— Здравствуйте, — поприветствовала я ее, подходя ближе.
   Женщина ответила на приветствие и пригласила присесть рядом с ней. Свободного времени у нее, видимо, было много, а с кем его скоротать, ей было все равно.
   Я села на лавочку. Здесь, в тени большой березы, росшей в палисаднике перед домом, было гораздо прохладнее. Солнечные лучи не проходили сквозь крону дерева, и создавалась приятная тень.
   Женщина оказалась очень словоохотливой. Узнав о причине моего приезда в село, она, не переставая при этом жевать хлеб, стала рассказывать:
   — А, Степан… Ой, это такая хорошая семья. Уж такую редко сейчас встретишь. Всегда поговорят, спросят о здоровье… Хорошие люди. И живут здесь не очень давно, но со всеми ладят. Хорошие люди. И Степан, и Сонечка, и детки их.
   — А куда уехал Степан? — задала я женщине главный из интересующих меня вопросов.
   Женщина, не переставая жевать, продолжала рассказывать дальше:
   — На родину поехал. Стариков навестить, а может, еще кого. Тосковал, наверное. Ведь там родился и вырос. Родина-то, она всегда зовет. Вот и я… Тоскую тоже. Я не здешняя, хотя уж почти сорок лет тут живу.
   Далее она начала повествовать о том, где и когда родилась, с кем и почему приехала сюда, и так далее, и тому подобное.
   — А когда он уехал? — не желая слушать лишнее, перебила ее я, прекрасно зная, что повествование о жизни может затянуться надолго.
   — Кто? — не сразу поняла она мой вопрос.
   — Сосед ваш, Степан, — пояснила я.
   — А, сосед. Да уж месяца два-три как. Примерно так.
   В это время к нам подошла еще одна пожилая женщина, приблизительно того же возраста, что и та, рядом с которой я сидела. Видимо, приметив нас, она решила поинтересоваться, что за новое лицо объявилось в их селе, а заодно и скоротать свободное время.
   — Слышь, Шур! Вот девушка о нашем соседе расспрашивает, — тут же ввела ее в курс дела моя собеседница. — Хочет узнать все о нем, куда да зачем уехал. Может, ты чего о нем знаешь?
   Подошедшая женщина не стала присаживаться рядом, а остановилась под тенью дерева и равнодушно переспросила:
   — Сосед? Степан, что ли?
   — Ну да, — подтвердила та, продолжая жевать свой хлеб, словно ее не кормили уже неделю.
   — Да месяцев около трех уж, наверное, его здесь нет, — ответила та, немного подумав, а потом обратилась за подтверждением своих слов к соседке: — Да, Пава?
   Женщина со странным именем или прозвищем Пава, моя первая собеседница, отодвинулась на край лавочки и предложила:
   — Садись, Шур. Аль куда торопишься?
   — Да нет. Некуда мне теперь торопиться. Пенсионерка, — ответила подошедшая, усаживаясь рядом с ней.
   Эта женщина разительно отличалась от своей соседки тем, что была более спокойной и ухоженной. Старенький выцветший халатик был застегнут на все пуговицы, чист и аккуратно выглажен. Ее соседка, которая наконец расправилась с коркой хлеба, собрала с коленей крошки в ладонь и отправила их в рот, не могла похвастаться тем же. Ее халат в мелкий цветочек явно давно не видел мыла или порошка, а утюг ему не был известен вообще.
   — Скажите, — обратилась я к женщине, которую Пава назвала Шурой, — вы живете рядом с семейством Курник?
   — Да, — не спеша ответила та. — Через стенку. Мы с ними в одном доме живем. Да вы, наверное, и сами видели.
   — Что вы можете рассказать об этой семье? — задала я ей все тот же вопрос.
   — А что рассказать? Хорошая, дружная семья. Соня — женщина общительная, добрая. Дети уважительные. Степан, тот мужик работящий. Все умеет. В руках у него все горит.
   Я хотела было опровергнуть ее слова, так как, посетив семью, не увидела особого трудолюбия со стороны ее членов: двор зарос травой, яблони и вишни одичали, дом давно не крашен. Но спорить с тем, что семья очень общительна, я, конечно, не могла, да, в общем-то, и не стала, ведь принимали меня Соня и ее дети очень радушно, вроде бы открыто рассказывали обо всем, о чем я их спрашивала и даже не спрашивала. Тут уж не поспоришь.
