дочь, потому что не спросили вовремя и верный ответ забыт. Вместо того чтобы попытаться выяснить, как ты устроила бы елку, если бы умела устраивать елки, мы решили, что ты растешь дикой, и потащили тебя в клуб ОГИ.
   Ты, наверное, не помнишь клуб ОГИ? В начале двухтысячных это было модное среди московской интеллигенции место. В клубе ОГИ были елка, праздничные гирлянды, угощения, подарки и Дед Мороз со Снегурочкой. Это все тебе не понравилось. Ты потрогала гирлянды и спросила, можно ли унести их домой. Унести было нельзя. Тогда ты спросила, можно ли гирлянды снять и надеть на шею. Одну гирлянду мы сняли, и ты оделась в нее. Праздник был хороший, на мой взгляд. Детям показывали кукольный спектакль. Потом детей просили подойти к Деду Морозу, прочесть стихотворение или спеть песенку и получить за свое выступление подарок.
   И тебе хотелось подарок. Ты знала много стихов и очень любила страшным голосом петь песню «В траве сидел кузнечик» так, будто песня эта – военный марш, а ты – полк солдат, только что вышедших из расположения части и не думающих о том, что переход будет долгим, что надо экономить силы и не надо так орать. Но на елке в клубе ОГИ тебе почему-то отчетливо не хотелось ни петь, ни читать стихов. И мы опять не спросили почему.
   Но тебе очень хотелось подарок. Ты подошла к Деду Морозу, стараясь не смотреть на него, и очень быстро исполнила несколько акробатических кульбитов, которым научилась во время занятий с мамой динамической гимнастикой. Дети вокруг зааплодировали, Дед Мороз умилился и вручил тебе подарок.
   Подарком ты интересовалась секунд тридцать. Потом взяла меня за руку и сказала:
   – Пойдем.
   Ты, наверное, не помнишь, но в клубе ОГИ был книжный магазин. Ты пришла туда, взглянула мельком на полку с детскими книжками и велела купить тебе книжку. Ты сама ее выбрала, раздумывая не больше секунды. А я потом тщательно просмотрел все книги на полках и подумал, что ты выбрала лучшую.
   И главное – я запомнил тебя в этот момент. Ты замерла на миг среди книжных полок и сосредоточенно смотрела как бы на все книжки сразу.

3

   Примерно в этом же возрасте ты придумала новый способ рисовать. То есть ты и прежде любила рисовать, но прежде ты мазала красками разноцветные пятна на листе. Предпочитала гуашь, потому что гуашь ярче. Рисовала змей и драконов, красных и черных. И я думаю, черную и красную краски ты предпочитала оттого, что они самые интенсивные.
   Теперь концепция поменялась. Ты стала рисовать простой шариковой ручкой на простом листе писчей бумаги. Тебя не волновали больше краски и интенсивность цвета, потому что ты придумала новый способ рисовать. Ты рисовала шариковой ручкой какую-нибудь загогулину, невразумительное существо, напоминавшее собачку, змею, бегемота или инфузорию-туфельку, потом откладывала листок с рисунком в сторону, хлопала по листку ладошкой и говорила громко:
   – Живи!
   Так произносят заклинания. Я пробовал спрашивать тебя, правда ли оживают твои инфузории-туфельки, если хлопнуть их ладошкой и крикнуть им «живи». Но ты уже тогда не слишком утруждала себя ответами на мои вопросы. Ты придумала новый способ рисовать и сразу усовершенствовала его в том смысле, что можно же рисовать не одну инфузорию на листке, а много инфузорий, чтобы потом хлопнуть по листку ладошкой и вдохнуть душу во всех инфузорий сразу:
   – Живите!
   И как-то раз в разгар твоего увлечения одушевлением неодушевленного мы поехали с тобой в магазин. Ну просто поехали в супермаркет купить еды и взяли с собой тебя, посулив тебе в подарок какую-нибудь игрушку. В супермаркете ты немедленно залезла в тележку для продуктов и стала в этой тележке ездить. Бывают, конечно, тележки со специальным вмонтированным сиденьем для ребенка, но ты была довольно уже длинная девочка, ты не поместилась бы на детском сиденье в тележке, и поэтому ты залезла внутрь, куда складывают продукты. Мама складывала продукты, и тебе оставалось все меньше места. Когда продуктов была уже целая гора, а тебе приходилось ютиться в уголочке тележки под горой продуктов, ты сказала:
   – Вы так любите покупки, что мне скоро не будет места.
