Недавняя буря намела на глетчер до двух футов [61 см] рыхлого пушистого снега, который скрыл от наших глаз все ледопады. Но и не видя, мы хорошо их ощутили, как только оказались среди трещин. В течение дня выпадали такие часы, когда мы, выбравшись с одного участка трещин, тут же попадали на другой. Выручала неизменно альпийская веревка, и падение в трещину больше всего было неприятно тем, что рыхлый снег проникал в одежду и к концу дня мы промокли с головы до ног. Я приведу выдержку из моего дневника, дающую довольно полное представление о первых шагах исследователей в новом краю, когда теплая летняя погода иногда позволяет обходиться без лыж:
   "Абботт, Браунинг и я вышли из лагеря в 8.30 утра и пересекли открытый нами ледник по направлению к его северной морене. Вскоре мы очутились среди ледопадов, но еще несколько сот ярдов все же продолжали двигаться вперед, надеясь их миновать. Идти, однако, было настолько трудно, что пришлось от этого намерения отказаться. Мы связались и перешли на ледник, равномерно покрытый на этом участке двумя футами [62 см] снега. Не прошли мы и пятидесяти ярдов [45,8 м], как снова наткнулись на ледопад под снегом. Я четыре раза проваливался в трещины, и в каждой находился по несколько минут".
   Так мы с четверть часа блуждали среди трещин, но ни на шаг не продвинулись вперед. Хотя все они были засыпаны снегом, он нигде не образовывал надежного моста, и то один из нас, то другой застревал по самую шею. Поэтому мы вернулись к морене и оказались на несколько ярдов выше, чем вначале. Я ни разу не упал в трещину глубоко - товарищи все время были начеку и, прежде чем мои плечи успевали исчезнуть, вытаскивали меня и волочили ярд, другой по снегу. В первой трещине, куда я попал, безусловно, самой опасной, мое тело приняло почему-то положение затонувшего шеста, и пока я в ней находился, мне все время казалось, что снег засыпается за шиворот моей куртки и выходит из ботинок. Трещин было очень много, в ширину они достигали от трех до семи футов [0,92-2,14 м]. И все они полностью скрывались под снегом, так что их никак не удавалось избежать.
   Затем мы пошли по морене, пока она через полмили [805 км] не кончилась. Пришлось надеть кошки, так как угол подъема быстро возрастал, под ногами же теперь был чистый лед - ветер с ледника унес весь снег. Ветер и сейчас дул, не переставая ни на минуту, вплоть до нашего возвращения к этому месту десять часов спустя, и ничуть не способствовал хорошему самочувствию. Придерживаясь края ледника, где мы чувствовали себя увереннее, благополучно миновали устья двух сильно заснеженных боковых глетчеров. Но через одну или две мили [1,6-3,2 км] подъем стал еще круче, появились трещины, и мы с трудом преодолевали крутизну, борясь с сильным ветром.
   Здесь ледник сделал второй по счету поворот, открывший нам и пройденный путь, и предстоящий подъем. Мы остановились на несколько минут и огляделись. Поворот и последующие очертания ледника напоминали оружие австралийских аборигенов - бумеранг, и мы так его и назвали. Перед нами предстала величественная картина: сравнительно узкий Бумеранг, имевший в ширину одну или две мили [1,6-3,2 км], окружали высокие обрывистые скалы, которые по обеим его сторонам кое-где разрывались ледничками, впадавшими в главный глетчер. Стена, вдоль подножия которой мы передвигались, была сложена массивным темно-желтым гранитом и заканчивалась по краям крутыми осыпями того же происхождения. Дальше к югу, судя по более темному цвету и слоистой структуре каменных пород, преобладали гнейс и кристаллический сланец.
   После ледопадов у подножия ледника первое время нам попадались горизонтальные трещины, но впереди лед вздыбливался длинными волнами, и каждый такой купол был изрезан широкими трещинами, правда перекрытыми снежными мостами, которые издали казались небольшими впадинами. Тут-то и началась самая трудная за весь день работа, так как мы вышли на снежные наносы с толстым настом, в которых вязли сначала по колено, а позднее, на склоне, и по самое бедро.