   — Они никогда и ни с кем не ругаются. Мирно живут, ладно. Хорошие соседи, — заключила все та же женщина после паузы.
   — А чем они занимаются? На что живут? — неожиданно созрел в моей голове новый вопрос, вызванный тем, что в рабочее время я застала всю семью Курник дома, что было немного странно, по крайней мере — в отношении Сони.
   Тут в разговор снова вмешалась Пава. Она поудобнее расположилась на лавочке, расправила складки своего грязного мятого халата и проговорила:
   — Чем занимаются… Сонечка — она мастерица. Она хоть и не работает, но денежки умеет зарабатывать. Шьет хорошо. Вот и перешивает кому что надо. Вяжет иногда. А мы, кто деньгами, а кто продуктами, с ней расплачиваемся. У пенсионеров-то денежки есть. Но она ничем не гнушается, все берет. И деньги, и продукты. Кто что даст.
   — А Степан? — спросила я, обращаясь к тетке Шуре, решив, что она знает чуть больше Павы.
   — Степан тоже не работает, — ответила та. — Он рыбак хороший. На речке целый день пропадает. Наловит рыбы и продает. Вот так и живут. Сейчас все так, кто как может. Работы-то у нас нет, ничего другого и не остается. А в город уехать немногие могут.
   — Ох ты, мамочки мои! — вдруг сорвалась со своего места бабка Пава. — Да за что ж мне такое наказание! — запричитала она, быстро удаляясь от нас на своих коротких толстых и, как оказалось, неимоверно кривых ножках. — Ох, оказия какая! Да чтоб тебя…
   Я недоуменно посмотрела по направлению продвижения женщины и увидела то же, что и она. Тогда мне сразу стали понятны и ее негодование, и причина столь жарких причитаний.
   Из небольшого овражка, который ограничивал переулок с противоположной стороны, двигалась небольшая вереница «живности» — никак иначе это назвать было нельзя. Но, как я смогла разобраться через некоторое время, эта «живность» в недалеком прошлом была не чем иным, как домашними гусями. Теперь же из овражка один за другим двигались… совершенно голые птицы. Лишь маховые перья крыльев, хвосты и головы имели оперение. Весь пух на их телах отсутствовал, отчего они казались очень смешными и забавными.
   Бабка Пава же, все причитая и охая, обошла их сбоку и направила в сторону двора.
   — Батюшки! — проговорила моя соседка по лавочке. — Да это ж гуси! То-то, я гляжу, вчера сынок ее Алеха с дружком гусей ощипывают… Думала, зарезали. А они, ироды, видно, пьяные были. Ох-ох-хох! — покачала головой она.
   — Как пьяные? Вы про кого? — не поняла я.
   — Да остатки бражки многие в овраг вываливают, а они небось нажрались и уснули все, — пояснила мне женщина. — А эти, хулиганы, приняли их, поди, за мертвых.
   Теперь мне все стало ясно, и я снова повернула голову в сторону гусей. Бабка Пава, догнав тех до двора, громко закричала:
   — Леха, а ну иди сюда, горе ты мое луковое!
   Из раскрытого окна дома выглянула заросшая недельной щетиной физиономия мужчины. Определить его возраст было трудно. Щетина, всклокоченные, давно не видавшие расчески волосы, мешки под глазами — все свидетельствовало, что их владелец большой любитель выпить.
   — Чего тебе? — осипшим голосом спросил сынок.
   — Ты, ирод, чего с гусями наделал? — негодовала бабка Пава. — Ты зачем их ощипал?
   Леха, видимо, еще не увидев «творение своих рук», проговорил:
   — А че ж, с пухом, что ль, выбросить надо было?
   — С каким пухом! — кричала его мать. — Зачем выбрасывать-то надо было?
   — Так сдохли они, гуси твои, — невозмутимо ответил Леха, и я едва не рассмеялась в голос, наблюдая эту забавную картину.
   — Сам бы ты сдох быстрее, — парировала его мамаша. — Сдохли… Остатки браги-то куда вчера с дружком вылили? На кучу навозную?