   Тогда я вытащил тебя из тележки, взял за руку и повел в отдел игрушек. Первым делом ты увидела паззл с драконом. Ты очень любила драконов и потому сразу сказала:
   – Мне нужен паззл с драконом.
   Беда была только в том, что на паззле этом изображался не просто вполне впечатляющий, надо сказать, дракон, но еще верхом на драконе – какая-то грудастая баба в металлическом бикини.
   – Варенька, – взмолился я, – я бы купил тебе, конечно, паззл с драконом, но видишь, на драконе верхом сидит какая-то тетка.
   – Не вижу, – спокойно констатировала ты, – я вижу только дракона, и мне очень нужен дракон.
   Я купил тебе дракона, ибо почему же не купить, если девочка не видит на драконе верхом бабу в металлическом бикини. Нельзя же ведь исключать, что это просто мне повсюду мерещатся в металлических бикини бабы, и тогда это мои проблемы, а девочка ни при чем.
   Получив паззл и справедливо заметив, что паззл нельзя считать игрушкой, ты отправилась выбирать игрушку. Ты не любила миленьких плюшевых мишек. Ты любила почему-то змей, драконов, червяков, лягушек, ящериц, крокодилов и прочую ужасную живность, от одного вида которой твоя няня нет-нет да и падала в обморок. Я даже думаю, что многие девочки любят драконов, червяков и змей, но беда в том, что никто не дарит девочкам змей, а все норовят подарить куклу Барби. Я думаю, получив в подарок десятую Барби подряд, многие девочки смиряются с тем, что змею им никто никогда не подарит, и начинают любить, что подарили, – то есть куклу Барби. По принципу «стерпится – слюбится», как взрослые женщины приучаются любить не того мужчину, который на самом деле нравится, а того, который взял в жены.
   Но ты сама выбирала себе подарки. И на этот раз ты выбрала пластмассового носорога, достаточно пупырчатого и достаточно зеленого, чтобы смахивать на рептилию. Пока я платил за носорога и паззл, носорог, повинуясь твоей руке, стал уже расхаживать по магазинным полкам, бодать рогом кукол, хулиганить и придумывать себе имя. Потом носорог пробежался по полу, несмотря на то что я просил тебя не ползать тут со своим носорогом, где все ходят в ботинках.
   А потом ты увидела динозавра. Динозавр был еще более пупырчатый, чем носорог, и еще больше смахивал на рептилию.
   – Я хочу динозавра, – сказала ты и не стала слушать моих увещеваний, что, дескать, не можем же мы скупить весь игрушечный магазин.
   – Тогда оставь носорога, – взмолился я.
   – Носорога оставить нельзя, он уже живой, у него уже даже имя есть Носогргргр.
   От покупки динозавра меня спасла продавщица. Она показала тебе, что динозавр заводной. И ты немедленно потеряла интерес к игрушке, которая оживает не по-настоящему, то есть усилием твоей фантазии, а всего лишь благодаря встроенной в живот пружинке.

4

   А потом ты заболела. Господи, как же ты заболела! Ты заболела так, как, может быть, старший твой брат Вася болел в далеком детстве, а сама ты не болела еще никогда. Доктор сказала, что это желудочный грипп. Четверо суток у тебя была температура под сорок градусов, и температуру эту нельзя было сбить никакими жаропонижающими лекарствами. И еще рвота. Главное – рвота. Доктор говорила, что у тебя опасное обезвоживание, и рекомендовала перевезти тебя с дачи, где мы жили тогда постоянно, в Москву, чтобы «в случае чего «Скорая» успела приехать». Ужас! Доктор говорила: девочку надо отвезти в больницу и положить под капельницу, но ни одна больница не положит ее никуда, кроме инфекционного отделения, а в инфекционном отделении можно нахвататься таких болезней, что не стоит даже думать о них. Доктор велела нам выпаивать тебя. Каждые две минуты заливать тебе десертной ложечкой в рот соленую жидкость, днем и ночью, не останавливаясь. Мы переехали в город. Мы менялись у твоей постели: мама, я, бабушка, дедушка, няня. Ты лежала между сном и обмороком, а мы четверо суток поили тебя с десертной ложечки соленой жидкостью, мотались по аптекам, звонили врачу. И только пятнадцатилетний брат Вася не принимал никакого участия в мистерии врачевания и, чтобы не мешаться под ногами, сидел тихонько в своей комнате и играл в компьютерную игру «Моровинд» – магия всякая, знаешь ли, в компьютере, волшебные приключения в волшебной стране.
