Сэк Джон
История роты М

   ДЖОН СЭК
   История роты М
   Сокращенный перевод А. РЕЗНИКОВОЙ и Д. ВЛАДИМИРОВА
   Неделя, две, самое большее три недели - и они пришлют назначения в роту М. Они - это далекие олимпийские божества, которые закладывают карты в электронную машину или просто в шапку, чтобы определить, куда направить каждого из солдат М. Кому остаться в Штатах, кому спокойно жить в Европе, а кому сражаться и умирать во Вьетнаме.
   К черту! В этот вечер М занимало не то, что выпадет ей на картах, а более близкое будущее - смотр! Самый первый в истории М смотр, который проведет их молодой энергичный капитан. В этот вечер М в белом солдатском белье надраивала полы в своей казарме. Начищала черные походные ботинки и выворачивала наизнанку стволы винтовок, снимала пинцетами пылинки и мыла уши - все как полагается.
   За несколько минут до этого аврала М внимала мольбам щуплого сержанта Милитта. "Приведите себя в порядок, ради меня, - говорил Милитт. - У меня жена и трое детей. Я ухожу затемно и возвращаюсь, когда темно. Я уже тридцать шесть часов со своими словом не перемолвился. Не знаю, может быть, они уже умерли", - говорил он, играя на чувствах М.
   Теперь, на четвертом месяце своей армейской жизни и последнем месяце строевой подготовки в большом и открытом всем ветрам Восточном лагере, рота М знала, чего хотел от нее Милитт. В зеленой солдатской тумбочке все должно быть уложено в определенном порядке. Сам генерал предписал, что "Персодент" или какой другой зубной порошок (по вкусу солдата) должен располагаться в глубине тумбочки, слева, так, чтобы слова "зубной порошок" читались вверх тормашками - надо же до такого додуматься! Сам генерал постановил, что крем для бритья должен быть справа, что бритва, лезвия, зубная щетка и расческа должны покоиться на мыльнице, что все это должно лежать на белоснежном полотенце. Так провозгласил генерал. К этому боевому приказу по всей армии простой сержант из М осмелился внести дополнение: он разрешил держать в тумбочке библию - между носовым платком и обувной щеткой - корешком вверх. Это было не обязательно - дело совести каждого, но другие отклонения от классической тумбочки будут караться, напоминал Милитт каждому: нарушители в субботу не получат увольнительных.
   "Итак... постарайтесь, следуйте уставу", - призвал он и поспешил туда, где все еще, как ни странно, ждали его жена и дети, а М - рота, состоящая из 250 американских парней, самых разнообразных габаритов и характеров, в большинстве своем призывников и немногих добровольцев, - М добросовестно приводила в порядок свое жилье.
   Последнее не относилось к рядовому Демиржину. Ему вся эта возня казалась идиотизмом, бессмыслицей. Все в М смирились, один лишь Демиржин замыслил добиться демобилизации. В своем воображении он не раз уже решался на самые отчаянные побеги, в глубине души сознавая, что из всего этого ничего не выйдет. Потом он стел думать о том, что можно упасть с лестницы и заявить докторам: "У меня расшатались мозги. Они так и перекатываются в голове". Однажды, играя в футбол, он ушибся и испытал такое ощущение. Пока еще ни один из его планов не стал непосредственной угрозой для монолитности М, но сегодня вечером Демиржину пришла в голову новая идея. Вернее, идея пришла одному рядовому с суровым взглядом, когда они оба пили виски в перерыв в 10 часов. Этот рядовой был когда-то помощником шерифа или чем-то в этом роде в Янгстауне, штат Огайо. Он сказал, что можно запросто сломать челюсть, ударив точно в известное только ему место.
   - Я согласен, - сказал Демиржин.
   - Двадцать долларов! - закричал бывший полицейский, выхватывая бумажник из своего вместительного армейского кармана. - Ставлю двадцать долларов, что смогу это сделать!
   - Ха, один малый вдвое здоровее тебя дал мне вот сюда и то ничего не сломал.
   - А я тебе не туда двину, Демиржин! Где твоя двадцатка?