   — Ну да, — все так же невозмутимо ответил похмельный Леха.
   — А вот тебе и да, — ворчала Пава. — Варенье ведь в ней было прошлогоднее. Вот они и наклевались ягоды. А ты — сдохли…
   В это время Леха увидел гусей. Сначала глаза у него полезли, что называется, на лоб от увиденного. Потом он грубо заржал, оглашая округу неприятными звуками.
   — Подумаешь! — усмехнулся он спустя некоторое время, когда удалось сдержать смех. — Зато в такое пекло им теперь не жарко будет.
   Он исчез из окна, потеряв интерес к гусям. Бабка Пава, продолжая охать и причитать, стала загонять птиц во двор.
   — Пьяница он горький у нее, — пояснила мне тетка Шура, заметившая, с каким интересом я на все смотрю. — Измучилась она с ним. Пьет, не работает. Из дома все тащит. Меняет на самогон. Да и сама она еще зачем-то гонит. Разве можно, если в доме есть любитель выпить…
   Тем временем солнце, совершая свой обычный круговорот, начало клониться к закату. И хотя еще не скоро наступит ночь, однако день был на исходе. Тень от дерева, под которым мы сидели, ушла, и солнечные лучи теперь светили нам прямо в лицо. За день воздух прогрелся настолько, что даже деревянный забор, около которого мы сидели, стал горячим.
   — Ну и жара! — проговорила женщина. — На речку бы сейчас, только там и есть спасение.
   При слове «речка» я вдруг поняла, что именно это-то мне сейчас и не помешает. Прохладная вода взбодрит расслабившийся от жары организм и даст возможность о чем-то еще думать и что-то делать. Иначе не будет ни желания, ни сил заниматься чем-либо. Я вспомнила, что из дома прихватила с собой на всякий случай купальник. Вот такой случай как раз сейчас мне и представился. Я расспросила тетку Шуру, как добраться до местного пляжа, и направилась туда. Но едва сделала несколько шагов, как вспомнила о том, что не все еще сделала сегодня, а потому решила поход на реку пока отложить. Теперь мой путь лежал в дом ко второму заказчику: быть может, там мне повезет больше и я найду хоть какую-то зацепку.
   Насколько мне было известно после предварительных расспросов, дом Ивана Михеева находился где-то рядом с Красным уголком, значит, у меня была возможность захватить купальник, потом посетить нужный дом, а там уж отправиться и на реку. Идя к своему временному месту проживания, я немного задумалась, вспоминая данные по второму делу.
   «Итак, что мы имеем? Пока, в общем-то, ничего. Есть смутная информация относительно убийства или просто исчезновения Михеева Ивана Ивановича—старшего. Будем называть отца моего второго клиента так, поскольку сын его, то есть клиент, носит ту же фамилию, имя и даже отчество. Есть еще сожительница первого — Галкина Татьяна Андреевна. Кроме того, бабка Фекла, мать Михеева-старшего, очень пожилая женщина, со слов ее внука — к тому же еще и выжившая из ума. Она-то и заявила внуку, Михееву-младшему, что ее сына убили. На самом ли деле так? Или это ее старческая выдумка?..»
   Впереди показалась «гостиница». Я вошла в нее, прихватила из отведенной мне комнаты купальник и бутылку газированной воды — пить мне на жаре хотелось все время, и направилась в соседнюю комнату, чтобы узнать, как найти второй интересующий меня дом и Галкину Татьяну Андреевну, с которой я решила переговорить в первую очередь.
   В комнате сидела тетка Наталья. И только я собралась обратиться к ней с вопросом, как она заговорила первой:
   — Спросить чего хочешь, дочка?
   Я кивнула.
   — Скажите, тетя Наташа, где я могу найти Татьяну Андреевну Галкину? Ту, что с Михеевым жила.
   — А-а, — протянула она после моего вопроса и слегка улыбнулась. — Тебе Танька Курилка, значит, нужна. Дом ее на Молодежной улице, второй справа, — пояснила женщина, указывая в окно на небольшую улочку, дома на которой были, как близнецы-братья, все на одно «лицо». — Колхоз построил эти коттеджи в былые времена, когда богатым еще был. Так и стоят до сих пор. Тебя проводить или сама найдешь?