   Я уверен, что, будь у нас с собой сани, мы смогли бы обойти самые опасные трещины, тем более что над наиболее крупными висели надежные снежные мосты, но глубокий снег с настом безусловно является серьезным препятствием для передвижения на санях. Кемпбеллу я так и доложил: Бумеранг, насколько я мог охватить его глазом, вполне проходим для саней, но при нынешней снеговой обстановке потребуется неделя, чтобы его пройти. Однако даже с наивысшей достигнутой нами точки я не смог разглядеть, впадает ли он над ледопадами в ледник Мельбурн.
   На следующей миле мы пересекли несколько трещин шириной от 10 до 20 футов [3,1-6,1 м], но они были так хорошо перекрыты снежными мостами, что мы только один раз провалились, около наветренного края, и тут же выбрались.
   После того как мы, продвигаясь все медленнее, прошли еще около двух миль [3,2 км], я понял, что за день нам не дойти до конца ледника. По крутому снежному склону поднялись на крупную осыпь из гнейса и кристаллического сланца, а оттуда на гранитную скалу, с вершины которой я надеялся обозреть окрестности на некотором расстоянии. Подъем был трудный, так как около скал мы вышли на крутой ледяной склон, присыпанный рыхлым снегом, и скатились с него так же быстро, как взошли, но с помощью кошек и ледорубов в конце концов одолели его. Открывшийся вид щедро вознаградил нас за все усилия.
   Путь отсюда до вершины гранитной скалы был немного лучше, хотя мы карабкались вверх медленно, с трудом, рискуя каждую минуту провалиться между глыбами гранита и сломать себе руку или ногу. С вершины открывался великолепный обзор во все стороны, кроме северной, которая как раз интересовала нас больше всего. В этом направлении перспективу загораживала другая гора, повыше, и я прикинул, что у нас хватит времени спуститься по заснеженному склону и подняться на соседнюю вершину. Мы остановились на пять минут - отдохнуть, сделать несколько снимков и сполоснуть рот водой из выемок в камнях, а затем взошли наверх. Высота над лагерем 3680 футов [1122,4 м]. И здесь обзору на север мешала еще одна снежная вершина, но стрелка часов уже переваливала за 5, пора было возвращаться домой.
   Спускались мы довольно резво - ведь каждое падение только ускоряло продвижение к цели, - задерживала лишь судорога, сводившая мне ноги из-за того, что перед каждым шагом мне приходилось высоко задирать ногу и проламывать наст. Время от времени я уступал Абботту место впереди идущего, но через несколько минут боль проходила и я сменял его. Идти по нашим следам было бы не легче, так как ветер забил их смерзшимся снегом и они служили только указателями пути.
   Дорога обратно отличалась от восхождения лишь тем, что мы без конца проваливались в мелкие трещины. Таких происшествий за день было несколько десятков. В лагерь мы пришли около половины десятого вечера. За тринадцать часов отсутствия мы съели только по сухарю и плитке шоколада и принесли с собой аппетит, достойный пройденного расстояния. Пока нас не было, Кемпбелл с Левиком и Дикасоном взошли на склон ледника около лагеря. По их словам, сани не протащить через ледопады в верховьях ледника Кемпбелла. Взвесив все виденное за день, мы пришли к выводу, что наиболее целесообразным для нашей партии будет исследование ледников между лагерем и горой Нансен. На следующий день мы сняли лагерь и, разделившись на два отряда, снова отправились к низовьям ледника Кемпбелла. Левик с двумя помощниками обследовал его восточную часть, Кемпбелл, Дикасон и я - западную.
   И вот тут дала о себе знать снежная слепота - одно из немногих зол летних санных походов. Еще до выхода из лагеря кое у кого глаза воспалились, а через полтора часа хода я вообще перестал видеть и брел, держась одной рукой за главную постромку. Все же мы сумели закончить дневной переход, но на вечернем биваке зрение отказало и Кемпбеллу, так что ни он, ни я не могли взять кружку с пеммиканом или какао. Дикасон, ухитрившийся приготовить обед, хотя тоже ослеп на один глаз, закапал нам в глаза хемисену, окропив одновременно и лица, после чего и он ослеп окончательно. Пришлось целые сутки отлеживаться в лагере, пока не пришли в себя. Снежная слепота причиняет острую боль. Пожалуй, за два года, проведенных тогда в Антарктике, самыми неприятными были эти сутки.