   - Я тебе буду должен.
   - Двадцать долларов, Демиржин!
   Демиржин ему не очень нравился. Этот парень не был высок, как подобает солдату. Он сутулился, голову держал набок, напоминая скрипача. При разговоре его голова подпрыгивала, как баскетбольный мяч над корзиной.
   - Я дам тебе расписку.
   - Идет, подними подбородок.
   - Эй, ты, полегче! Вчера на стрельбище он хотел, чтобы ему прострелили пальцы, - сказал приятель Демиржина Салливан, становясь между ними. - Он только и хочет, что смыться отсюда. Сломанной челюстью от армии все равно не отделаешься.
   - Чепуха, - сказал Демиржин, - не смогу жрать и зачахну.
   - Дурак, тебе бы ее починили в один день. Если хочешь выбраться из армии, пусть он тебе оторвет ногу.
   - Ногу можешь оторвать? - спросил полицейского Демиржин. Бывший полисмен не ответил... К двум часам ночи ногти роты М были чисты. Койки были заправлены без единой морщинки, ботинки сияли. Боевое снаряжение разложено поверх одеял, как предписывал устав генерала. Сама рота М заснула на полу. И только пылинки бесшумно опускались на плоды ее труда.
   Первый урок должен будет вести капеллан. На нем сегодня лежала обязанность не дать М задремать после завтрака. Его предмет "Мужество" был мало интересен. Капеллан знал об этом и держал наготове всякие неожиданности. Например: "Я утверждаю, что только человек мужественный по убеждению может..." В этот момент капеллан сильно ударит ладонью по столу. Вырвав роту из оцепенения, капеллан закончит так: "...покончить с этим!"
   Сегодня он собирался сказать:
   "А знаете, для чего нужно мужество в строевом подразделении? А вот для чего..."
   Затем наступит бесконечная пауза. М будет таращить глаза и ждать, когда же их духовный наставник откроет им такую жизненно важную истину. Убедившись, что рота бодрствует, капеллан торжествующе изречет:
   "Вас не криком можно пронять, а тишиной".
   Потом урок вступит в главную фазу. В классе потухнет свет, начнется фильм, и капеллан, захлебываясь, будет комментировать храбрость американских парней в джунглях.
   М собиралась в своем бетонированном классе в 8 часов утра. Сержант прокричал: "Сесть!" Садясь на холодные металлические стулья, М гаркнула в ответ: "Сирень!" Так по крайней мере слышал непосвященный. На самом же деле они кричали название бригады "Синие стрелы". В М умели орать. Это поддерживало моральный дух, как считал их капитан, и не позволяло М дрыхнуть на уроках.
   - Доброе утро, ребята, - сказал капеллан.
   - Доброе утро, сэр! "Синие стрелы"! На часах! Могучий Майк! Аахх! крикнула М в ответ. Что означает "Синие стрелы" - уже известно. "На часах" было девизом бригады, "Майк" - начинался с М. "Могучий" - определение, которым они себя окрестили без ложной скромности. "Аахх" - было необходимо для ритма, как возвращение к основному тону в конце песни.
   Водрузив обе руки на кафедру, капеллан начал говорить:
   -...Мужество...
   А в этот момент за много миль от Форт-Дикса происходило очень важное событие. И если бы только М знала, в каком хрупком сосуде покоились в то утро все ее надежды, мысли ее перемахнули бы с лекции, через лежащие на пути штаты в Пентагон, где в комнате без окон сидел майор Элмер Пульвер. Он сидел на вращающемся стуле и решал возложенную на него задачу.
   В то зимнее утро перед майором лежали две колоды перфокарт. В первой были карты с зеленой каемкой, по одной на каждого солдата М. Во второй карты без каемок указывали те районы земли, где армия нуждалась в солдатах.
   Если по-казенному подходить к делу, следовало взять любую зеленую карту и любую белую и, соединив их скрепкой, перейти к следующей паре. Но майор был хороший человек, он знал, что имеет дело с людьми самых разных характеров. Он хотел направить каждого солдата туда, где ему будет лучше всего.
