- Я и так пьяна, - решила она помочь Биллу и густо покраснела. - А если я выпью еще - вам придется тащить меня на себе.
   - Я оттащу, - сказал Билл и начал суетливо искать глазами кельнера, я оттащу, не беспокойтесь...
   01.59
   Степанов сидел на большом теплом камне и смотрел на пыльную полосу Млечного Пути. Пересекая Млечный Путь, излучая пульсирующий зеленый свет, медленно пролетел чей-то спутник.
   Степанов слышал у себя за спиной плеск воды и тихий смех Кемлонг. Она провалилась в болото и сейчас, взяв у него фонарик, пошла мыться в маленьком озере. Она положила фонарик на камень, чтобы мыться не в полной темноте. Степанов чуть обернулся, доставая из кармана сигареты, и увидел в луче света Кемлонг.
   - Холодно? - спросил Степанов.
   - Что?
   - Я спрашиваю: не холодно?
   Она обернулась на его голос, доверчиво посмотрела в темноту и ответила:
   - Сначала всегда бывает холодно, а после тепло.
   Степанов вспомнил венгерскую художницу Еву Карпати. Она была похожа на Кемлонг такой же - через край - женственностью и при этом застенчивостью ребенка, считающего себя уродцем. Степанов испытывал чувство острой жалости к таким женщинам: он видел их в старости, и в нем все сжималось от гнева - нет ничего беспощаднее и холоднее времени. Оно ничего не жалеет; безразличие времени казалось Степанову унизительным и неразумным. "Остановись, мгновенье!" - так и осталось заклинанием поэта. Можно остановить коня или ракету, несущуюся со скоростью звука. Нельзя остановить время.
   Ева Карпати водила Степанова по своему крохотному ателье и показывала картины, смущаясь того, что она ему показывала. Картины ее были прекрасны: синий, таинственный, грозный лес и девушка с голубыми голубями в нежных ладонях, или сумеречное туманное утро и лицо той же громадноглазой девушки в чердачном окне, и красные черепицы, по которым ходят белые атласные голуби.
   Оттого, что она смущалась своего искусства, она писала редко, то и дело бросая кисть. Иногда она резала уже готовые холсты и не заходила к себе в ателье месяц, два, а то и полгода.
   - Надо все это вообще кончать, - сказала Ева Степанову. - Хватит.
   - Почему?
   - Так... Скучно все это... Сейчас можно писать как угодно, но только не скучно.
   - Ева, эта живопись прекрасна.
   - Да ну... Я знаю, отчего ты говоришь так...
   Она ушла в магазин - купить масла, чтобы сделать яичницу. Степанов сел к маленькому столу, покрытому клеенкой, измазанной краской, и написал тогда стихи - первые в жизни...
   - Кемлонг, - сказал Степанов, - вылезай. Замерзнешь.
   - Вода теплая, - ответила она. - У меня только макушка мерзнет.
   - А почему ваших детей запрещено гладить по голове?
   - Так ведь на голове у каждого ребенка - Будда. Его Будда. Можно столкнуть Будду. Кто ж тогда будет охранять ребенка?
   Степанов улыбнулся: "Нет ничего прекраснее доверчивости взрослого человека. Когда во взрослом живет дитя - такому можно верить".
   Вдруг где-то рядом неожиданно возник грохочущий рев: он возник из тишины. Ничего промежуточного между полной тишиной и ревом не было.
   - Самолеты! - крикнул Степанов и побежал к озеру. - Кемлонг! Самолеты!
   Грохот был ярко-белым. Все вокруг высветилось неживым, контрастным светом, а после землю резко тряхнуло, и стало темно, и эту темноту запоздало рвануло красное длинное пламя. Он увидел Кемлонг - она бежала к нему и тоже что-то кричала, а потом упала на землю рядом с ним, и тут небо снова было разорвано ревом самолета, заходившего в пике. Степанов подмял под себя Кемлонг, и снова стало светло, и он почувствовал, как мелко дрожит девушка. Громыхнуло еще два взрыва, и он закрыл ее голову руками, потому что боялся, что осколок разобьет ей лицо. Она, верно, тоже боялась, что его прошьет осколками, поэтому она закрыла ладонями его голову. А после стало тихо-тихо, и рев самолета исчез так же резко, как и появился минуту назад...