   Двадцать четвертого мы пришли на мыс Заструги, южную оконечность западной стены ледника Кемпбелла, поставили палатку и, вооружившись терпением, стали ждать Левика с его партией. Но времени даром не теряли Кемпбелл продолжал делать съемку, а я занимался своей геологией.
   Наступило 27-е число, Левик все не приходил, хотя сигнал бедствия не был поднят - с вершины мыса Заструги мы хорошо видели его лагерь. Кемпбелл решил больше не ждать, мы уложились и пошли дальше на север, к двум ледникам, которые собирались осмотреть в ближайшие два дня. С западного ледника, который Кемпбелл назвал Пристли, отходили две морены, на много миль тянувшиеся строго параллельно и на равном расстоянии друг от друга точь-в-точь как железнодорожные рельсы. Они-то и были нашей первой целью. Ночевали мы уже на западной морене, и в первый же вечер Кемпбелл - недаром он утром надел рубашку задом наперед - нашел образцы ископаемого угля, которые явились самой важной нашей находкой [76].
   На следующий день мы пересекли две морены, сложенные из гнейса, кристаллического сланца и гранита, и перешли на внутреннюю морену другого ледника, которому дали наименование Корнер. Поставили палатку у ручья, выводившего талую воду с морены, и провели здесь три насыщенных дня, исследуя ледник Корнер и скалы на нем. Морена ледника Корнер имеет большое сходство с моренами на берегу пролива Мак-Мёрдо: так же как и те, она испещрена многочисленными озерами и озерцами. Некоторые, самые маленькие, к моменту нашего прихода уже вскрылись ото льда. Ручей, около которого мы стали лагерем, был неширок - всего несколько футов в ширину, - но несся очень быстро и прорыл русло, уходившее близ лагеря на два-три фута [61-92 см] вглубь. Странным образом он тек не вниз по леднику, а вверх, над нашей палаткой уходил под лед и исчезал совсем. Он, должно быть, каждое лето уносит с ледника большое количество воды, часть ее в низовьях ледника снова превращается в лед, а часть - и значительная - по подледным каналам прорывается к морю и вливается в него около залива Терра-Нова. Это подтверждается отложениями пресноводного льда в припае, которые мы не раз наблюдали. Да и не только этим - позднее мы своими глазами видели милях в тридцати [48,3 км] от лагеря ручей, вытекающий из отверстия на ледяном утесе.
   Из лагеря мы предприняли небольшую вылазку к склону горы, разделяющей ледники. Путь неожиданно преградило крутое эрозионное ущелье, которое прорыл другой узкий ручей, бегущий на глубине 100 футов [30,5 м] по его дну. Кемпбелл установил теодолит над ущельем, я же, оставив сани, спустился туда, заснял само ущелье, ручей, а затем вылез на вершину горы и осмотрелся. Ледник Пристли в нескольких милях от ручья резко сворачивал на запад и терялся из виду за своей же западной стеной. Как видно из фотографий, ледник разбит довольно регулярными поперечными трещинами, возникающими, очевидно, из-за того, что в конце долины ледник переваливает через поднятие [так].
   Ледник заслуживал более тщательного изучения, но без троих наших товарищей мы не могли сделать несколько связок, а лезть на лед без веревки было бы чистым безумием. Самое плохое было то, что поверхность ледника изобиловала скрытыми трещинами и не раз, подбирая образцы, я вдруг чувствовал, что почва уходит у меня из-под ног, и если я не проваливался глубоко, то лишь благодаря тому, что, широко раскинув руки, цеплялся ими за края трещины или за уцелевшие части снежного моста.
   Тридцать первого мы снова перебрались на морену ледника Пристли и стали лагерем. В этот и последующий дни было найдено большинство образцов ископаемого угля и отпечаток древесного ствола. Подобные находки нашей и других экспедиций не оставляют сомнений в том, что в прошлом история Антарктики знала по крайней мере несколько периодов, когда ее климат был намного мягче климата современной Англии. Эти трофеи бесспорно принадлежат к наиболее важным геологическим результатам, полученным экспедицией. С другой стороны, мы добыли и противоположные доказательства, также не вызывающие никаких сомнений: некогда лед занимал значительно бульшую площадь, чем сейчас.