   Некоторые из М хотели вкусить "сладкой жизни" в Европе. Другие предпочитали солнечные Гавайи или теплые карибские воды. Несколько любителей приключений выбрали Японию. Если верить картам, ни один из двухсот пятидесяти солдат М не хотел попасть во Вьетнам.
   Много вечеров прошло с тех пор, когда высокий офицер из отдела личного состава собрал М и раздал всем анкеты.
   - Ол райт! - сказал он. - А теперь, кто хочет в Европу, путь напишет "Европа".
   Он ничего не обещал.
   - Кто хочет на Карибское море... Аляску, Гавайи, Японию, Корею, во Вьетнам...
   Перебирая вторую колоду карт, майор Пульвер убедился, что в этом месяце есть вакансии только в Западную Германию и во Вьетнам. Мы забыли еще сказать, что в тот морозный день Пульвер взял с собой в Пентагон восьмилетнего сына. Чтобы удовлетворить любопытство ребенка, он показал ему карты и объяснил, что, кто хочет в Европу, отправится туда, и что во Вьетнам попадут лишь те солдаты, которые этого хотят. "А если он в Японию хочет?" - спросил мальчик. И майор ответил, что, хотя в этом месяце нет вакансий в эту милую страну гейш и цветущих вишен, он сделает для этого солдата все, что в его силах. Он пошлет его во Вьетнам, так как тот, очевидно, интересуется вообще Востоком, и к тому же сможет остановиться в Японии на пути туда или обратно. "А если он на Гавайи хочет?" И Пульвер ответил:
   "То же самое".
   В полдень М с волнением ждала в своей казарме прибытия капитана. Последний, ничего не подозревая, вел свою машину в противоположном направлении, к Нью-Йорку. Ха-ха! Ловко придумал старый Милитт, хитрюга сержант. Он просто заставил М надраиться до блеска, сыграв на авторитете капитана.
   Он начал осмотр в два часа. В прекрасном настроении Милитт прошелся рукой по тумбочке первого солдата. Но тут-то он и уловил каким-то шестым чувством наличие той мерзости, истреблению которой он посвятил большую часть своей военной карьеры. С воплем "пыль!" он растопырил пальцы так широко, что мог бы ухватить баскетбольный мяч, и сунул их под нос несчастному владельцу тумбочки, которого звали рядовой Скотти. "Пыль! Пыль! Пыль! Все в пыли! - кричал Милитт, перебегая от тумбочки к тумбочке и каждую подвергая испытанию кончиками пальцев. - Это подсудное дело. Вы не готовы к смотру! - вопил он. - Когда я был рядовым и офицер открывал мою тумбочку, ему приходилось надевать темные очки! И он говорил мне: "Ты далеко пойдешь". - Милитт никак не мог примириться с тем, что у М отсутствовала инициатива. Его приговор - никаких увольнительных в эту субботу.
   М была на маневрах. Это значило жить в палатках и метаться по четырем квадратным милям мнимого поля битвы утром, днем и вечером в касках, с карабинами наготове, постигая, как вести себя в присутствии противника. М сидела в окопах и ждала "нападения". В винтовках у М запас холостых патронов. Расстреляв обойму, солдат должен был бодро прокричать: "Бац! Бац! Бац!"
   Молодой лейтенант, чья молодцеватая манера говорить сделала бы его отличным инструктором бойскаутов, трусил от одного окопа к другому, по-отечески постукивая каждого по каске. "Эй там! - подбадривал он Скотти, хозяина пыльной тумбочки. - Я обнаружил твою позицию - и знаешь почему? Твой котелок. Я еще издали услышал, как он звякает. Наполни его чем-нибудь, - наставительно говорил лейтенант. - Положи туда листьев, хвои, пару рукавиц, туалетной бумаги, газет, ваты, телеграфную ленту, перья..." А Скотти внимательно слушал, стараясь запомнить все, что перечислял резвый лейтенант.
   Лейтенант еще раз хлопнул его по каске и перебежал к другому солдату, Вильямсу, который всякий раз приходил в недоумение, когда армия выставляла перед ним очередное требование. "Ты, орел, держись пониже в окопе. Ничего не высовывай. Одну голову".