   На пятый день тебе стало легче, и мы решили переехать обратно на дачу. Бабушка и дедушка остались в городе отсыпаться, а мы с мамой взяли детей, то есть вас с Васей, и уехали. Нам тоже очень хотелось спать, и каждый старался препоручить выздоравливающую тебя другому, уйти потихоньку в дальнюю комнату и вздремнуть хоть полчаса. Тут-то нам и пригодился Вася. Когда Морфей совсем уже стал одерживать над нами верх, мы попросили Васю поиграть часок с младшей сестрой. И вы стали играть в прятки.
   Вы трогательнейшим образом смотрелись вместе. Ты, которая совсем ничего не ела четверо суток, так исхудала, что стала похожа на паучка-водомерку или на одуванчик – рыжая лохматая голова на тоненьком стебелечке. А Вася – огромный человек ростом под два метра, шире меня вдвое и с ногами сорок пятого размера. В пятнадцать лет он был почти такой же большой, как сейчас, в двадцать четыре. Вы смотрелись как два абсолютно сказочных персонажа – Дюймовочка и Великан.
   Вы играли в мансарде. Я дремал в комнате на первом этаже и слышал сквозь сон страшный Васин топот «бум-бум-бум» и басовитый Васин голос:
   – Где же Варя? В комоде нет, за комодом нет, под кроватью нет. Где же Варя!
   Игра продолжалась минут сорок, так что от этого «бум-бум-бум» и «где же Варя!» у меня стала опухать голова. Я встал и побрел в мансарду попросить вас играть в какую-нибудь не столь шумную игру. Поднялся по лестнице, вошел в детскую, увидел вас, и тут только до меня дошло, что это за игра, которую вы называли прятками. На кровати лежало сбитое в кучу одеяло, и под одеялом с головой пряталась ты. Там у тебя под одеялом были игрушечные гусли, и ты тихонечко тренькала на гуслях из глубин одеяла, словно бы звала.
   А Вася не ходил по комнате и не искал тебя в комоде и под комодом. Вася сидел на полу рядом с кроватью, стучал кулаком по полу, имитируя звук шагов, и причитал:
   – Где же Варя! В комоде нет, под комодом нет. Крокодил, – обращался Вася к игрушечному крокодилу, – ты не видел Варю?
   О господи, я читал это в «Сказке о мертвой царевне». «Ветер-ветер, ты могуч, ты гоняешь стаи туч… не видал ли где на свете ты царевны молодой?» Вы думали, что играете в прятки, а на самом деле играли в древнюю, как мир, сказку, легенду, миф про то, как один человек идет возвращать другого с того света.
   – Игрушечные бегемоты, вы не видели Варю? – басил Вася, сидя на полу рядом с кроватью и слушая тихое треньканье гуслей из-под одеяла. – Нет, не видели, – отвечал сам себе Вася от имени игрушечных бегемотов.
   Так Изида искала Озириса, Орфей – Эвридику. Так девочка в мультике говорила: «Здравствуй, серый ежик, не видал ли ты, куда гуси-лебеди понесли моего братца?»
   – Слон, ты не знаешь, где Варя? – спрашивал Вася игрушечного слона. И сам за слона отвечал: – Знаю, она под одеялом. Слышишь, откуда играют гусли.
   Из-под одеяла показывалась твоя рука, девочка, Вася брал своей огромной ладонью твою маленькую ладошку, и тут одеяло откидывалось, или, лучше сказать, разверзалось, и ты выходила наружу, смеясь, как смеялся Гильгамеш, покидая подземное царство.
   Я спросил:
   – Что это за игра?
   – Прятки, – Вася пожал плечами. – Только мне лень ходить.
   – Прятки, – подтвердила ты. – Я прячусь под одеялом, а Вася меня ищет.
   И вот я запомнил тебя такой: беспечная рыжая голова на тоненьком стебелечке тела.