   02.17
   "Все равно я без нее не смогу, - продолжал думать Эд. - Хотя именно она подвела меня к тому, что было с другими женщинами. Она виновата и в этом, потому что сказала, что ей не хватает. Как только мужчине скажут, что его мало - он погиб. Проклятый Фрейд".
   Эд снова включил свет и закурил. Файн по-прежнему плескался в ванной комнате.
   "Сейчас я поеду за ней, - вдруг понял он, и сразу ему стало легко, и он улыбнулся. - А завтра мы улетим, и пусть все катится к черту - вместе со страховым полисом".
   Он быстро поднялся с кровати и забарабанил в дверь ванной комнаты.
   - Э, Файн! Ты не утонул?
   - Да. А что?
   Оттого, что он решил поехать за Сарой и привезти ее сюда, ему стало так радостно, как уже давно не было.
   - Вылезай и приготовь нам что-нибудь перекусить. И выпить.
   - Жрать на ночь?
   - Скоро утро. Я привезу даму.
   Файн выглянул из ванной. Длинный, нескладный, он обвернулся в белую короткую простыню и поэтому был похож на римского диктатора.
   - Кого ты собираешься притащить?
   - Сару.
   - Уже началось?
   - Что - началось?
   - Сумасшествие. При чем здесь Сара?
   - Она прилетела сегодня вечером с твоими коллегами женского пола. А завтра мы улетим домой. Сейчас я ее привезу.
   - Ну хорошо, - сказал Файн, - только у меня туго с едой: какие-то орешки и пара банок консервов.
   - Ничего. Сделай это красиво, и я привезу чего-нибудь.
   - Ты решил помириться?
   - Да, а что? - ответил Эд, зашнуровывая ботинки.
   - Не передразнивай меня. Манера переспрашивать пришла ко мне от телевизионных дискуссий: когда я переспрашивал, у меня оставалось лишних десять секунд на обдумывание.
   - Что ты мог обдумать за десять секунд?
   - Чудак, - ответил Файн. - Глупый чудак, из секунд сложена история человечества. Пренебрежительное отношение к секундам - проявление примитивизма.
   - Хитрый ты парень, а?
   - Я умный, - ответил Файн и ушел к себе в номер.
   - Слушай, - крикнул вдогонку Стюарт, - ты умеешь формулировать. Сформулируй раз и навсегда: что может дать семье счастье?
   Файн вернулся, сел рядом с Эдом на краешек кровати и ответил:
   - Я развелся с тремя женами, а от четвертой сбежал сюда. Могу тебе сказать точно: ни ты, ни я никогда не дадим счастье семье, потому что мы пускаем дым ноздрями, желая удивить мир. При этом мы хотим, чтобы жены нас понимали - во-первых, преклонялись перед нами - во-вторых, принимали все наши сумасшествия - в-третьих. А жене надо только одно: чтобы она со страхом высчитывала свои сроки и боялась только одного - не вовремя забеременеть. Тогда в семье будет счастье, потому что усталая женщина хочет спать, а не выяснять отношения.
   - Ты скотина, Файн, - ответил Эд. - Ты злая, циничная скотина. Готовь стол, я через двадцать минут вернусь.
   02.26
   В баре по-прежнему гремела музыка. Сары за столиком не было. Эд увидел за тем столиком мадам Тань.
   - Хэлло, Тань, - сказал он, - вы сегодня очаровательны. Где Билл?
   - Мы договорились увидеться здесь, я немного опоздала, и его уже не было. А может быть, он еще не приходил.
   Эд поманил кельнера.
   - Да, сэр...
   - Здесь сидела дама...
   - Черная, с голубыми глазами?
   - Да. Черная, с голубыми глазами. Это моя жена. Она ушла?
   - Я не заметил, сэр. Сегодня что-то особенно шумно. Сожалею, я не заметил.
   Кельнер видел, как эта голубоглазая, красивая дама ушла вместе с рыжим пилотом.
   - Вы не знаете, где остановились журналистки?
   - Сожалею, сэр, я не знаю, где остановились журналистки.
   - Позвоните на аэродром и спросите от моего имени: вам ответят.
   - Да, сэр...
   Он отошел, и мадам Тань спросила:
   - Вы сказали правду, что прилетела ваша жена?
   Эд усмехнулся и молча покачал головой.
   - Вы сегодня такой веселый.
   - А вы - красивая.
   Тань была красива необыкновенной, ломкой красотой полукровки: на смуглом лице сияли серые длинные французские глаза.
   - Как мой мальчик? - спросил Эд.
   - Билл прелесть.
   - Вы его очень любите?
   Тань удивленно посмотрела на Эда.
   - Разве таких любят? - спросила она. - Таких жалеют.
   - Это теперь называется "жалеть"? В таком случае пожалейте меня.
   - Разве вас надо жалеть? Вы такой сильный человек...
   - Вы обманываетесь, Тань.
   - Нет. Просто вы не знаете про себя ничего. А ваши женщины не умеют понимать силу мужчин. Ваши женщины избалованы вами. Вы им дали равноправие, и это погубило их. И, конечно, вас.
   - Это все философия, Тань. А правда заключается в том, что Билл моложе меня и сильней.
   - Он маленький, слабый мальчик. Вы, европейцы, все понимаете не так, как надо. Вам кажется, что сила мужчины проявляется только в постели...
   - Это неверно?
   - Это слишком рационально, чтобы быть верным. Любовь - иррациональна, она должна быть отрешенной от плоти. Сила мужчины проявляется в том, как устало он говорит с женщиной, как он шутит, пьет чай, как он грустит, как он смущается случайной измены с другой...
   - Вы действительно верите в то, что говорите?
   - Зачем иначе говорить?
   - Откуда у вас мои книжки, Тань?
   - Я их взяла в библиотеке, когда узнала от Билла, что вы умеете писать.
   - Вы тоже умеете писать.
   - Видите, какой вы сильный, - сказала она, - вы не засмеялись надо мной, а добро пошутили. Вы умеете сочинять, а я - писать, это же разные вещи.
   Подошел кельнер и, дождавшись, когда Тань кончила фразу, сказал:
   - Вот номер телефона отеля, где остановились журналистки, сэр.
   - Такой длинный номер?
   - Я записал то, что мне продиктовали, сэр.
   Эд поднялся.
   - Я вынужден попрощаться с вами, Тань.
   - Вы домой?
   - Да.
   - Подвезите меня.
   - Пошли. Только я позвоню.
   Он зашел в будку. В телефонных будках он всегда чувствовал себя приговоренным к смертной казни.
   - Алло, - сказал он, услыхав сонный голос портье, - в котором номере остановилась миссис Стюарт? Соедините меня с ней.
   Он слышал длинные гудки и думал: "Лежит и плачет, дуреха".
   - Никто не отвечает, сэр.
   - Сейчас ответят.
   "Нельзя отказываться от прошлого, - продолжал думать он, - каким бы оно ни было. Даже если у нас с ней был час счастья, - а у нас были годы счастья, наши первые голодные годы, - я обязан расплатиться по векселю. Чего мне надо? Я выиграл по билетику из гардероба человека, который верно любит меня".
   - В номере никого нет, сэр.
   - Пожалуйста, поднимитесь в номер и постучите в дверь.
   - Я посмотрел у себя, сэр. Ключ здесь, сэр. Прошу простить меня, сэр...
   Опустив трубку, Эд почувствовал, как жарко в этом стеклянном колпаке.
   - Все в порядке? - спросила мадам Тань, когда он вышел.
   - В полном, - ответил он. - Пошли посидим еще немного, а?
   - Нет того, куда вы звонили?
   - Что-то я устал, Тань. Пошли сядем.
   - Все европейцы устают оттого, что не знают, чего хотят.
   - Я американец.
   - Это не важно. Вы - белый.
   - В общем, верно. А чего хотите вы?
   - Спокойствия.
   - Хотите выпить?
   - Нет, спасибо.
   - Закройте колени, у вас слишком красивые ноги.
   - Я думала, что надо закрывать плохие ноги.
   - Простите, Тань, - сказал Эд, - мне надо еще раз позвонить.
   Он набрал номер аэродрома.
   - Хэлло, это Эд.
   - Хэлло.
   - Журналистки улетели или остались ночевать?
   - Несколько человек только что улетели в Бангкок.
   - Сара Стюарт улетела, не помнишь?
   - Твоя жена?!
   - Однофамилица.
   - Рейс отправлял Кегни.
   - Спроси его, а?
   - А он уехал.
   - Ты не заметил - там была такая черная женщина? Голубоглазая, черная, высокая женщина?
   - Черт их знает... Я их видел со спины, отсюда, из будки. У нее большой зад? Там была одна с задом громадным, как ракетодром.
   - Нет, - ответил Эд, - у той ничего патологического.
   - По-твоему - здоровый зад это патология?
   - Нет, ну все-таки, - ответил Эд.
   - Кажется, высокая черная женщина улетела...
   Стюарт вытер со лба пот и медленно положил трубку на рычаг.
   "Дура, - подумал он. - Истеричная дура. Конечно, она улетела! А что ей оставалось делать? Она прилетела ко мне, а я даже не позвал ее к себе. В конце концов она могла бы понять меня: я искал этой войны, чтобы найти в себе силу, а она отняла у меня последние силы. Она никогда не хотела понять меня: она живет по таблице умножения, интегралы не для нее. Ну и пусть... Пусть пеняет на себя..."
   В дверях Эд столкнулся с Лэсли.
   - Хэлло, Эд, - сказал он, - у твоего второго пилота сегодня великолепная женщина.
   - Да? - рассеянно переспросил Эд. - Молодец. Ты куда - спать?
   - Нет. Мы бомбим то же место, где катаетесь и вы.
   - Ночью бомбить там с "фантомов" бессмысленно.
   - Смысл не в том, чтобы разбомбить, а в том, чтобы попугать чарли, ответил Лэсли. - Пока, Эд.
   - Счастливо...
   02.44
   Степанов и Кемлонг возвращались в пещеры.
   - Ситонг, наверное, ищет меня.
   - Нет. Он пошел на могилу. Он всегда заворачивает сюда, чтобы зайти на могилу.
   - Какую могилу?
   - Здесь убили его жену. Диверсанты во время бомбежки стреляли в людей из леса. Она должна была через месяц родить ребеночка.
   "Когда есть дети, - вспомнил он слова Ситонга, - не страшно умирать: на земле останется твое семя".
   - А ее брату, - продолжала Кемлонг, - оторвало руку, а он художник. И он теперь не может рисовать. - Кемлонг улыбнулась: - В детстве наши родители договорились, что я стану его женой.
   - Почему же не стала?
   - А мы не любим друг друга. Мы просто дружим. Он всегда шутит надо мной.
   - Он тоже живет здесь?
   - Да. Хотите, сходим к нему? У него красивые рисунки.
   - Очень хочу.
   И снова - без всякого перехода - из тишины вырвался рев самолета. Кемлонг и Степанов упали на землю; раздались близкие взрывы, и самолет начал набирать высоту.
   - Фосфор, - сказала Кемлонг, поднимаясь на локтях. - Слышите? Фосфор...
   Степанов быстро поднялся: неподалеку, возле пещер, густо белело, словно на утренней осенней тяге вдоль озера стелился плотный туман.
   Мимо Степанова пробежал монах Ка Кху.
   - Там в пещере дети! - крикнул он. - Там ясли для малышей!
   Степанов ринулся туда, обогнав монаха. Споткнувшись возле пещеры, он упал в белый туман, горло его сдавил спазм, и глаза защипало. Он рассек ладонь, сильно ушиб колено, но рывком поднялся и побежал в пещеру, кашляя надрывно и сухо.
   Фосфор засасывало в пещеру, словно в вытяжную трубу. Он стелился по полу. Две женщины в белых халатах, Ситонг и Ка Кху то и дело опускались в этот белый, удушающий, плотный туман и поднимали с нар маленьких детишек. Степанов тоже опустился на колени и нащупал в этом плотном, удушающем, тяжелом тумане двух недвижных детей. Он поднял их, прижав к груди. Сначала дети были недвижные по-прежнему, но, глотнув свежего воздуха - тяжелый фосфор не поднимался наверх, - они забились в пронзительном крике.
   В пещере стоял страшный, пронзительный детский крик: квадратные рты детей, синие губы, набухшие веки, серые слезы, катившиеся по впалым щекам, - все это было нереальным из-за происходившего ужаса. На груди Ситонга болтался транзисторный приемник. Передавали концерт джазовой музыки; когда кончился твист, раздались аплодисменты и смех далеких людей, сидевших в концертном зале. Степанов побежал с детьми к выходу из пещеры, но Кемлонг крикнула:
   - Нельзя! Обратно! Они сейчас будут кидать бомбы!
   Кемлонг тоже опустилась на колени и начала ползать по пещере, ощупывая нары; но всех детей разобрали, и поэтому Кемлонг вытащила из белого дыма пеленки и одеяльца.
   - Они фосфором выгоняют людей под бомбы из пещер, - сказала она, прижимая пеленки и одеяла к груди.
   Чтобы унять дрожь, Степанов прижался спиной к стене пещеры.
   Снова прогрохотали тяжелые взрывы, земля под ногами пошатнулась, и с потолка посыпались мелкие камни.
   - Все, - сказал Ситонг, - они отбомбились. Надо детей отнести в госпиталь, это рядом.
   И он длинно выругался...
   02.44
   Сначала Сара пыталась сопротивляться. Билл придавил ее своим тяжелым, мускулистым телом к жесткому матрасу. Он жадно целовал ее лицо, шею, а потом нашел ее рот. Сара вдруг почувствовала слабость, и в голове у нее все стремительно завертелось, и она ощутила себя - на какое-то мгновение, отрешенно и со стороны - чужой и податливой. Она чувствовала, как дрожали ледяные пальцы Билла, пока он неумело раздевал ее. А после, чем ближе был этот молоденький веснушчатый рыжий парень и чем страшней и нежней ей с ним было, тем больше ей хотелось, чтобы все это сейчас исчезло, ушло, а рядом с ней был Эд, а потом она вообще перестала чувствовать что-либо, кроме себя, только себя, и этого парня, который был с нею...
   02.47
   - Ты сошел с ума, - сказал Файн, увидав в дверях Стюарта с мадам Тань. - При чем здесь Са...
   - Тэйк ит изи! - прикрикнул Эд. - Мадам Тань и я любим друг друга.
   Тань засмеялась своим серебристым смехом.
   - Мы не умеем любить, - сказала она, - мы умеем быть покорными, а вы принимаете это за любовь.
   - Покорность - это и есть любовь, - сказал Эд. - Как ты думаешь, Файн? Ты же у меня теоретик.
   - Я думаю, что покорность - это начало бунта. Женщина должна быть ершистой и злой. И обязательно неожиданной. Только тогда мужчина пойдет за ней на край света.
   - Такой может быть любовница, - сказала Тань, - на короткое время. Только жадных и властных женщин пугают любовницы. Мужчины всегда возвращаются к покорным и любящим.
   - Да? - спросил Файн. - Черт его знает. Может быть... Будете пить?
   - Нет, благодарю вас, - ответила Тань.
   - А ты, Эд?
   - Я выпью. С удовольствием выпью виски. И совсем безо льда. Просто пару добрых глотков виски.
   - Тебе же скоро лететь...
   - К черту. Никуда я не полечу. Пусть они проедут и поблагодарят за это очаровательную и покорную мадам Тань. Пусть они спокойно проедут по равнине и помолятся за меня своему богу.
   - Их бог, - задумчиво сказала Тань, - является также и моим.
   - Ваш бог стал нашим, - засмеялся Эд. - Бог всегда на стороне сильных.
   - Сказал Адольф Гитлер, - добавил Файн, - в одной из своих исторических речей. Не трогай бога, Эд, он не любит, когда за него говорят земляне.
   - Ты веришь в бога?
   - Нет. А что?
   - Просто занятно...
   - Я его боюсь...
   Тань сказала:
   - Включите какую-нибудь музыку, а то вы погрязнете в своих философских спорах.
   - Включи радио, дерево, - сказал Эд. - Дама хочет музыки и не хочет философии.
   - Наоборот, - сказала Тань, - я хочу философии, но только такой, которая разумна. А ее сейчас нет.
   Эд и Файн переглянулись.
   - Вы всерьез интересуетесь философией? - спросил Файн.
   - Я закончила университет в Дели.
   - И вас не устраивает философия?
   - Почему? Я люблю философию древних и нелюбимого вами Энгельса. А современной философии попросту нет - как можно ее любить или не любить? Нельзя любить несуществующее.
   - Почему? - спросил Эд. - Мы ведь любим мечту. А это несуществующее.
   - Нет, - мягко возразила Тань и положила свою маленькую горячую руку на плечо Эда, словно сдерживая его. - Мечта существует, потому что существуете вы, прародитель мечты. Мечта - это неудовлетворенность прошлого, опрокинутая в будущее вашим настоящим.
   Файн зааплодировал.
   - Каждая эпоха, утвержденная научными открытиями, рождала свою философию. Когда научно утвердилась гидравлика, сменившая ручной труд на мельницах, родилась философия Вольтера и Руссо, философия революции. Когда утвердилось электричество, открытое практиками науки, родилась философия Маркса. А сейчас расщеплен атом и сфотографированы гены. Где философское обобщение этого?
   - Боже мой, - сказал Эд, - вы, оказывается, тоже мыслящая женщина?
   - Я думала, вам это нравится, - улыбнулась Тань. - Я это говорила для вас. Я люблю совсем другое... Женщина должна любить только то, что нравится мужчине.
   Тань сняла кофточку. Спина ее была совсем открыта, грудь четко вырисовывалась под легкой тканью платья.
   Файн увидел, как Эд смотрел на женщину, и сказал:
   - Ну, счастливо. Я снова залягу в ванну.
   Тань колокольчиком рассмеялась.
   - Нет уж, - сказал Эд. - Лучше ты не занимай ванну. Она может в любую минуту понадобиться.
   - Кому? - ухмыльнулся Файн.
   - Нам, - ответил Эд и положил руку на мягкую коленку мадам Тань.
   02.44
   Художник был в пещере не один: в углу, на нарах, тесно прижавшись друг к другу, спали три мальчика и, чуть поодаль, старуха, прижавшая к себе младенца.
   - Его зовут Кхам Бут, - сказал Ситонг. - Знакомься, Степанов.
   - Здравствуйте.
   - Добрый вечер. Как ваше здоровье? Как добрались, не очень ли устали в дороге?
   - Спасибо, все в порядке.
   - Пожалуйста, протяните вашу левую руку , - попросил художник.
   Степанов вытянул руку, и Бут, достав из нагрудного кармана толстую нитку, начал обвязывать его запястье. Он никак не мог управиться одной своей левой рукой, нитка то и дело выскальзывала у него из пальцев. Степанов заметил, как у Бута под кожей, возле ушей, перекатывались острые желваки.
   - Помочь? - спросила Кемлонг.
   Бут, не отвечая ей, продолжал завязывать нитку на запястье.
   - Ты не торопись, - посоветовал Ситонг. - Не торопись, и все получится.
   Бут выронил нитку и, взглянув на Кемлонг, сказал:
   - Рыбка выскользнула. Кемлонг, хоть ты у нас и неуклюжая, все же теперь ловчей меня. Завяжи ему ниточку ты.
   - Это обычай, - пояснил Ситонг, - ниточкой он привязывает к твоей руке свою душу, чтобы она оберегала тебя на этой войне.
   Кемлонг обвязала ниточкой запястье, стянула узелок и сказала:
   - Кхам Бут, гость хочет посмотреть твои рисунки. Ему интересно, как ты рисуешь...
   - Рисовал, - поправил ее художник и жестко усмехнулся. - Птичка пела, а ворона только каркает.
   - Э, - поморщился Ситонг, - рисовать можно и левой рукой. Рисовать не стрелять, - добавил он и засмеялся. - Правда, Степанов?
   Кхам Бут внимательно посмотрел на Степанова, который ничего не ответил.
   - У меня в Москве много друзей-живописцев, - сказал Степанов. - Я люблю сидеть у них в мастерских.
   - Запах скипидара? - улыбнулся Бут. - Живопись имеет приятный запах, да? Я мало знаю художников. Когда я учился в Америке, я часами простаивал возле картины русского художника Кандинского "Я и моя деревня". Я думал, что он это писал и про мою лаосскую деревню.
   - Спасибо, - тихо сказал Степанов, не в силах отвести взгляда от громадноглазого, худого лица Бута.
   - Он что, твой родственник? - спросил Ситонг.
   - Кто?
   - Ну, этот... Русский художник в Америке?
   - Нет. Почему?
   - Зачем же ты благодаришь?
   Кхам Бут снова усмехнулся. Усмешка его была жесткой и внезапной.
   - Пошли, - сказал он, - я покажу вам кое-что. Вообще-то все - мура. Я только начинал искать.
   Он зажег еще один керосиновый фонарь и достал из-под циновок два блока. Первый - большой, коричневый - он отложил в сторону, а тот, что был поменьше, открыл резким жестом, будто дирижер, начинающий работу. Он начал неторопливо раскладывать по кремневому полу пещеры свои рисунки. Живопись его была пронизана синим громадным солнцем.
   - Любите Ван-Гога?
   - Очень. Заметно, что подражаю?
   - Не подражаете. Продолжаете. Подражателем быть плохо, продолжателем - почетно.
   - Спасибо.
   Ситонг снова засмеялся:
   - Неужели все художники только и благодарят друг друга?
   - Какой ты черствый, - сказала Кемлонг. - У тебя совсем огрубело сердце.
   - У вас солнца через край, - сказал Степанов, разглядывая живопись. И трав тоже.
   - Через край? - не понял Бут.
   - Это значит много, - пояснил Степанов.
   - Пишешь всегда то, что хочется видеть. Мы же лишены здесь солнца.
   - Вы любите музыку?
   - Я знаю, отчего вы меня об этом спросили, - сказал художник. - Ваш композитор Скрябин делал музыку цвета.
   - Верно.
   - Интересно бы это посмотреть. Вообще, я думаю, живопись не нуждается в музыке. Если это самовыражение художника - там обязательно будет и музыка, и скульптурная форма, и философия.
   - А что во втором блоке? - спросил Степанов и потянулся рукой к плоской коричневой папке, лежавшей поодаль.
   - Это - так, ерунда, наброски, - ответил Бут, - это совсем неинтересно.
   Он как-то слишком торопливо поднял блок, чтобы забросить его под циновку, поэтому блок выскользнул из его пальцев, и на пол посыпались рисунки. Это были одни только портреты Кемлонг: вот она смеется, а вот поет, а здесь - купается в зеленом пруду.
   Художник метнулся растерянным взглядом, увидел застывшее лицо Кемлонг и, опустившись на колени, начал ползать по полу, суетливо собирая рисунки. Степанов опустился рядом с ним и помог ему собрать рисунки.
   - Спасибо, - сказал Бут и снова метнулся взглядом по пещере: Кемлонг уже не было.
   - Ну что? - спросил Ситонг, отхлебнув холодного чая. - Пора трогать, а? Надо ж равнину проскочить в сумерках. Мы там как мишень: голое место... Ни камня, ни деревца... А то, может, поживем тут денек? А?
   - Нет, поедем, - сказал Степанов.
   Он очень торопился сейчас, потому что ему надо было как можно скорее рассказать людям про то, что он здесь увидел.
   - Скажи ему, чтоб он не горевал, - сказал Ситонг. Вы ж одного поля ягоды - ненормальные... Скажи ему, что прожить можно и без руки.
   - Прожить, - кивнул головой Бут. - Именно - прожить.
   - Будто ты не можешь жить без этих своих рисунков... - сказал Ситонг.
   Кхам Бут поглядел на Степанова, словно ища у него защиты.
   - Жить - нельзя. Прожить - можно.
   - Брось, - сказал Ситонг. - Надо только сказать себе злое слово. Надо уметь быть сильным.
   - Сильнее себя человек быть не может, - сказал Степанов.
   - Может, - упрямо повторил Ситонг. - Может. Человек все может.
   - Я пробовал рисовать левой, - словно оправдываясь, сказал Бут, - но это очень плохо. Я почувствовал себя немым: все слова слышу, а сказать ничего не могу. Я пробовал к этой культе, - он тряхнул обрубком правой руки, - привязывать кисть. Ничего у меня не вышло, мазня одна... Вышла мазня... Я говорил себе: если ты настоящий художник, пусть тебе отрубят обе руки - не погибнешь; если есть что сказать людям - ты скажешь этой песней. Пусть отрежут язык - ты все равно будешь думать свое. Я так сначала говорил себе... А когда попробовал привязать кисть к культе и ничего не вышло, тогда я...