   "Одну голову? Они это серьезно?" - думал Вильяме. Мыслимо ли, что из всего множества частей его тела армия требовала высовывать ту единственную, которая была наиболее чувствительна к вражескому огню. Неужели здравый смысл и служба настолько несовместимы? Ладонь или локоть, если потребует долг, он еще может самоотверженно поднять над окопом. Но голову? "Если заметят - крышка", - думал он. Он предпочитал понадежнее укрыться и наблюдать, скажем через перископ, как идут события на ничейной земле.
   Пока Вильямс раздумывал, мнимый враг атаковал. Сержант Чектоу крикнул в громкоговоритель: "Американцы, сдавайтесь! Не сдадитесь, поотрезаем вам пальцы к чертовой матери!"
   Вечером в палатке был впервые поднят вопрос о Вьетнаме. Солдаты сидели, тесно сгрудившись вокруг пузатой печки. Ветер беспощадно раскачивал голую электрическую лампочку.
   - Дверь закрывай! Ты что, в сарае родился? - проворчал солдат из Техаса, когда кто-то вошел.
   - Он родился в пещере, поэтому и не закрывает дверь, - сказал другой.
   А третий сказал:
   - Это теперь так холодно, а целый год мы будем там, где даже ночью 60 градусов.
   Тема эта редко поднималась во время маневров: Вьетнам был далеко. Последними словами в том разговоре стали слова Йошиоки, родившегося в Калифорнии в японской семье. Он знал от сержанта, что желтых во Вьетнам не посылают, так как другие солдаты могут принять их за вьетнамцев и выстрелить в них по ошибке. "Я туда не попаду. Я желтый", - объяснил он. И все опять заговорили о холоде. Нечего говорить, что Йошиока в анкете просил послать его в Японию - у него там была бабушка. Вильямс же просил Европу, где нет этих проклятых окопов.
   "Нет, нет и нет!" - думал Демиржин. Пусть его пытают, отдают под трибунал, расстреливают - все что угодно. Но стричься он не собирается! Нет! Его дружки, как сумасшедшие, вылетали от парикмахера, размахивая руками и взывая к богам: "Как я поеду домой в эту субботу!", или: "Как же я теперь женюсь!". Один только Демиржин сохранил человеческий облик. Он просто сказал: "Нет". Конечно, сержант мог силой засадить его в кресло парикмахера. С электрическими? ножницами стрижка займет всего пятнадцать секунд. Но сержантам было предписано вежливо обращаться с военнослужащими, а тем более не вырывать у них из кармана кошелек, чтобы уплатить положенные профсоюзом парикмахеров 75 центов.
   Так, Демиржин отвоевал свободу, а парикмахер лишился денег, которые он зарабатывал за четверть минуты.
   Демиржин понимал, что завтра он будет выделяться, как дикобраз на тыквенном поле. Он воображал, как майор подойдет к нему и скажет: "Солдат, ты разве не знаешь, что в присутствии офицера положено снимать волосы?" Или что-нибудь в этом роде. Если такое произойдет, думал Демиржин, он не ручается за себя. Он крикнет майору нечто ужасное. Сердце его сжималось, когда он представлял себе, как сдирает с себя форму, бросает на пол оружие, с шумом опрокидывает тумбочку...
   А почему бы нет? Если уж после этого его не выгонят из армии, значит ничто другое не поможет.
   На следующее утро Демиржин стоял у своей зеленой тумбочки, готовясь встретить роковой вопрос майора, полный решимости дать волю своим природным наклонностям.
   По правде говоря, майора не особенно прельщала перспектива осмотра М. Это была обязанность не из приятных. Каждому солдату, к которому он подойдет, полагалось бодро вскинуть винтовку со словами: "Сэр, рядовой такой-то, взвод такой-то!" Майор начал со Скотти. С ним все сошло гладко, Скотти все давалось легко. Но у второй тумбочки солдат независимо прокричал: "Сэр, рядовой Пендер! Третий взвод!" - и обрызгал майора слюной, которую пришлось так и оставить на лице. Майор считал, что не пристало офицеру, производящему осмотр, одетому по всей форме, постоянно утирать лицо платком... Наконец, он подошел к парню, чье искаженное лицо не предвещало приятного общения. Майор смиренно остановился возле него.