5

   Потом растаял снег, у нас в саду появились черные волосатые гусеницы. У тебя был праздник каждый день. Ты сама просыпалась утром, чистила быстро зубы и быстро завтракала, лишь бы поскорее пойти гулять в саду и собирать гусениц. Ты очень любила гусениц. Ты вообще любила всех зверей, которых принято не любить: лягушек, змей, червяков. Из любимых игрушек у тебя был плюшевый червяк и плюшевая змея. А еще у тебя была няня по прозвищу Мимика, искренне любившая тебя и потому баловавшая еще больше, чем баловали все остальные. При этом няня наша панически боялась змей. И это обстоятельство вдохновляло тебя подходить к няне скромно, лепетать что-то трогательное и в последний момент, когда няня нагнется поцеловать рыжие твои вихры, выхватить из-за спины плюшевую змею и победно прокричать:
   – Посмотри, какая красивая змея! Обними ее!
   – Ни за что, Варя! – кричала няня из обморока.
   – Тогда поцелуй ее, у нее красивый красный язычок!
   – Лучше я поцелую дементора, чем змею, – отвечала няня, начитавшаяся по наущению старшего твоего брата Васи книжек про Гарри Поттера.
   – А ты представь себе, – нежно говорила ты, – что это не змея, а просто червяк.
   Тебе ничего не стоит поцеловать червяка, как, впрочем, лягушку или мышь. Когда наша собака поймала однажды в саду мышь, ты подбежала к собаке, отняла мышь, отнесла к забору, отпустила за забор и гордо рассказывала потом, как спасла красивую мышку.
   – Варя, не трогай ничего своими мышиными руками! – кричала няня.
   Но поздно, у тебя уже были полные руки черных волосатых гусениц. Гусеницы жили у нас в доме. Вернее, жили до тех пор, пока кто-то не объяснил тебе, что гусеницы превращаются в бабочек. Однажды вечером я пришел домой и спросил, где твои гусеницы.
   – Варя, где твои гусеницы?
   – Я их убила.
   Честно говоря, я был слегка ошарашен таким ответом, прозвучавшим из уст трехлетней девочки:
   – Как убила? Зачем убила? Это же были твои любимые гусеницы!
   – Ну просто убила, потому что гусеницы, когда умирают, превращаются в бабочек.
   – Боюсь, что ты ошибаешься, Варенька. Убивать нельзя!
   – А ты не бойся ничего, папочка. Они оживут.
   На следующее утро мы выглянули в окно и увидели, что сад полон бабочек. Ты ликовала. Ты заставила няню сшить сачок из москитной сетки. Я предлагал было сачок купить, но ты сказала, что в магазинах продаются ненастоящие сачки для бабочек, а настоящие сачки надо шить. Откуда ты это взяла? Когда няня сшила тебе сачок, ты побежала на улицу и принялась ловить бабочек. Только сачок оказался не нужен. Я помню, давным-давно было у меня такое лето, что мотыльки сами садились мне на руки. Было вообще очень странное лето в Москве, кажется, в середине 1980-х годов. Нашествие мотыльков. На Пушкинской площади, я помню, мотыльков было столько, что они, закружившись у фонарей и разбившись о фонари, валялись на асфальте и хрустели под ногами прохожих. И в тот же год все лето стоило мне протянуть руку, как на ладонь садился мотылек. Я, наверное, был очень хорошим человеком в то лето, или я не знаю. То есть я не знаю, каким нужно быть человеком, чтобы на ладонь тебе садились мотыльки, но знаю, что ты – именно такой человек. По крайней мере была таким человеком в три года.
   Ты ловила бабочек руками. Подбегала к летящей над травой бабочке, протягивала руку, и бабочка ловилась. Ты ловила бабочек руками быстрее, чем няня сачком. Ты наловила их пару десятков и принесла домой, как приносят цветы. И отпустила в доме. Ты говорила:
   – Папа, как красиво! В моем доме полно бабочек!
   Бабочки летали по комнатам, сидели на шторах. Время от времени кошка Мошка подстерегала одну из бабочек, ловила ее и ела. Почему-то тебе не приходило в голову отнимать у кошки придушенных бабочек, как отнимала ты у собаки придушенную мышь. Я думаю, в те времена ты и кошка по-своему как-то представляли себе жизнь мотыльков и вообще жизнь.
