– Ну хорошо… Только я не могу, когда вы смотрите! Отвернитесь!
   Даня поспешно выводит на чистом листе большие небрежные буквы: ручка скользит по бумаге все быстрее и быстрее, оставляя за собой совершенно нечитаемые следы. Отвернувшись к окну Рита слушает, как скрипит бумага. Что он там пишет? Что будет дальше? Нас всех убивает наше любопытство. Даня поставил правую ногу на сиденье, положил на колено блокнот. Буквы, торопливые буквы: как загнанные животные, бегущие от охотников к обрыву – последней странице. Рита заглядывает Дане через плечо и видит, что никакие это не буквы, а отпечатки ботинок на грязном осеннем тротуаре. Купюру в пятьдесят фунтов несет ветром с проезжей части. Она кувыркается в ночи, съезжает из стороны в сторону по переменчивым горкам воздушных потоков и наконец приземляется к ногам Веры. Та поднимает купюру, отряхивает ее от налипшей грязи, аккуратно складывает вдвое и кладет в карман.
   Мимо проходит не по погоде легко одетый цветастый панк с многочисленным пирсингом на лице. Печально, с какой-то непонятной жалостью в глазах, смотрит на Веру. Затем кланяется и несколько раз крестится, глядя то ли на вычурную позолоченную верхушку собора, то ли на массивный логотип компании Mersedes Benz, который неторопливо вращается рядом.
   Вера думает о своих подругах. Отмороженные северные дурнушки, ей даже иногда жалко их. Начитаются глупостей в журналах для девочек и ждут чего-то. Людям важен твой внутренний мир, важно, какая ты, важна уверенность в себе… Да никому ничего не нужно! Если ты красивая – тебя любят. Если некрасивая – нет. Все просто… С пятьюдесятью фунтами она поедет в Москву. Снимет номер на последнем этаже гостиницы «Космос». Повесит на дверь красную табличку «Не беспокоить!». И будет долго-долго вслушиваться в гитарные переборы в наушниках, глядя из окна на еще один мерзкий город. Дети вдали пытаются залезть на основание взмывающей в небо ракеты, цепляясь за швы сварки – кто дальше, кто выше напишет свое имя баллончиком. Останкинская телебашня, до упора воткнутая своей тупой иглой в и без того успешно разлагающееся небо над осклизлым городом. И все эти люди, так глупо спешащие по своим делам, все они будут далеко-далеко внизу. Мародеры вечности. Разве они не понимают, что все равно когда-нибудь умрут? Цепляясь за жалкие струпья жизни старческими руками в пигментных пятнах.
   На что надеяться? Это все бессмысленно! Никаких пубертатных истерик. Просто здравый смысл. В отсутствии которого ее постоянно упрекала мама… Когда-нибудь все приходят к богу, у всех разные пути… Идиотка! Вы все просто стареете! Ваш бог говорил: «Будьте как дети». А детей вообще не волнует никакой бог, у них полно более интересных занятий! Жалко, что она уже не ребенок. С каждым днем все только хуже. Когда-нибудь она забудет обо всех этих мыслях, а потом и вовсе превратится в такую же тупую мымру с фиолетовыми волосами; с мозгом, помещающимся в тюбик от туши, наполненным рецептами пирожных, и, разумеется, мыслями о боге, чем же еще…
   Поток ожесточенных мыслей в голове Веры прекращается. А вот и он – первый встречный. Он похож на вернувшегося и отъевшегося Чацкого с чудовищными кругами под глазами и нездоровой бледной кожей, покрытой грустной щетиной. В вечном клетчатом пальто с не менее вечными жирными пятнами он стоял облокотившись у стены и курил. В точке пересечения всех сюжетных линий. Вера сразу же поняла, что это ключевой человек в ее жизни. Только дурак бы не понял.
   – Куда направляешься, красотка?
   «Не! Ни фига не Чацкий, – подумала Вера, разглядывая щетинистого, – это же Сидней Джонс!»
   Откуда взялось это имя, она не знала, но этому мрачному типу оно очень подходило.
   – Ты меня вообще слышишь, беби? Куда собралась в одних тапочках?
   – Да так. Мне некуда особо идти. Я из дома только что свалила.
   – Насовсем? – шмыгнул носом Сидней. – Конечно. – Хочешь – поехали со мной, – Сидней кивнул на припаркованную рядом машину, похожую на потрепанный антикварный звездолет.
   – Поехали! – куда именно, Веру не интересовало. Куда угодно – лишь бы подальше от доставшей матери. Подальше от улицы Планерной, от сигаретного дыма в грязном подъезде, сквозь клубы которого видны мутные надписи дешевым китайским маркером на унылой бетонной стене. Нижняя половина стены – зеленая, верхняя – белая. Пять размашистых черных запятых в ряд – следы потушенных окурков. Изнасилуют, убьют – неважно, лишь бы подальше от всего этого…
   Около магазина Сидней остановил машину:
   – Беби, выскочи на минутку – купи мне сигарет. «Мальборо». Лайте. Вера послушно взяла скомканную бумажку и вылезла из звездолета на улицу. Рядом припарковался похожий на носорога джип, из него, тяжело отдуваясь, выбрался толстый бритоголовый мужик. С явным криминальным прошлым, будущим и настоящим. В магазине Вера встала в очередь в кассу и принялась наблюдать за бандитом в кожанке. Тот играл в автомат – прозрачный ящик с управляемой рукой-хваталкой, которой нужно было доставать дешевые мягкие игрушки. Бритоголовый держался обеими лапами за миниатюрную ручку-джойстик, азартно кидал в прорезь монетки и все пытался схватить какого-то маленького розового зайца. На его лице убийцы при этом проступило выражение неподдельного детского восторга.
   – Пачку «Мальборо», пожалуйста, – попросила продавщицу Вера, когда очередь дошла до нее.
   – Обычные или лайтс?
   – Лайтс.
   Кто-то легонько коснулся ее правого плеча. Вера обернулась и увидела прямо перед собой огромного золотого Иисуса, обреченно покоящегося над вспотевшим пузом бандита. Она подняла голову выше – оттуда на нее смотрел другой Иисус – плюшевый.
   – Держи, дочка, это тебе, – сказал бритоголовый. – Плюшевый Иисус. Зайца так и не получилось достать. Вера вернулась в машину и посадила Иисуса себе на колени. Сидней мельком оценил ее приобретение:
   – Плюшевый Иисус? Made in China. Совсем китайцы совесть потеряли…
   – Да уж… А куда мы едем?
   – Вот черт, совсем забыл, детка! Спасибо, что напомнила… Подожди секунду, – он достал мобильный, набрал номер:
   – Алло, Леха? Да-да, я… Ниче вроде, а ты как?.. Слушай, такое дело, тебе нужен миллион иранских фунтов?.. Чего?.. Да не, они нормальные, британские, просто напечатаны в Иране… Ага… Точно нет? А евро? Через неделю будут евро, тоже иранские, но вообще не отличишь от настоящих, хоть в банк неси, об обменниках я уж не говорю… Какая еще радиоэлектронная разведка?! Не, кому твои телефонные разговоры сдались?!.. Погоди-погоди, тракторы «Беларусь»? А на фига мне тракторы?.. Ладно, я тебе перезвоню чуть позже…Он сбросил и вновь набрал номер:
   – Лозовский? Ну, так… Да ладно?.. Да нет, на пару дней, не больше… Ага… Слушай, тебе нужен миллион иранских фунтов?.. Один к пяти… И ты туда же? Смотри, пожалеешь ведь потом, а поздно уже будет… Ну хорошо, а тридцать тракторов «Беларусь» нужны?.. Реально, тридцать тракторов… Нет?.. Ну, давай…Сидней задумчиво посмотрел на Веру:
   – Черт те что со страной сделали за два года! Никому уже и иранские фунты не нужны!.. Ну все, последняя попытка… Алло, Данич?.. Да, в России, больше того – в Ленинграде!.. Слушай, а ты с Гроссом еще общаешься? Убили? Вот дерьмо… Да ладно, не важно… Ты где сейчас? Где? О, это же совсем рядом… Знакомый голос какой… Это Рита там с тобой, что ли? День рождения? Ни фига себе! А куда вы едете?.. День рождения в библиотеке?.. Шикарно, конечно, но давайте лучше через 15 минут встретимся у «Аквариума», все расходы я… Чего? Ты теперь тоже магнат? Рита подарила? Ну, она может… поздравляю, старик! Ага, это вам надо развернуться и проех… Никитин знает? Какой еще Никитин? А-а-а… Ну, все тогда, до встречи!
   – Едем на день рождения, беби!
   Вера смотрит на стикер, приклеенный к лобовому стеклу. На нем нарисована худенькая девчонка в старомодном платье, с окровавленным ножом в руке и кругами под глазами. «Возьми меня, Льюис! Alice…» – надпись чуть ниже, сделанная от руки фломастером.
   – Это из игры компьютерной, – поясняет Сидней, проследив за направлением ее взгляда. – Старая игра одна, мне очень нравится. Кстати, а тебя как зовут-то, детка?
   – Алиса, – кокетливо улыбается Вера.
   – Ха! Я так и знал, беби! Так и знал! Ты попала в хорошую компанию, ты уж мне поверь…
   – А мы далеко уже от аллеи Поликарпова? – спрашивает Вера. – Давайте туда сначала заедем.
   – Все как ты скажешь, красотка. Что за аллея? Где это? Хочешь, я тебе ее куплю? – Сидней наклоняется к девушке и вытаскивает за краешек ученический билет, который выглядывал из кармана ее плаща: – Сазонова Вера, 9 «Б». Ахахах! Правильно, Алиса, дезинформация никогда не помешает! Никогда не говори правду, слышишь, никогда! Даже по самым пустячным поводам. Я вот никогда не говорю…
   Через полчаса они были у многоэтажного голубого «Аквариума», булькающего неоновыми пузырями. Прозрачные стены, прозрачные полы. Люди танцуют, сидят за прозрачными стойками баров, лишь вокруг туалетов стыдливо колышутся водоросли из зеленых лампочек.
   – Рита! Ооох! Моя богиня… – Уже давно не твоя, Сид! Как долетел?
   – Нормально.
   – А ты уверен, что это «Аквариум»? – Рита показывает на горстку молодых людей, мерзнущих в очереди перед канатом. – Мне кажется, это «Пидрариум» какой-то!
   – Есть немного, – соглашается Сидней. – Зато там готовят лучший утиный супчик в этом городе! Я бы сейчас все отдал за утиный супчик!
   – Да уж… – мечтательно протягивает Даня. – Прозрачный такой супчик, с морковью, с лучком…
   – Данюша! С днем тебя, дружище! Ого, какой костюм классный! На Ленфильме взял?
   – Типа того…
   – Эх, Данька! Данька! Бледный какой стал, тощий… Убьет тебя этот Ленинград, попомни мои слова. Город мертвяков и вечной депрессии… Ну, серьезно, едешь по Невскому, а там из окон привидения в париках выглядывают, канделябрами машут. Слушай, ты жрать, наверное, хочешь, а?
   – Ну, не то чтобы очень… – жмется Даня.
   – Хочет-хочет! – вмешивается Рита. – Он уже месяц одну яичницу ест.
   – Нет, старик, так нельзя! Пойдем! Пойдем, говорю, я угощаю. А, черт, совсем забыл, память ни к черту… Друзья, знакомьтесь, это Алиса.
   – Привет, Алиса! – хмуро машет рукой Даня. Девушка опускает глаза.
   – Господи, злой-то какой, – с притворной грустью вздыхает Сидней. – Вот что: потом, знакомиться потом будете, а сейчас Данюшу надо срочно покормить, пока он нас всех не съел! Идем все за мной, как утята за уточкой, кря-кря. Аххахах. Так, утятки, взялись за руки, то есть за лапы, поплыли!
   Сидней своим огромным телом, как ледоколом, ирезается в толпу, стоящую у канатов, пробивается к входу, на буксире тащит за собой друзей. – Добрый вечер! – приветствует их Толстяк Пол, шевеля полными влажными губами. В руках у него распечатка с фамилиями, большая часть уже вычеркнута. – Вы в списке гостей?