   В тот же день подошел Левик с партией. Он неправильно истолковал указания Кемпбелла, и в то время как мы ждали его, он ждал нас в лагере Кэнви, который был нам виден. Когда мы снялись с места, он понял, что произошла ошибка, отправился вслед за нами, но в миле [1,6 км] от мыса Заструги попал на участок трещин и был вынужден заночевать. Трещины эти, порождаемые различием давлений в ледниках Кемпбелла и Пристли, закрытые сверху снегом, были и в самом деле очень опасны. Снежный мост над одной из них проломился под санями, и люди не увидели под ногами дна, а "только огромные кристаллы льда, торчащие в глубине". Перебравшись благополучно через трещину, партия испытала такое же чувство, какое, наверное, испытывает слон, которому удалось вытащить ногу из западни, расставленной африканскими охотниками.
   Они с трудом нашли место, свободное от трещин, для палатки, а когда поставили ее, Левик воткнул вокруг лагеря несколько лыжных палок и запретил всем покидать его пределы. Утром они выбрались из района трещин и вышли на твердую почву. Когда мы их заметили и окликнули, они направлялись на ледник Корнер.
   Первого и второго февраля мы продолжали искать на морене образцы ископаемого угля. Набрав их, сколько было в наших силах унести, мы дошли небольшими переходами до мыса Заструги и там переночевали. В последние две недели погода все время благоприятствовала нам, мы загорели, бороды у всех отросли. Весной и зимой путешественники стараются подстригать бороды покороче, иначе влага от дыхания примерзает вместе с волосами к шерстяному шлему и после дневного перехода его приходится оттаивать, прежде чем снять. Случалось, что участник похода так спешил приняться за свой суп, что, пренебрегши этой предосторожностью, закрывал глаза и решительным жестом сдирал шлем с головы вместе со значительной частью бороды, нанося большой ущерб своей внешности.
   Наша партия воспользовалась преимуществами хорошей погоды и отрастила пять прекрасных бород, один только Абботт щеголял несколькими волосками, напоминавшими ему, по его словам, встречу футбольных команд.
   Пятого февраля на Кемпбелла снова напала снежная слепота. Решили день переждать, тем более что мне очень хотелось осмотреть остров, находящийся немного в стороне от нашего маршрута. Кемпбелл остался в лагере, а мы с Дикасоном прошлись по острову.
   Нам повезло, день выдался урожайный, в частности, мы обнаружили очень много лишайников, которые процветали здесь, как нигде. Мы даже решили назвать этот клочок земли островом Веджетейшен [77].
   Назавтра Кемпбеллу стало лучше, мы пошли дальше и благополучно дотащили сани до склада на морене. В наше отсутствие никого на складе не было, записки от Дебен-хэма мы, естественно, не нашли.
   ГЛАВА XV
   В ОЖИДАНИИ "ТЕРРА-НОВЫ"
   На северных возвышенностях. - Кладбище тюленей. - Вылазка на юг. Ветер с плато. - Морские раковины высоко над морем. - Буря удерживает нас в палатках. - Починка порванных палаток в трудных условиях. - Две недели одноразового питания. - Снова буря и снова неприятности. - Первый убитый тюлень. - Я ведаю продуктами. - И снова буря. - Мы переносим лагерь и начинаем готовиться к зиме
   [Map_2.gif].
   Седьмого февраля Кемпбелл, Абботт, Дикасон и я пошли знакомиться с островом - впоследствии мы назвали его Инекспрессибл [78], - у берега которого находилось Убежище Эванс. В этот же день мы убили тюленя, освежевали его и таким образом пополнили наши скудные запасы.