   Я каждый день видел, как ты пеленала кошку и укладывала спать. Пеленала туго. Кошка немного выла, когда ее пеленали, но не кусалась и не убегала. У кошки были существенные резоны позволять тебе мучить себя. У бабочек, полагаю, были существенные резоны позволять тебе мучить себя до смерти. Ну конечно же, каждый вечер я читал тебе лекции о хорошем отношении к животным. Но животным было наплевать на мои лекции. Иначе кошка не приходила бы к тебе играть, а мотыльки не садились бы тебе на ладони.
   И знаешь что, чем больше проходит времени, тем лучше я понимаю тогдашних твоих мотыльков.

6

   Если ты не ловила гусениц прямо с утра, то мы катались на велосипеде. С тех пор как я купил тебе специальное детское кресло, цепляющееся к багажнику, ежедневные мои занятия спортом стали трепетны. Поутру, увидев меня в спортивных штанах, ты говорила:
   – Папа, ты уезжаешь? Навсегда? Возьми меня с собой. Я очень быстро оденусь. Я даже причешусь и почищу зубы.
   Когда мы выходили с тобой на улицу и понятно уже было, что отменить велосипедную прогулку невозможно, ты говорила:
   – А перчатки-то я и не надену!
   – У тебя замерзнут ручки.
   – Ничего, я ручками тебя обниму, и они не замерзнут.
   Руки у тебя замерзали минуты через две после начала прогулки, и, сидя у меня за спиной, ты засовывала мне руки под свитер и прижималась щекой к моей спине.
   – Тебе приятно, какие у меня холодные ручки? Волшебница Бастинда (из мультика «Волшебник Изумрудного города») боялась воды, потому что, наверное, была сделана из мыла. А я не боюсь воды, потому что я сделана из нежности.
   – Варя, прекрати! Иначе ты совсем закружишь мне голову, мы упадем с велосипеда и больно ударимся.
   – И нас замажут зеленкой.
   Минуту ты молчала, мы ехали по лесу, а по краям дороги росли цветы мать-и-мачехи.
   – Папа, мне скучно просто так ехать по лесу и даже не собирать цветы. Расскажи мне, как я ходила в цирк.
   И я рассказывал тебе в сотый раз. Как в нашу деревню приезжал маленький цирк зверей. Как я был занят, и на представление ты ходила с мамой. Как я понятия не имею, что там происходило, но все равно расскажу.
   Доподлинно я знал только, что на представлении этом ты боялась медведя и держала в руках живого удава. Все остальные сведения о цирковом представлении почерпнуты были мною из твоих же рассказов. Чтобы я рассказывал тебе про цирк во время велосипедных прогулок, ты до этого сама рассказывала мне про цирк. По вечерам в детской комнате, сидя на ковре и показывая при помощи игрушечных своих зверей, как выступали звери цирковые.
   – Вот выходит обезьяна. – Ты хватала игрушечную обезьяну. – Она такая ободранная и несчастная. Она хочет сделать сальто, но не может. – Ты подбрасывала игрушечную обезьяну вверх, и та неуклюже шлепалась на ковер. – Потом я боюсь медведя. – Ты прижимала кулачки к груди и дрожала. – Потом выходит медведь. Он совсем не страшный. Он ободранный и несчастный. – Ты хватала игрушечного медведя. – Медведь пытается танцевать, но у него совсем не получается.
   – Варя, – спрашивал я, – зачем же эти звери выходят выступать на публику, если они ничего не умеют – ни крутить сальто, ни танцевать?
   – Они выходят, папочка, чтобы их пожалели, – с этими словами ты обнимала игрушечного медведя и гладила его по голове. – Когда медведь не смог танцевать и пошел домой, ему было очень больно идти по асфальту.
   – Варя, прекрати давить из меня слезу. Расскажи лучше про удава.
   Рассказ про удава ты исполняла таинственным шепотом:
   – Я держала в руках живого удава.
   – Удав тоже был ободранный и ничего не умел делать?
   – Нет! – шептала ты. – Удав был огромный и сильный. И он очень хорошо умел… – драматическая пауза, – кусать всех своими острыми зубами!
   – Почему же он тебя не укусил?
   – Ему сделали укол. – С таинственного шепота ты переходила вдруг на небрежный бытовой тон, каким даются обычно пояснения бабушке об общем принципе работы кофемолки или мясорубки или о правилах пользования горшком: – Ну ему просто сделали специальный укол в голову, чтоб он не укусил меня и я могла подержать его в руках.