   Казалось, прошли целые геологические эры, образовались каньоны, вымерли динозавры, прежде чем один из них нарушил тишину:
   - Меня зовут майор Смолл. Застигнутый врасплох, Демиржин шумно вздохнул и только после этого сказал:
   - Сэр, рядовой Демиржин.
   - Постарайтесь не забывать этого, - сказал майор и последовал дальше, оставив Демиржина в расстроенных чувствах, а заодно и в армии.
   Сто пять человек из М отправятся во Вьетнам. Почти половина. Когда пришел список имен, старший сержант Дохерти удалился в свой кабинет. Он пробежал глазами список, перескакивая с одного имени на другое. Потом вложил список в конверт и запечатал. Сунул его в стол, запер, а ключ положил в карман. Тут он сообразил, что не сможет вечно скрывать эту тайну, что настанет день, когда он должен будет сказать об этом своей роте. Он знал об истинных потерях во Вьетнаме. Он говорил про себя: "Если бы... если бы я мог сообщить им вместе с этим какую-нибудь приятную новость..."
   Тогда-то и осенила Дохерти необычайная идея. Все же он сможет кое-что сделать для этих юнцов из М. И он поспешил в соседний кабинет, где изложил свою мысль капитану. Тот, в свою очередь, поделился ею с полковником. Полковник из осторожности переправил ее генералу. А внизу этой внушительной пирамиды терпеливо ждал Дохерти.
   Тем временем у генерала были и другие дела. Самое неотложное из них добиться, чтобы занятия по пехотному делу стали более эффективными. Он прочел лекцию полковникам и майорам на тему о том, что он понимает под словом "эффективный". Генерала звали Экман. Он сказал, что в классе не место для сержантов, которые только и умеют что: "Ать, два! Живот втянуть! Грудь вперед!" Сержант на занятиях должен спокойно беседовать, применять тесты, использовать примеры из бейсбола и баскетбола.
   - Взгляните на меня, вот я держу руки в карманах, - говорил генерал, подавляя улыбку. - Кому-нибудь это мешает понять меня? Если так, я их выну из карманов.
   И полковники довольно заулыбались. Возвратившись в свои кабинеты, они перефразировали это капитанам, те изложили это попроще лейтенантам, и, когда из этого сосуда мудрости вкусили сержанты, как раз те, что преподавали пехотное дело, в нем осталась лишь жалкая капля: "Будьте более эффективными". В понимании сержантов это означало стоять "смирно" и орать еще громче.
   Но был сержант, который имел дерзость оставаться естественным. Это сорокалетний лысый балагур - сержант Фоули. Когда его не видели офицеры, он стоял у доски с руками в отвислых карманах. Говорил он старыми, грубыми словами, как говорят люди от земли. И не сводил при этом глаз с двери, чтобы какой-нибудь полковник или майор не застал его в такой позорной для солдата позе.
   В этот снежный день он учил М очень важному делу: как ходить в ночной дозор.
   - Если вам нужно проникнуть в интендантскую роту прачек, - начал он, улыбаясь, - можете ограничиться фонариками. Но если вы идете на роту стрелков, нужно предусмотреть каждую паршивую мелочь. Если у вас отказала винтовка, вы что же, так и будете стоять, выставив палец? Сами знаете, в каком виде вы вернетесь тогда в Штаты - в деревянном костюме. Если у вас нечем бить Чарли (а Чарли - это наш враг во Вьетнаме), вонзите ему палец прямо в глаз и вдавите его в затылок!
   Фоули давал эти указания улыбаясь. Смешно было вцепиться в глаза, не будучи даже друг другу представленными. Так подумали бы Свифт или Брехт. Но ведь Фоули и не собирался вести общие разговоры о целесообразности войны. Он только учил, как себя вести на войне.
   Сидя на холодной скамье, один из учеников Фоули жадно впитывал каждое его слово - его звали Руссо. Маленький, круглый, с горящими глазами, он, как современный Дон-Кихот, стал жертвой поздних передач по телевизору. Прибавив себе лет, он вступил в армию в шестнадцать. Слушая Фоули, он то и де"о шептал что-то героическое. Рядом с ним два солдата постарше играли в "крестики - нолики".
   В пятницу, после завтрака М выстроилась на улице на церемонию поднятия флага. Когда отзвучала музыка, Дохерти опустил руку и, повернувшись к роте, бросил:
   - Вольно! - И затем: - Вот список личного состава, получившего назначение во Вьетнам. Те, чьи имена я назову, могут идти в комнату отдыха.
   Так М узнала свою судьбу. Демиржин пошел звонить домой.
   - Джириер, - сказал он своему младшему брату, засовывая в карман окровавленный носовой платок. У него пошла кровь носом, когда он начал плакать - это была первая реакция на новость, которую он в данный момент сообщал брату. - Я получил назначение во Вьетнам.
   Руссо, тот самый, что завербовался в шестнадцать лет, стоял посреди комнаты отдыха и быстро и воинственно наносил удары воображаемым штыком. Он с радостью отправлялся во Вьетнам, хотя еще и не дорос до армии.
   Идея Дохерти была одобрена в верхах. Все назначенные во Вьетнам получат трехдневные отпуска. Это и было приятной новостью сержанта. Он сообщил ее экспедиционным силам М, когда они собирались в комнате отдыха. Он сказал, что в 8 часов у них будут занятия по коммунизму, с 9 - два часа повторения военной тренировки, последний урок - по пехотному делу. В 12 они вернутся поесть. А когда уберут в казарме, получат свои отпуска. Они смогут провести с семьями вечера пятницы и субботы перед тем, как отправиться на войну. Хотя это и означает пропустить смотр самого полковника! К полуночи в воскресенье они должны непременно вернуться. С понедельника до среды будут заполнять анкеты, а их одежду тем временем покрасят в защитный цвет. В четверг они получат солдатские книжки, в пятницу отправятся во Вьетнам.
   - Помните, что вы можете выразить свою благодарность за эти отпуска, только вернувшись вовремя.
   - Так точно, сержант, - ответила М. Рота только и думала, что об этих отпусках.
   - Не вернётесь, вас будут судить военным судом.
   - Леди и джентльмены! Время полета до Сайгона приблизительно 18 часов. Обращаю ваше внимание на таблички "не курить" и "пристегнуть ремни".
   М летела во Вьетнам на пассажирском самолете. Стюардессы роте понравились. Они все время подавали завтрак. Полдень никак не мог угнаться за самолетом М, следующим на запад. За Сиэтлом земля стала темной, над Алеутами было черно, над Токио стояла такая кромешная тьма, что Йошиока увидел от родины своих предков лишь десяток голубых огней. Темно было и в Маниле. Лишь огни на взлетно-посадочной полосе отбрасывали тусклые голубые блики на штабеля алюминиевых армейских гробов, ожидающих посадки в противоположном направлении.
   Наконец, самолет сел в Сайгоне. Смятыми задами своих защитных штанов М почувствовала, что она на легендарной почве Вьетнама.
   - Джентльмены, - начала стюардесса, - температура на поверхности 50 градусов. Местное время 4.30 утра. Пожалуйста, не вставайте с мест до тех пор, пока...
   Неделю назад М могла систематизировать все свои знания о Вьетнаме в трех коротких фразах: "Это около Китая", "Это не особенно преуспевающая страна", "Людям приходится есть рис, так как там много посадок риса". Но в промежутках между заполнением анкет и получением стальных касок М целых два утра поглощала премудрости практической географии. В армии это называлось "ориентацией". Сначала М показали фильм. Мрачный диктор отметил, что вьетнамцы живут в накаленной обстановке, а посему мирные устремления не соответствуют требованиям дня. После фильма лейтенант пояснил это с помощью карты. Коммунистические районы были окрашены в красный цвет, спорные районы - в розовый, а в белый - районы, где вьетнамский народ пользовался свободой. Все это было похоже на запачканную печенку больного кролика.
   - Все только и знают, что пугать вас! - воскликнул сержант, которому М, кстати, позже аплодировала. - Послушайте, что я вам скажу. Во Вьетнаме полно красивых девушек. Выйдите из отеля "Капитоль". Поворот налево. Первый бар направо - "Черная кошка". Спросите Джуди, скажите, что я вас прислал.
   Самый ценный совет М услышала от старшего сержанта.
   - Доверять нельзя никому! Никому! Будь то мужчина, женщина или ребенок! - вопил этот сержант, которого звали Эдмайер. - Представим, что вы в Сайгоне, сидите там в баре. Входит малый в гражданском и кладет сверток под ваш стул. Встаньте и немедленно уходите. Или вы на улице делаете покупки. Какой-то малый бросает вам подарок - швырните его назад! Или у вашего отеля малый поставил тележку с мусором к улизнул. Не зевайте!
   "Я жгу, потому что ненавижу. Я ненавижу Вьетнам. Ненавижу, потому что я здесь. Ненавижу каждый дом, каждое дерево, каждую кучу соломы. Когда я вижу это, я хочу все сжечь..."
   У Эдмайера были еще слова, но не было дельных рекомендаций против неожиданных мин, неистребимых москитов, кобр или скорпионов.
   - У них есть там такой маленький по имени "мистер две ноги", - говорил он М. - Если он укусит вас за палец, не ищите в кармане нож или бритву! Если он вас укусит все равно куда - быстро ложитесь. Потому, что вы уже мертвец!
   - Я во Вьетнам не гожусь, - объявил Вильяме по окончании лекции Эдмайера. - Я трус.
   - Все мы трусы, - сказал другой солдат.
   - Допустим, так, - сказал опять Вильямс, - но вот представьте. Нужно, чтобы нас не было слышно. А если я увижу удава, стоящего на пузе, да я сразу же заору...
   В 4.30 утра, когда Вильямс сошел с самопета, удавов не было. Демиржин был даже разочарован, что трава была зеленой, а пространство эвклидово.
   Кто-то сказал:
   - А вон Большая Медведица!
   Демиржину хотелось чего-то другого: Южного Креста или кометы Галлея, например, ради чего стоило бы пересекать половину меридианов.
   Кровообращение во Вьетнаме не прекратилось. Сила притяжения действовала. Если вещи роняли, то они падали. И называйте это здравым смыслом или слабым воображением, ваше дело, но ничто не беспокоило М, когда она шла по аэропорту к низкому коричневому зданию. Американцы были повсюду, американцы в серой форме, в грузовиках и в "джипах".
   В коричневом здании М заполнила анкеты.
   Через несколько часов М отправится в глубь страны.
   Серьезный сержант предупредил:
   - Будьте начеку! Если мы проедем мимо вьетнамца и у него что-нибудь будет в руках, неважно, парень он или девушка, - разглядите, что у него в руках. Если не знаете, сообщите мне, да поскорее, - сказал он, смотря М прямо в глаза.
   Возможно, М и прислушалась бы к этому призыву, если бы видела за кустами мужчин в маскировочных халатах или слышала бы какие-либо подозрительные звуки. Но на этом самом обычном военном аэродроме предупреждение звучало как совет параноика. И в самом деле, пока М тряслась по улицам Сайгона в своем грузовике, справа и слева она видела около пятидесяти тысяч лиц восточного типа. Из них сорок тысяч несли в руках деревянные ящики, плетеные корзинки и глиняные сосуды. Двадцать тысяч спешили мимо подпрыгивающей походкой - это уже подозрительно. Другие двадцать тысяч стояли неподвижно - еще хуже. Тысячи личностей оставляли свои дребезжащие тележки и уходили. На одной из заваленных мусором улиц ребенок без штанов, который играл с пустыми банками из-под пива, закатил одну из них под грузовик М. М не придала этому значения. Видеть заговор в каждой сумочке и в каждом руле велосипеда - типичное сумасшествие. Так можно докатиться и до общества Бэрча.