   — Найду, — заверила я ее и, выйдя из дома, сразу направилась в сторону Молодежной улицы (надо же, все-таки у улиц здесь, оказывается, есть названия!), рассматривая этот край деревни, где мне предстояло прожить, по всей видимости, несколько дней. Мне хотелось поскорее разобраться с тем, где и что находится, и более не приставать с вопросами к прохожим, как и куда пройти.
   Не спеша продвигаясь в нужном мне направлении, я задала себе попутно вопрос: «Почему „гостиницу“, в которой меня поселили, именуют Красным уголком? Странно как-то. Надо будет при случае выяснить, откуда взялось это название«.
   Издалека коттеджи казались совершенно одинаковыми, сейчас же, подойдя поближе, я начала замечать в них различия. Причем различия кардинальные. Некоторые дома были любовно обустроены: сверкали чистотой и новенькой краской. Другие же, напротив, имели заброшенный и неухоженный вид. Старая краска облетела, а новую много лет никто не наносил. Часть из них имели добротные заборы и надворные постройки, у прочих и заборы, и надворные постройки вовсе отсутствовали.
   Именно таким, неухоженным, оказался дом Татьяны Галкиной, то есть Таньки Курилки, как ее здесь звали — видимо, потому, что она много курила. Уже с улицы было видно, что хозяева здесь живут нерадивые. Забор, давно требовавший ремонта, местами завалился. Двор порос травой. Причем высоченные кусты прошлогодней травы соседствовали с вновь пробивающейся зеленью. Только узкая протоптанная среди зарослей дорожка вела в сторону крыльца. На окнах отсутствовали занавески. Некоторые из окон были закрыты давно выцветшими на солнцепеке газетами, другие — не имели даже стекол.
   Я подошла к крыльцу и постучала в дверь. Тишина. Я, немного помедлив, снова постучала, теперь уже увереннее и громче. Через пару минут за дверью что-то зашевелилось, зашуршало и раздался голос:
   — Кто там?
   — Простите, здесь живет Галкина Татьяна Андреевна? — задала вопрос я.
   Еще через пару минут дверь наконец открылась, и из нее вышла хозяйка дома. На вид ей было лет под шестьдесят. Небольшого роста, среднего телосложения. На голове коротко стриженные волосы, похоже, когда-то подвергавшиеся химической завивке. Впрочем, ничего необычного в данной женщине не было — женщина как женщина. Разве что лицо ее имело желтовато-серый оттенок. Вот, пожалуй, и все.
   Женщина посмотрела на меня, провела ладонью по лицу и заговорила:
   — Я Татьяна Галкина. А че вы хотите?
   Речь ее очень отличалась от речи нормального человека. Она как-то странно произносила шипящие звуки, а часть букв в ее лексиконе отсутствовала вовсе. Поэтому мне стоило большого труда понять, что сейчас сказала хозяйка дома.
   Пытаясь сосредоточиться, я осторожно начала свой запланированный допрос.
   — Я могу с вами поговорить? — спросила я в первую очередь.
   — Конефно, конефно! — засуетилась женщина, пропуская меня в дом. — Пвоходите.
   Я проследовала в помещение за хозяйкой. Сразу, еще в коридоре, в нос мне ударил ужасный запах. Он был невыносим, и спутать его было нельзя ни с чем — то был запах мочи.
   Я непроизвольно зажала нос рукой и поморщилась.
   — Пвоходите, пвоходите, — снова пригласила меня хозяйка дома.
   Но мне совершенно расхотелось проходить в помещение и тем более находиться в нем даже самое короткое время. Однако я понимала, что должна пересилить себя и довести дело до конца, раз уж заехала сюда, в такую глушь, как эта деревня, решив начать расследование.
   В общем, мне не оставалось ничего другого, как следовать за Галкиной в дом. Она провела меня в одну из комнат. Большая комната, видимо, запланированная строителями как зал или гостиная, была практически пуста. Из мебели здесь имелись старенькая кровать, не менее древний диван, тумбочка и полка на стене. Отсутствовали даже стулья. Обои, похоже, наклеенные еще при первоначальной сдаче дома в эксплуатацию, отвалились от стен и висели, готовые рухнуть в любую минуту на пол. Полы в доме не знали воды и тряпки и имели земляной цвет.