   – Конечно! – Сидней скользит цепким взглядом по сегодняшней афише. – Мы – «Неунывающие Имбецилы». Я – Евгений Макаенко, а вот это, – Сидней неопределенно машет рукой в сторону стоящих за ним друзей, – это… как его там…
   – Игорь Лисник… – шепотом подсказывает писатель.
   – А, ну да, Игорь Лисник…
   – Все вот эти 4 человека – это Игорь Лисник?
   – Разумеется! – Сидней нетерпеливо приподнимает канат…Толстяк Пол внимательно изучает Даню, который по-прежнему обвязан динамитом, как безумная новогодняя елка.
   – Это маскарадный костюм, – ловит взгляд администратора Сидней. – Парень немножко аут. Думал, что сейчас Хеллоуин! Знаете, эти писатели – они все чуть-чуть… – не найдя подходящего слова, Сидней выразительно вращает пальцами у правого виска, будто откручивая и вынимая из патрона невидимую лампочку.
   – Проходите… Стоп, а ты куда? – Толстяк Пол останавливает Тиму.
   – Сынишка мой, – Сидней обнимает мальчика. – Пора пацана в бизнес вводить, с нужными людьми знакомить.
   – Понятно. На втором этаже есть видеоигры…
   Перед вешалками с одеждой пританцовывает гардеробщик. Завидев Никитина, он расплывается в широкой улыбке:
   – Сюда, давайте сюда, мальчишки, сейчас я вас повешу…
   – Я, пожалуй, тоже разденусь, – Даня стаскивает с себя кольчугу из динамита и отдает ее гардеробщику.
   Друзья поднимаются по длинной винтовой лестнице. На втором этаже человек в белом костюме и ковбойской шляпе поливает танцующую толпу пеной из старинной пушки.
   – Больше пены! Больше пены! – кричит в микрофон МС.
   Люди в костюмах плещутся в надувном бассейне вместе со стриптизершами. Все прыгают по колено в пене, поднимают ее горстями с пола и швыряют друг в друга.
   – А теперь ваши любимчики!!! DJ VITAMIN и группа «НЕУНЫВАЮЩИЕ ИМБЕЦИЛЫ» со своим суперхитом «ИГОРЬ ЛИСНИК ЖЕЛАЕТ ВЫПИТЬ».
   На залитую пеной сцену выбегает человек, одетый в костюм волосатого огурца.
   – Давайте выше поднимемся, – предлагает Рита. – Мы здесь намокнем.
   Мимо них скатывается по лестнице высокий полный мужчина в яркой оранжевой футболке и широких штанах. Пушистая прическа-одуванчик немного помялась о ступеньки, но все же сохранила свой неповторимый объем.
   – Хотя на третьем этаже, наверное, тоже не лучше…
   – Не обязательно, – говорит Никитин, – это просто финн был.
   – Нужно запретить финнам приезжать в Петербург, – говорит Рита. – Как они запретили Дональда.
   – Какого еще Дональда?
   – Утенка Дональда, из мультика.
   – А они его разве запретили?
   – Конечно. Запретили на территории Финляндии, потому что Дональд не носил штанов.
   – Так он же утка, зачем утке штаны?
   – Ну, вот Микки Маус носил. А Дональд – нет. А значит, он падшая развращенная утка, и детям Финляндии такие не нужны. Так что можно совершенно спокойно под тем же предлогом запретить финнов в Петербурге.
   На третьем этаже действительно относительно спокойно. Зал оформлен в нарочитом стиле рюмочной: столики застелены газетами, вместо пепельниц – пустые банки из-под кильки в томатном соусе.
   Они садятся в углу. Даня стучит пальцами по поверхности стола в такт музыке – не знает, куда деть руки, ему почему-то неловко и неуютно. Из водорослей появляется официант:
   – Добрый вечер!
   – Привет! – отвечает Сидней, придвигая к себе поближе меню. – Так, кто что будет есть?
   – Я ничего не буду! – говорит Рита. – Только красное вино!
   – А я кока-колу.
   – А ты, Даня?
   – Мне утиный суп, чай… Или нет, утиный суп не нужно, лучше мисо с крабом и суши еще, вот этот вот набор.
   – Обожаю японцев, – говорит Сидней. – Так лихо развести весь мир. Мисо с крабом, как звучит-то, а? А на самом деле – обычная рыбацкая похлебка из полуголодной деревеньки на богом забытом острове. Им даже дров жалко было, вот и стали сырую рыбу жрать. А весь мир за ними повторяет. По привычке, ведь самые крутые штуки – всегда японские. А все потому, что у японцев маленькие члены…
   – Почему маленькие? – удивляется Рита. – Ну, я не знаю, может, большие, какая разница…
   – Кхм-кхм… – пытается обратить на себя внимание официант.
   – Ладно, Алиса, а ты что будешь? – спрашивает Сидней. – Мне, пожалуйста, персиковый сок и салат из морепродуктов.
   – Понятно. А мне тогда то же самое, что и Дане, отбивную из ропана плюс еще два вот этих салатика и водочку. И еще две бутылки шампанского, день рождения все-таки…
   Писатель по-прежнему нервничает. Чтобы успокоиться, начинает гладить себя по коротким отрастающим волоскам на побритой недавно наголо голове. Мягкая щетина щекочет кожу, прижатые волоски медленно распрямляются, наэлектризовывая мозг. Недавно у него появилось еще одно развлечение – трогать кончиком языка острый край сколовшегося зуба. Только вот язык постепенно стирается до крови и болит, если есть соленое.
   – Даня, что с тобой? – спрашивает Сидней.
   – Зуб скололся. Завтра схожу к врачу.
   – А ты знаешь, что электрический стул изобрел стоматолог? – спрашивает Рита. – В дантисты идут не просто ради денег, эти люди – настоящие фанатики. Гестапо на тридцать процентов состояло из стоматологов…
   За соседним столиком сидят двое мужчин. Оба как зеркальные отражения друг друга: в безразмерных свитерах с ромбами и высоким горлом. Усы, очки, бородки, опухшие от алкоголя лица.
   – Аркаша… Ты гений! – торжественно объявляет один из ромбов.
   – Чушь! – сердится второй. – Это ты гений!
   – Ну, хорошо: и я гений, и ты гений!
   – Друзья твои? – спрашивает писателя Тима.
   – Смеешься, что ли! – Рита дарит писателю стервозную улыбку. – Единственные Данины друзья – это гормональные антидепрессанты! Правда, лапка?
   – Лапка рельеф… – задумчиво произносит Даня, ни к кому не обращаясь.
   Сидней хмурится и грозит Рите кулаком:
   – Гады вы все-таки! У человека день рождения, а вы ему хамите, как последние скоты! О, а вот и наша водочка приплыла… – Он разливает водку по стопкам, одну из них протягивает Дане.
   – Нет-нет! – качает головой тот. – Я не пью!
   – Почему? – удивляется Сидней. – Ты же писатель! Все писатели пьют!
   – Не знаю… Мне больше трезвым нравится быть, я чай пью. И к тому же у меня в последнее время печень как-то странно чешется…
   – Ну, если печень чешется, значит, по крайней мере, она у тебя еще есть, – философски замечает Рита.
   – Золотые слова! – радуется Сидней, сдирая фольгу с бутылки из-под шампанского.
   Пробка выстреливает в потолок.
   – Ну что, пумс-пумс, кролики! – Сидней поднимает свою стопку.
   – Пумс-пумс! – подхватывает Никитин.
   – Я, наверное, тоже буду, – неуверенно говорит писатель, – все-таки день рождения…
   – Конечно, будешь! Ничего с твоей печенью не случится: почешется и перестанет.
   – Давайте-ка, друзья мои, за Данюшу! Кстати, Даня, у нас с Алисой для тебя подарок! Детка, доставай!
   Вера открывает рюкзак и вынимает из него игрушечную поролоновую крысу: ту самую, что лежала распотрошенной на столе у писателя дома. Только теперь крыса как новая – толстая и самодовольная.
   – Батукада! Она ожила!
   – Ахххаах! – смеется Сидней. – Это только начало, старик! Сегодняшней ночью сбудутся все твои мечты! И наши заодно! – он обнимает Веру. – Правда, детка?
   – Ожила? – переспрашивает Рита. – А она что, умирала?
   – Точно! Данины враги ее разрезали и выпотрошили. А мы с Алисой ее оживили.
   – Даня, дай мне ее на секунду, пожалуйста, – Рита берет Батукаду из рук писателя, осматривает неровный шов позади крысы. – Вы чего, затолкали ей поролон назад через дырку в заднице? А потом зашили?
   – Точно!
   – И кто же это сделал?
   – Я! – гордо восклицает Сидней. – Хорошо, а чем именно ты это сделал? Сидней устало смотрит на девушку:– Рита, какая же ты все-таки испорченная, это жуть просто! Это у вас семейное: младшая сестра твоя тоже той еще штучкой скоро будет. Она уже сейчас себя иначе как Киской не называет и с тебя во всем пример берет… Они, кстати, приедут с Анечкой через неделю, ты знаешь? Вот тогда по-настоящему повеселимся!
   – Нет, серьезно, чем ты это сделал? – не унимается Рита.
   – Пальцем! – Сидней поднимает вверх свой указательный палец. – Пальцем я это сделал!
   – Да я верю, верю, – успокаивает его Рита. – Чего ты так разволновался… А ты, Даня, все равно постирай ее лучше на всякий случай. Сидней у нас известный ловелас… Ты посмотри на него, довольный, как удав. Как думаешь, зачем он в Россию вернулся?..
   – Я, между прочим, вернулся по делу! Продавать иранские фунты.
   – Иранские? – Тима и Рита переглядываются. – А вот это не они, случаем?
   Сидней рассматривает купюры на свет.
   – Они! Роскошные бумажки, правда? Сейчас Иран – самая лучшая страна на свете. Там чего только не делают.
   – Ну еб твою мать! – расстраивается Даня, выгребая из карманов деньги. – Только почувствовал себя магнатом, и вот…
   – Дань, мы правда не знали… – говорит Рита. – Прости…
   – Да конечно, не знали… А кто все знать должен, я, что ли?! У меня и без вас дел по горло.
   – Мультики?
   – Пошла ты! Сид, а ты надолго в Россию? Может, их поменять как-то можно? Ну, я не знаю, один к десяти хотя бы…
   – Один к пяти можно, я над этим сейчас работаю, Данюш. Но сюда я ненадолго. С тех пор как Рита меня бросила, я живу в самолетах: не могу находиться в одном и том же месте дольше недели. В самолетах мне все нравится: там меня кормят, там за мной ухаживают, фильмы интересные показывают, рассказывают, куда летим, как летим… Только вот зачем летим, не рассказывают. Он тяжело вздыхает, достает из кармана серебристую платформу и кидает себе в рот две таблетки.
   – Это тебя в Иране научили ксанакс водкой запивать? – спрашивает писатель.
   – Знаете, что я заметила? – говорит Рита, рассматривая опухшие коричневые полумесяцы под глазами Сиднея. – Чем больше город, тем лучше его обитатели разбираются в фармацевтике. И тем болезненнее они выглядят…
   – Ну, и что?
   – Так, просто… Вы, кстати, в курсе, что героин изобрели спустя 11 дней после аспирина, причем сделал это тот же самый ученый?
   – Discovery? – понимающе кивает Сидней. – Ты, Риточка, нисколько не изменилась, все такой же телевизионный эрудит. Всегда знаешь: кто, что и когда изобрел… Вы тут все вообще жертвы масс-медиа: вон, посмотри на Никитина, он скатерть читает.
   Журналист действительно с профессиональным интересом изучает газету, расстеленную на столике.
   – И ничего я не жертва! – говорит он. – Я Дэну подарок нашел. Слушайте, какое здесь объявление. Земельный участок (1-2 сотки) или любое нежилое помещение 6-20 метров или гараж купит ответственная чуткая медсестра со стажем в реанимации…
   – Вот это женщина! – подхватывает Рита. – Ответственная и чуткая! Даня, не упускай свой шанс: звони и женись! Будете ненавидеть человечество вместе!
   Даня молча наливает себе в бокал шампанского, а затем щедро добавляет сверху водки. Содержимое бокала взрывается у него в голове оглушительным салютом, который оставляет после себя долгий мерцающий след.
   – Еще бы у тебя после этого печень не чесалась… – замечает Никитин. – Дэн, ну ты дебил совсем, что ли? Ты знаешь, почему день рождения всегда грустный праздник? Биоритмы в нуле, а ты еще и накачиваешься какой-то дрянью.
   – Малыш, правда, – говорит Рита, – побереги себя, ты нам еще нужен. Я такое пила, когда мне было пятнадцать лет и хотелось страстей и трагедий. Ничем хорошим это действительно не заканчивается.
   – А тебе никогда не было пятнадцати лет! – говорит писатель. – Тебе сразу было семнадцать!
   – Почему?
   – Потому что я тебя узнал в семнадцать лет. И больше девятнадцати тебе тоже никогда не будет…
   Рита перегибается через стол, берет писателя за руку и резко переворачивает его ладонь. Несколько мгновений смотрит на линии на ней.
   – Так вот в чем, оказывается, дело, Даня…
   – Да, именно в этом, красотка! – огрызается тот.
   – Ты уже был там, да? Армас тебе подарил точку входа… Ты прямо сейчас в нем?
   Даня таинственно ухмыляется и пожимает плечами.
   – Именно поэтому я и смогла тебя найти, правильно?! Черт, я могла бы и раньше догадаться… И напиваешься ты сейчас потому, что тебе страшно! Или больно… Ты уже заплатил за вход? Понял, каково это, да?
   – Вы о чем вообще? – спрашивает Никитин. Сидней растирает пальцем мокрое пятно на столе, прислушиваясь к разговору.
   – Но ты же знаешь, что можешь не пройти его один, так? – продолжает Рита. – Ты бы не полез туда в одиночку: ты ведь осторожный до паранойи, чего только экспертиза для ножа стоит… Значит…Она переводит взгляд на Веру.
   – И ты что, ей ничего не сказал?..
   – Кому он что не сказал? – нервничает Никитин. – Хватит загадками изъясняться!
   – Алиса, пойдем танцевать! – говорит Рита.
   – Я? – робко переспрашивает девушка, которая до этого тихо сидела в углу и потягивала персиковый сок через трубочку.
   – Ну, а кто же еще! Думаешь, кто-то из них умеет танцевать?.. Да даже если бы и умел – я хочу с тобой. Ты прекрасна!
   – Я? – снова переспрашивает Вера. – Ей не верится, что это божество обратило на нее наконец внимание.
   – Конечно, ты…
   «Конечно, ты», – беззвучно, одними губами проговаривает Даня, неудачно пародируя ответ Риты. Никитин больно толкает писателя локтем в бок. Даня икает. Берет в руку бутылку с шампанским и смотрит сквозь нее, прищурив один глаз. Невнятные зеленые силуэты удаляющихся девушек, искаженные толстым бутылочным стеклом.
   – Тим, а мы давай пойдем в Tekken порубимся! – предлагает Сидней. – Победителю достается богиня Рита!
   – Нормально ты придумал… Вообще-то Рита моя сестра, так что ты должен что-то другое поставить!
   – Ммм… Хорошо. Тогда я ставлю машину и еще, если проиграю, беру на себя заботу о ваших многострадальных фунтах. И о твоих, Даня, до кучи.
   – Идет, – соглашается Тим, – только фунты один к одному!
   – И мои тоже один к одному! – вмешивается писатель.
   – Ну и аппетиты у вас, джентльмены…
   – Ничего страшного: Рите они дорого достались. И лучше не в Tekken, а в Soul Calibur!
   – Там только Tekken, по-моему, есть.
   – Ладно…
   Они уходят. Даня снова льет в бокал шампанское, тот переполняется, игристое вино озером растекается по поверхности стола, пока Никитин не останавливает руку писателя. Он забрасывает озеро салфетками, те медленно намокают…
   – Дэн, если уж нажрался, то хотя бы веди себя достойно! Чай он пьет…
   – Пошел ты!
   – Дэн, ты в пепельницу соус льешь…
   Даня действительно наливает соевый соус в круглую металлическую пепельницу с тремя желобками для сигарет.