   Самая северная из бухточек, образующих Убежище Эванс, прижимается к пляжу из огромных гранитных валунов, отполированных морем до округлости. Круглые эти скалки возвышаются до 50 футов [15,3 м] над морем и служат бесспорным свидетельством того, что перед нами поднятый пляж, то есть участок суши, поднявшийся сравнительно недавно. Пляж постепенно спускается до уровня моря и ниже, бухта во внутренней части очень мелкая. По всей длине она обрамлена абсолютно ровной ледяной платформой, достигающей в самом широком месте 200 ярдов [183 м]. Эта так называемая приливо-отливная платформа находится между отметками малой и полной воды и образуется в холодное время года. К моменту нашего возвращения ледяной покров платформы под воздействием солнечных лучей стал рыхлым и ноздреватым. На пляже бросалось в глаза изобилие сухих морских водорослей, лежавших выше обычной отметки воды и скорее всего принесенных сильным восточным штормом, взбаламутившим воды бухты. Водоросли впоследствии сыграли очень важную роль в нашем благоустройстве на зиму.
   Впервые поднявшись на пригорки за пляжем, я сразу заметил множество тюленей, нежившихся под солнцем на припае и даже на скалах. Они находились здесь еще несколько дней, до первой настоящей осенней бури, которая заставила их покинуть берег. Наверное, прежде всего именно из-за присутствия тюленей мы оказались столь беспечны, что не делали запасов в предвидении возможной зимовки, а когда спохватились, было уже поздно, тюленей осталось очень мало. Правда, Кемпбеллом руководило и нежелание убивать животных в больших количествах, пока мы не будем совершенно уверены в том, что нас ждет зимовка в этом краю. Похвальное нежелание, но вряд ли оно впредь определит поступки любого из нас при малейшей угрозе зимовья в сходных условиях. В это время года тюлени Уэдделла всегда скапливаются большими стадами на мелководьях и в длинных узких бухтах, врезающихся в прибрежные ледники, так как только близ берегов они могут спастись от своего смертельного врага - косатки. Зимой они живут в безопасности на участках моря с устойчивым ледяным покровом, но уже в конце весны собираются для спаривания на залежках, расположенных обычно в бухтах и заливах, где лед может сохраняться до декабря. Летом, когда он взламывается и здесь, тюлени возвращаются в Убежище Эванс, бухту Рилиф на языке ледника Дригальского и другие места, где они могут быть уверены, что косатки за ними не последуют. Вот тогда-то таким партиям, как наша, и следует запасаться мясом на зиму.
   Остров Инекспрессибл, где нам было суждено провести несколько месяцев, имел около трех миль в длину [4,8 км] и около полумили [805 м] в самом широком месте. На западе он граничил с языками, отходящими от ледников Кемпбелл и Пристли, на востоке его омывали воды залива Терра-Нова. Западный его берег круто спускался к леднику отвесной скалой в несколько сот футов, восточный же понижался сначала обрывисто, а затем полого и у моря образовывал три бухточки, одну из которых я только что описал. Остров состоял из гранита и кристаллического сланца и был почти свободен от снега. Только в глубине первой бухточки находились довольно большие наносы, в которых мы вырыли себе пещеру. Бухту мы назвали Сивью [79], почему, станет ясно из дальнейшего.
   Среди валунов поднятого пляжа лежало множество старых окаменевших скелетов, принадлежавших тюленям самых разных возрастов, начиная от четырехфутовых [1,22 м] детенышей и кончая старым гигантом 144 дюймов [3,66 м] в длину, то есть крупнейшим из виденных мною тюленей Уэдделла, а следовательно и всех тюленей вообще. Мы и зимой встречали подобные скелеты, но, конечно, не в таком большом количестве. Казалось, мы набрели на старое кладбище тюленей, подобное слоновьим некрополям, встречающимся в Африке и Азии. Почти во всех наших экскурсиях по прибрежным долинам мы натыкались на остовы тюленей, порою почти на невероятной высоте (например, на 3000 футов [915 м] на леднике Феррара), из чего несомненно можно заключить, что многие из этих животных, чуя приближение смерти, уходят умирать подальше от моря [80]. Но - достопримечательный факт - нигде мы не видели такого скопления скелетов, как на берегу залива Терра-Нова.
   Один-два дня мы посвятили предварительному осмотру острова Инекспрессибл, а 8 февраля Кемпбелл разрешил мне совершить с Абботтом и Браунингом санную вылазку в отдаленную часть острова. Хотелось разузнать, не можем ли мы пройти на выходящий к морю конец морен ледника Пристли. В этом кратковременном походе мы впервые ощутили на собственной шкуре западный ветер, постоянно дующий с ледника Ривса. Зимой он отравил нам существование. Пока, правда, это был ветер умеренной силы, но дул он с плато прямо в лицо и сильно действовал на нервы. Поэтому радость наша была велика, когда мы достигли своей цели и смогли наконец поставить лагерь на невысоком сугробе с подветренной стороны одной из морен. Ветер, однако, не унимался ни на минуту, что сильно затрудняло сбор геологических образцов. Он затих только на четверть часа во время завтрака на второй день, не иначе как специально для того, чтобы заставить меня выползти из палатки, которую мои товарищи наполнили дымом флотского табака.
   Внимательно осматривая морены в поисках ископаемого угля, мы дошли до их приморского края и через несколько сот ярдов форсировали трещину. В месте нашего перехода она имела в ширину ярдов двадцать - тридцать [18,3-27,5 м], но чем дальше от моря, тем больше она расширялась и кое-где достигала значительно больше ста ярдов [более 92 м]. Местами ее стороны были соединены надежными снежными мостами, но на большом протяжении она была совершенно открытой и составляла непреодолимое препятствие на пути к югу.
   По дороге от лагеря к моренам нам попался высохший труп императорского пингвина. Очевидно, бредя по припаю, примыкавшему к южной или северной стороне ледника, бедняга забрел на снежные наносы, всегда покрывающие фронт ледника, перебрался на сам ледник и шел до тех пор, пока не умер с голоду. Несколько дней спустя мы увидели около склада такого же пингвина, на сей раз живого, убили его и отправили на камбуз.
   Десятого, к концу третьего походного дня, продолжая бороться с холодным ветром, дующим с плато, около трех часов пополудни мы возвратились в лагерь близ склада. Назавтра Кемпбелл, Дикасон и я отправились с санями к северным возвышенностям. Они составляют костяк другого острова, который служит северной границей низовий ледника Кемпбелла. Здесь мы несколько дней производили съемку и собирали образцы пород. По дороге к острову во впадине на поверхности ледника нашли большое количество раковин и спикул губок [81]. Объяснить находку не смог никто. Эти живые организмы обитают только в воде, на глубинах 50-100 саженей [91,5-183 м], как они могли попасть на поверхность ледника, то есть на высоту 20 футов [6,1 м] над уровнем моря, остается загадкой [82].
   Двенадцатого в полдень партия Левика подошла к нашему лагерю у замерзшего ледникового озера. Они рассказали, что в дальнем конце первой бухточки нашли небольшой птичий базар и наблюдали любопытнейшее явление, какое до них не видел никто. По словам Левика, пингвины-родители подталкивали своих птенцов к полосе прибоя, разбивавшегося о пляж, и учили плавать.
   Свежевыпавший обильный снег мешал собирать геологические образцы и, кроме того, был серьезной помехой по другой причине. Северные возвышенности типа острова Инекспрессибл усеяны огромными глыбами гранита, кристаллического сланца и гнейса, и ветерок намел снегу на них и между ними. Ходить по камням стало не только трудно, но и опасно, кто-нибудь из нас то и дело соскальзывал с камня, иногда проваливаясь по самое бедро, и получал то легкое растяжение, то вывих в колене или щиколотке.
   Четырнадцатого распогодилось настолько, что Левик смог сделать последнюю серию фотоснимков и в тот же день возвратиться на морену - чтобы быть поблизости от гнездовья пингвинов. Мы же остались еще на два дня, но 17-го тоже вернулись, как и было условлено, и устроились близ склада ждать прихода корабля. Во время короткого перехода через ледник нам снова докучал западный ветер, а температура воздуха напоминала о весенних путешествиях. К сожалению, последний походный термометр разбился еще на мысе Адэр, поэтому установить точную температуру мы не могли, но несколько обморожений убедительно говорили о силе ветра. Придя на место, мы узнали, что предыдущая партия в спешке поставила лагерь фактически посередине озера, лед под палаткой начал таять и под спальными мешками образовались лужицы воды. Переносить лагерь при таком ветре не хотелось, и наши товарищи решили остаться на своем месте, но устлать дно палатки плоскими камнями. Следующие несколько часов они занимались тем, что таскали камни.