   Двери в другие комнаты были открыты, поэтому я увидела, что в них вообще отсутствует какая-либо мебель. Лишь кое-где были брошены старые вещи и стояли ведра и тазы там, где их оставили хозяева.
   На кровати сидела старушка. Внешним видом она напоминала старую ведьму из детской сказки. Одежда ее представляла собой лохмотья. Нечесанные давным-давно волосы были растрепаны и торчали, словно пакля, в разные стороны. Однако в руках она вертела массажную расческу. Невыносимый запах мочи источала именно она.
   Пересилив себя, я расположилась на деревянном ящике, который мне предложила хозяйка дома. Сама же она присела на перевернутое ведро, которое притащила из соседней комнаты.
   — Я вас свушаю, — снова проговорила Татьяна Галкина. — У вас ко вне какое-то дево? — внимательно рассматривая меня, спросила она.
   — Совершенно верно, — ответила я, с трудом удерживаясь, чтобы опрометью не выбежать из дома. — Меня интересует исчезновение вашего мужа, то есть сожителя, Михеева Ивана Ивановича, — я сделала ртом маленький глоток воздуха и продолжила: — Я частный детектив Татьяна Александровна Иванова, и мне бы хотелось, чтобы вы рассказали мне об этом поподробнее.
   — Ванька? — проговорила она, поправляя волосы. — А кто ево знает, где он. Быв, быв… и куда-то исчез.
   — Как то есть исчез? — недоуменно уставилась на нее я. — Люди так просто не исчезают. Он куда-нибудь собирался уехать?
   — Нет, не собивався. Он вообще никуда не уезжал, никогда.
   Вести разговор с этой женщиной было адским мучением. Половину ее слов я подолгу не могла расшифровать, некоторые не понимала вовсе. Однако мне необходимо было довести дело до логического конца, чтобы наконец решить, стоит здесь еще задерживаться или можно убираться восвояси.
   Танька же начала рассказывать, как они с мужем, точнее с сожителем, познакомились и «сошлись», какая у них была большая любовь и что он был очень хорошим человеком.
   Только я хотела уточнить, почему она говорит «был», как в это самое время молчавшая доселе старуха вдруг громко и внятно произнесла:
   — Ты убила его! — И она ткнула в сторону Таньки корявым пальцем и жутко скривила свое лицо.
   — Молчи, ведьма! — приказала ей та. — Несешь не знаешь чево. — Потом она повернула голову в мою сторону и сообщила: — Она у нас таво, — и Танька повертела указательным пальцем у виска.
   — Сама ты таво! — вступила в спор с ней старуха.
   Я попыталась выяснить, почему она так заявляет, решив, что бабке что-то известно, а потому спросила прямо у жуткой старухи:
   — Скажите, а почему вы думаете, что это она сделала? Вы можете что-то пояснить по данному вопросу?
   Старуха повертела в руках расческу, попыталась провести ею по растрепанным волосам. Однако у нее ничего не получилось, так как расческа была повернута к голове тыльной стороной. Бабка повертела ее в руках, видимо, пытаясь понять, как пользоваться этой штуковиной, и снова провела ею по голове. Следующая ее попытка также не увенчалась успехом. Бросив это бесполезное занятие, она подняла свой взгляд на меня. Однако я заметила, что это уже был не осмысленный взгляд, а скорее, наоборот — подтверждающий, что передо мной больной человек.
   «М-да, кажется, старуха действительно немного не в себе, — решила про себя я. — Видимо, узнать у нее так ничего и не удастся, а у бабки вполне может быть информация, которая пригодилась бы в моем расследовании. Впрочем, мне не привыкать, что сразу всегда все жутко запутано и нет следов — разберусь со временем».
   Я хотела продолжить разговор с Галкиной, но в это самое время бабка Фекла начала произносить странные вещи. Она то утверждала, что ее сын «лежит на белых простынях», затем вдруг начала рыдать, приговаривая, что «он сейчас плывет по большой реке».
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента