Страница:
Первой дамой сердца, официально назначенной королем, стала Франсуаза де Фуа, графиня де Шатоб-риан. В качестве высокопоставленной избранницы она участвовала во всех удовольствиях двора и возглавляла их. Франсуаза родилась в 1495 году и вместе со своими тремя братьями — Лотреком, Лепаром и Лекеном состояла при дворе королевы Анны. В 1509-м она вышла замуж за графа де Шатобриан и отдалилась от двора, куда вернулась лишь в 1517-м, чтобы принять на себя обязанности фрейлины королевы. Вначале красавица устояла против чар Франциска I, но, в конце концов, уступила ему. увенчанному военной славой. Наделенная редкой красотой, жизнерадостностью и остроумием, она старалась держаться в стороне от дел, насколько позволяли ее достоинство и интересы, а все собственное влияние употребляла для назначения своей родни на высокие должности. Командные военные посты король передал ее братьям в ущерб интересам государства, ибо их заслуги оказались вовсе невелики, ведь своими военными поражениями Франциск I во многом обязан их бездарности. Так в 1522 году маршал Франции Лотрек потерял Милан. За исключением этих досадных промахов, другого пагубного влияния она не оказывала, и если иногда вводила короля в заблуждение, то сполна возмещала урон своей привязанностью к нему.
Новая должность была бы и прекрасна, и желанна для всех, если бы в королевской семье не случилось одного досадного недоразумения, подобного тому, которое произошло при Карле VII. Властолюбивая мать Франциска I, стремясь удержать его возле себя, устроила сыну нечто вроде испытания. В 1525 году после поражения при Павии король находился в плену в Мадриде, но, как свидетельствует корреспонденция этого периода, он не забывал Франсуазу де Шатобриан. Однако Луиза Савойская рассудила, что наступил подходящий момент для устранения независимой фаворитки и не следует этот момент упускать. Когда 18 марта 1526 года Франциск получил свободу, его мать очень ловко организовала ему встречу в Байонне и, сумев выступить в роли посредницы, реализовала свое давнее желание: дать сыну послушную ее воле возлюбленную.
В Байонне на встрече Франциска I Франсуазы де Шатобриан не оказалось, а Луиза Савойская появилась в сопровождении молоденькой девушки ангельского вида, принадлежавшей к ее штату, и представила ее сыну. Восемнадцатилетняя Анна де Писле была сияюще прекрасна и свежа, а разум и остроумие еще больше подчеркивали ее привлекательность. Алчность, не раз проявлявшаяся впоследствии как заметная черта ее характера, не отражалась на ее нежном личике и в ясных глазах, сразу пленивших Франциска. Но Франсуаза де Шатобриан вскоре присоединилась к королю, и между двумя женщинами вспыхнула настоящая война. Франциск нашел выход из положения с грубостью мужчины, считающего, что для любящей женщины нет ничего невозможного: он предложил Франсуазе стать возлюбленной номер два. Та в негодовании отказалась. После этого Франсуазе не оставалось ничего другого, кроме как вернуться в свои владения в Бретани. Лишь в 1532 году ей довелось вновь встретиться с королем и провести с ним три недели, во время которых они восстановили былые отношения. В 1537 году она умерла: по неподтвержденной версии, ее муж, все время терзавшийся муками ревности, вскрыл ей вены.
В 1524 году Франциск овдовел, а мир, подписанный в 1529-м, предполагал его брак с Элеонорой Австрийской, сестрой Карла V. Бесцветная королева, от нее король Франции не таил ни своего пренебрежения, ни безразличия. Чтобы задать тон их будущим отношениям, он встретил ее с рыцарской дерзостью, от последствий которой обезоруженная будущая французская королева так и не смогла оправиться: когда она въезжала в Париж, Франциск наблюдал ее прибытие с балкона, где рядом с ним демонстративно красовалась лучезарная и великолепная Анна де Писле. Свадьба не прервала их идиллических отношений, и свою фаворитку король осыпал милостями. Он выдал ее замуж, дал ей приданое, назначил ее мужа Жана де Броссе губернатором провинции Бурбоннэ. После смерти Луизы Савойской в 1531 году Анна начала руководить действиями короля, и, вырвавшись из материнской опеки, он попал в полную зависимость от своей возлюбленной. Она стала истинной королевой: сделалась воспитательницей принцесс и получала титулы и поместья, в том числе герцогства де Шеврез и д'Этамп, а также высокие должности для своих братьев. С 1539 года больной Франциск полностью подпал под влияние своей властолюбивой фаворитки, чьи артистические наклонности нашли наилучшее применение: она покровительствовала писателям, поэтам и художникам (в том числе Приматиччо), а размеры ее галантной власти позволяли ей охватить все королевство и повсюду расставить своих людей и приверженцев. «Захватив» какое-либо ведомство, она сажала туда полностью преданных ей людей и замечательно преуспела: ее ставленниками были маршал Шабо, в прошлом без сомнения ее возлюбленный, и кардинал де Тур-нон, а ее друг Аннебо стал адмиралом Франции. Ей мешал Монморанси, и она не успокоилась до тех пор, пока не добилась его отставки. Причины желать удаления коннетабля [13] были у нее очень личные и очень женские: этот советник дофина числился среди фаворитов возлюбленной будущего Генриха II, Дианы де Пуатье. Между двумя женщинами, идущей к закату и нетерпеливо ожидающей своей очереди, ибо Диана была уверена в преданности к себе наследника престола, разразилась целая война. С 1540 года двор участвует в их столкновениях. В этом конфликте, сопровождаемом взаимными ударами, ревностью, честолюбием и мелочностью двора, герцогиня д'Этамп брала верх до тех пор, пока был жив Франциск. Ее влияние становилось все менее сдержанным, а ее вмешательство, часто опрометчивое, давало повод и для шуток, и для вражды все более определявшихся противников, среди которых первой была Диана де Пуатье.
В 1542 году конфликт возобновился с новой силой. Инициатором выступила Анна, нападая, главным образом, на окружение дофина, и современники без колебаний обвинили ее в двурушничестве, и даже в прямой измене — в передаче военных секретов Карлу V. Она совершенно не могла оставаться в тени и желала распространить свою власть даже на те области, где обычно вмешательство женщин не допускается. Свидетельством тому может послужить письмо, адресованное бальи [14] де Витри в 1544 году, в котором она назначает военного министра. Письмо оканчивается выговором, вызвавшим возмущение офицеров: «никогда я не видела, чтобы королю так плохо служили, — заявляет она, — и я приказываю вам показать мое письмо капитанам». Можно себе представить смятение и гнев капитанов, раздраженных самим фактом того, что эта женщина «осмелилась узурпировать командную власть и даже берется вести войну».
Чем больше король старел, тем тяжелее становилось правление Анны. Но власть фаворитки никогда не заканчивалась с ее жизнью. Она находилась в прямой зависимости от каприза и верности монарха, и даже просто от случайности. В 1547 году Франциск умер. На следующий день герцогини д'Этамп уже не существовало. Король умер, да здравствует новая возлюбленная! Диана де Пуатье, дама сердца Генриха II, устранила старую соперницу, и на теплое местечко взошла новая звезда. Новому царствованию — новые богини. Опальная Анна вынуждена была покинуть двор и, позабытая всеми, медленно старела, вспоминая о своем удивительном прошлом. Умерла она лишь в 1580 году, на 30 лет пережив короля, которого ей удалось так замечательно поработить.
Фаворитки Франциска I утвердили за женщинами самое привилегированное общественное положение в Европе той эпохи. Это капитальное новшество задало тон, воспринятый при дворах Валуа и сохранившийся при Бурбонах, в корне отличаясь от рыцарского служения Прекрасной даме Средневековья, ибо распущенность, по крайней мере, при первом Бурбоне, то есть при Генрихе IV, всегда была в ходу. Фаворитки царствовали, королевы превращались в ничто, за исключением периодов регентства, и политико-культурная роль «супруги левой ноги», введенная Агнессой Сорель при Карле VII и продолженная герцогиней д'Этамп при Франциске I, сохранялась вплоть до века Просвещения, который также называют веком женщины — мадам де Помпадур.
Королевские фаворитки всегда были объектом презрения со стороны завистников и политических врагов, и ругательства в их адрес никогда не утихали. Но их веселость, дух праздника, неизменно сопутствовавший им при дворе, весьма ценился придворными, а их покровительство было лестно писателям и художникам. Начиная с XVI века появилась едва ли не официальная традиция превозносить фаворитку в качестве музы и вдохновительницы государя, с большим вниманием и энергией побуждавшей его к исполнению своих обязанностей, возвышавшей его достоинства, предостережениями и увещаниями направляя его на истинно королевские и даже героические поступки.
Агнесса Сорель стала первым образцом великодушия и благотворного влияния, оставшись примером для всех своих последовательниц. Бернар де Жирар впервые поднял эту фаворитку на почетный пьедестал в своей «Истории Франции», вышедшей в 1576 году. Вскоре после этого Брантом объявил ее героиней, перед заслугами которой бледнеет даже слава
Жанны д'Арк.
«Прекрасная Агнесса, — писал он, — видя короля Карла влюбленным в себя, не помышляющим ни о чем, кроме любви, мягким, слабым и равнодушным к делам королевства, однажды рассказала ему, что когда она была еще совсем юной девушкой, некий астролог предсказал ей, что ее полюбит один из наиболее доблестных и храбрых королей Христианского мира, и когда он удостоил ее своей любовью, она подумала, что он и есть тот самый мужественный государь, о котором ей было предсказано. Но, видя его таким безвольным, так мало заботящимся о своих делах, она считает, что обманулась, и не он тот смельчак, а король Английский, совершающий великие подвиги и под носом у него захватывающий прекрасные города: „Вот человек, — заключила она, — которого я должна была встретить, это о нем говорил астролог“. Такие слова столь сильно уязвили сердце государя, что он разрыдался. Вскоре, набравшись мужества, он оставил свою охоту и свои сады и взялся за оружие. Он действовал столь успешно, что бесконечными стараниями и храбростью выбил англичан из своего королевства». [15]
Образ обаятельной возлюбленной Карла VII, которой больше, чем Орлеанской Деве, страна обязана успехом освобождения, в дальнейшем будет ставиться в пример всем великим фавориткам и при необходимости им не раз напомнят об их героической предшественнице. Накануне своего назначения на должность мадам де Помпадур получила послание от Дюкло, призывавшее ее точно следовать мудрому примеру Агнессы: «Это была женщина, к которой Карл испытывал самую сильную страсть и которая наиболее достойно использовала его привязанность… Редкий образец для подражания тем, кто пользуется такими же милостями, ибо она любила Карла ради него самого и все делала для славы своего возлюбленного и счастья королевства». [16]Как считают историки, редко кто подражал этому примеру, и Агнесса Сорель осталась исключением в королевских анналах. Шатобриан, утверждая, что правление фавориток стало одним из бедствий старой монархии, добавляет: «Из всех этих женщин только Агнесса Сорель принесла пользу королю и родине». [17]
Глава вторая
Новая должность была бы и прекрасна, и желанна для всех, если бы в королевской семье не случилось одного досадного недоразумения, подобного тому, которое произошло при Карле VII. Властолюбивая мать Франциска I, стремясь удержать его возле себя, устроила сыну нечто вроде испытания. В 1525 году после поражения при Павии король находился в плену в Мадриде, но, как свидетельствует корреспонденция этого периода, он не забывал Франсуазу де Шатобриан. Однако Луиза Савойская рассудила, что наступил подходящий момент для устранения независимой фаворитки и не следует этот момент упускать. Когда 18 марта 1526 года Франциск получил свободу, его мать очень ловко организовала ему встречу в Байонне и, сумев выступить в роли посредницы, реализовала свое давнее желание: дать сыну послушную ее воле возлюбленную.
В Байонне на встрече Франциска I Франсуазы де Шатобриан не оказалось, а Луиза Савойская появилась в сопровождении молоденькой девушки ангельского вида, принадлежавшей к ее штату, и представила ее сыну. Восемнадцатилетняя Анна де Писле была сияюще прекрасна и свежа, а разум и остроумие еще больше подчеркивали ее привлекательность. Алчность, не раз проявлявшаяся впоследствии как заметная черта ее характера, не отражалась на ее нежном личике и в ясных глазах, сразу пленивших Франциска. Но Франсуаза де Шатобриан вскоре присоединилась к королю, и между двумя женщинами вспыхнула настоящая война. Франциск нашел выход из положения с грубостью мужчины, считающего, что для любящей женщины нет ничего невозможного: он предложил Франсуазе стать возлюбленной номер два. Та в негодовании отказалась. После этого Франсуазе не оставалось ничего другого, кроме как вернуться в свои владения в Бретани. Лишь в 1532 году ей довелось вновь встретиться с королем и провести с ним три недели, во время которых они восстановили былые отношения. В 1537 году она умерла: по неподтвержденной версии, ее муж, все время терзавшийся муками ревности, вскрыл ей вены.
В 1524 году Франциск овдовел, а мир, подписанный в 1529-м, предполагал его брак с Элеонорой Австрийской, сестрой Карла V. Бесцветная королева, от нее король Франции не таил ни своего пренебрежения, ни безразличия. Чтобы задать тон их будущим отношениям, он встретил ее с рыцарской дерзостью, от последствий которой обезоруженная будущая французская королева так и не смогла оправиться: когда она въезжала в Париж, Франциск наблюдал ее прибытие с балкона, где рядом с ним демонстративно красовалась лучезарная и великолепная Анна де Писле. Свадьба не прервала их идиллических отношений, и свою фаворитку король осыпал милостями. Он выдал ее замуж, дал ей приданое, назначил ее мужа Жана де Броссе губернатором провинции Бурбоннэ. После смерти Луизы Савойской в 1531 году Анна начала руководить действиями короля, и, вырвавшись из материнской опеки, он попал в полную зависимость от своей возлюбленной. Она стала истинной королевой: сделалась воспитательницей принцесс и получала титулы и поместья, в том числе герцогства де Шеврез и д'Этамп, а также высокие должности для своих братьев. С 1539 года больной Франциск полностью подпал под влияние своей властолюбивой фаворитки, чьи артистические наклонности нашли наилучшее применение: она покровительствовала писателям, поэтам и художникам (в том числе Приматиччо), а размеры ее галантной власти позволяли ей охватить все королевство и повсюду расставить своих людей и приверженцев. «Захватив» какое-либо ведомство, она сажала туда полностью преданных ей людей и замечательно преуспела: ее ставленниками были маршал Шабо, в прошлом без сомнения ее возлюбленный, и кардинал де Тур-нон, а ее друг Аннебо стал адмиралом Франции. Ей мешал Монморанси, и она не успокоилась до тех пор, пока не добилась его отставки. Причины желать удаления коннетабля [13] были у нее очень личные и очень женские: этот советник дофина числился среди фаворитов возлюбленной будущего Генриха II, Дианы де Пуатье. Между двумя женщинами, идущей к закату и нетерпеливо ожидающей своей очереди, ибо Диана была уверена в преданности к себе наследника престола, разразилась целая война. С 1540 года двор участвует в их столкновениях. В этом конфликте, сопровождаемом взаимными ударами, ревностью, честолюбием и мелочностью двора, герцогиня д'Этамп брала верх до тех пор, пока был жив Франциск. Ее влияние становилось все менее сдержанным, а ее вмешательство, часто опрометчивое, давало повод и для шуток, и для вражды все более определявшихся противников, среди которых первой была Диана де Пуатье.
В 1542 году конфликт возобновился с новой силой. Инициатором выступила Анна, нападая, главным образом, на окружение дофина, и современники без колебаний обвинили ее в двурушничестве, и даже в прямой измене — в передаче военных секретов Карлу V. Она совершенно не могла оставаться в тени и желала распространить свою власть даже на те области, где обычно вмешательство женщин не допускается. Свидетельством тому может послужить письмо, адресованное бальи [14] де Витри в 1544 году, в котором она назначает военного министра. Письмо оканчивается выговором, вызвавшим возмущение офицеров: «никогда я не видела, чтобы королю так плохо служили, — заявляет она, — и я приказываю вам показать мое письмо капитанам». Можно себе представить смятение и гнев капитанов, раздраженных самим фактом того, что эта женщина «осмелилась узурпировать командную власть и даже берется вести войну».
Чем больше король старел, тем тяжелее становилось правление Анны. Но власть фаворитки никогда не заканчивалась с ее жизнью. Она находилась в прямой зависимости от каприза и верности монарха, и даже просто от случайности. В 1547 году Франциск умер. На следующий день герцогини д'Этамп уже не существовало. Король умер, да здравствует новая возлюбленная! Диана де Пуатье, дама сердца Генриха II, устранила старую соперницу, и на теплое местечко взошла новая звезда. Новому царствованию — новые богини. Опальная Анна вынуждена была покинуть двор и, позабытая всеми, медленно старела, вспоминая о своем удивительном прошлом. Умерла она лишь в 1580 году, на 30 лет пережив короля, которого ей удалось так замечательно поработить.
Фаворитки Франциска I утвердили за женщинами самое привилегированное общественное положение в Европе той эпохи. Это капитальное новшество задало тон, воспринятый при дворах Валуа и сохранившийся при Бурбонах, в корне отличаясь от рыцарского служения Прекрасной даме Средневековья, ибо распущенность, по крайней мере, при первом Бурбоне, то есть при Генрихе IV, всегда была в ходу. Фаворитки царствовали, королевы превращались в ничто, за исключением периодов регентства, и политико-культурная роль «супруги левой ноги», введенная Агнессой Сорель при Карле VII и продолженная герцогиней д'Этамп при Франциске I, сохранялась вплоть до века Просвещения, который также называют веком женщины — мадам де Помпадур.
Королевские фаворитки всегда были объектом презрения со стороны завистников и политических врагов, и ругательства в их адрес никогда не утихали. Но их веселость, дух праздника, неизменно сопутствовавший им при дворе, весьма ценился придворными, а их покровительство было лестно писателям и художникам. Начиная с XVI века появилась едва ли не официальная традиция превозносить фаворитку в качестве музы и вдохновительницы государя, с большим вниманием и энергией побуждавшей его к исполнению своих обязанностей, возвышавшей его достоинства, предостережениями и увещаниями направляя его на истинно королевские и даже героические поступки.
Агнесса Сорель стала первым образцом великодушия и благотворного влияния, оставшись примером для всех своих последовательниц. Бернар де Жирар впервые поднял эту фаворитку на почетный пьедестал в своей «Истории Франции», вышедшей в 1576 году. Вскоре после этого Брантом объявил ее героиней, перед заслугами которой бледнеет даже слава
Жанны д'Арк.
«Прекрасная Агнесса, — писал он, — видя короля Карла влюбленным в себя, не помышляющим ни о чем, кроме любви, мягким, слабым и равнодушным к делам королевства, однажды рассказала ему, что когда она была еще совсем юной девушкой, некий астролог предсказал ей, что ее полюбит один из наиболее доблестных и храбрых королей Христианского мира, и когда он удостоил ее своей любовью, она подумала, что он и есть тот самый мужественный государь, о котором ей было предсказано. Но, видя его таким безвольным, так мало заботящимся о своих делах, она считает, что обманулась, и не он тот смельчак, а король Английский, совершающий великие подвиги и под носом у него захватывающий прекрасные города: „Вот человек, — заключила она, — которого я должна была встретить, это о нем говорил астролог“. Такие слова столь сильно уязвили сердце государя, что он разрыдался. Вскоре, набравшись мужества, он оставил свою охоту и свои сады и взялся за оружие. Он действовал столь успешно, что бесконечными стараниями и храбростью выбил англичан из своего королевства». [15]
Образ обаятельной возлюбленной Карла VII, которой больше, чем Орлеанской Деве, страна обязана успехом освобождения, в дальнейшем будет ставиться в пример всем великим фавориткам и при необходимости им не раз напомнят об их героической предшественнице. Накануне своего назначения на должность мадам де Помпадур получила послание от Дюкло, призывавшее ее точно следовать мудрому примеру Агнессы: «Это была женщина, к которой Карл испытывал самую сильную страсть и которая наиболее достойно использовала его привязанность… Редкий образец для подражания тем, кто пользуется такими же милостями, ибо она любила Карла ради него самого и все делала для славы своего возлюбленного и счастья королевства». [16]Как считают историки, редко кто подражал этому примеру, и Агнесса Сорель осталась исключением в королевских анналах. Шатобриан, утверждая, что правление фавориток стало одним из бедствий старой монархии, добавляет: «Из всех этих женщин только Агнесса Сорель принесла пользу королю и родине». [17]
Глава вторая
БРАК И ЗАМУЖЕСТВО
Частные лица, желавшие вступить в брак, обычно избирали друг друга по взаимной склонности. Но на всех ступенях социальной лестницы брак всегда диктовался прежде всего стратегическими соображениями. Он предполагал соединение двух тщательно подобранных сторон, и даже если имелась тенденция к полигамии, то женщины обычно компенсировали создавшееся положение выгодой, пренебрегая доброй славой и честью. Укрепляя и округляя родовое имение, упрочивая авторитет семьи и привязывая к одному клану другой, каждый вносил в общую кассу свою долю влияния, покровительства или клиентуры, свой материальный и моральный капитал. При заключении брачных контрактов на первое место неизменно выходили все эти принципиальные консолидирующие моменты. У дворян добавлялось еще и желание оставить потомству свое имя, придав ему дополнительный блеск и вес. На первый план выходило социальное положение, «домашние» соображения все чаще уступали место «политическим» решениям. Для королей брак — это был дипломатический ход, с большим или меньшим успехом подтверждавший альянс между двумя государствами, удовлетворяя стремление монарха и к славе, и к произведению на свет потомства, и приносивший ему конкретные выгоды. Невеста должна была быть в состоянии обеспечить продолжение династии, а также принести территориальные, финансовые или дипломатические преимущества, которые придали бы дополнительный блеск и могущество короне и королевству.
Первое требование к принцессе заключалось в том, чтобы она была здорова, плодовита и не имела бы слишком бросающихся в глаза недостатков. В некоторых случаях, правда очень редко, этими требованиями и ограничивались. Мария Лещинская, после ряда интриг вышедшая замуж за Людовика XV, не принесла с собой иного приданого, кроме своего превосходного здоровья. Пристальное внимание к ней сделало Марию особенно бдительной. Безупречность ее поведения не, оставляла никаких сомнений. Но ее коснулась клевета. Те, кто при дворе неодобрительно относился к этому браку, объявили принцессу нездоровой, подверженной злому недугу — эпилепсии. Марию осмотрел врач, ее безупречное здоровье оказалась под стать ее нравственности, и свадьба состоялась.
Но чаще всего королевский брак укреплял политическое положение и политику королевства в Европе. В действие приводились международные связи, ведь от выбора будущей королевы зависела внешнеполитическая ориентация. Установление преимущественных отношений с дружественным государством, окончание войны или расторжение союзов обычно закреплялось браком двух очень молодых представителей, иногда еще детей, которых могли соединить задолго до завершения событий.
Ничего удивительного, что при таких условиях выбор почти никогда не встречал возражений со стороны короля (или дофина). Это дело обсуждалось и завершалось в Совете министров, причем заинтересованная сторона узнавала лишь о конечном решении. Принцесс с самого раннего возраста готовили к непременному грядущему замужеству и учили его желать. В них воспитывали гордое стремление к тому, чтобы однажды сделаться королевой одного из самых прекрасных европейских государств, и иногда они еще в детстве проходили обучение при французском дворе: маленькая инфанта, предназначенная в жены Людовику XV, по воле нетерпеливых дальновидных интриганов воспитывалась рядом со своим будущим женихом, за которого так и не вышла замуж. Положение королев выглядит очень мучительным. Их отрывали от родины и от близких, часто в самом нежном возрасте, без надежды когда-либо вернуться (кроме случаев горчайшего унижения: разводов), и совершенно одиноких переселяли в иностранное государство — ко двору с непривычными нравами, где их порой встречали неприветливо или даже откровенно враждебно. Во Франции было принято практически сразу лишать прибывшую принцессу ее свиты. Она оказывалась оторванной от всех своих друзей, от своих соотечественников и видела вокруг себя только чужие лица. Королева Франции, по крайней мере в первые годы, жила очень изолированно, была очень зависимой и очень слабой, разве что король обратит на нее внимание, такое тоже иногда случалось, и окружит ее настоящим вниманием и заботой.
Но союзника в своем супруге она находила далеко не всегда. Часто король проявлял безразличие, неучтивость и ради нее не прерывал своих связей, если таковые у него имелись. Случалось, что он с самого ее появления навязывал ей общество своей возлюбленной. Так, Генрих IV, чтобы сразу заставить официально признать свою двойную семью, представил Марии Медичи Генриетту д'Антраг в следующих выражениях: «Эта женщина была моей возлюбленной и теперь желает быть вашей покорной служанкой». Вероятно, грубость мало смущала современников доблестного Беарнца. Случалось, королеве предписывалась жизнь втроем даже в течение медового месяца, и она была вынуждена делить с конкуренткой не только жизнь с королем, но и все почести. Король афишировал свои связи с бесстыдством, которое могло вызывать лишь отчаяние. Дело заходило еще дальше: он смешивал легитимную семью и незаконное сожительство. Молодой Людовик XIII воспитывался вместе со своими сводными братьями на коленях у возлюбленных собственного отца. Эруар, врач молодого принца, оставил своеобразную хронику, и сегодня поражающую своей игривостью, о взаимоотношениях дофина и маркизы де Верней, об играх, служивших им любимым времяпрепровождением.
4 апреля 1603 года: «Она надела ему на шею цепь, он этим гордится; глядя в зеркало, кладет руку ей на грудь, а потом целует кончики своих пальцев. Она накрывает его своим платком, он снимает его, а потом дотрагивается до нее, как и прежде… Маркиза часто засовывает руку ему под платье. Он забирается на кровать своей кормилицы, где она играет с ним, часто засовывая руку ему под одежду».
Между тем окружение не дремало и не всегда доброжелательно судило об этих ребячествах. Послушаем Эруара еще раз.
7 июля 1604 года: «Он не допускает ничего сверх того, что маркиза (де Верней) касается его сосков. Его кормилица пыталась его наставить, говоря: „Месье, не дозволяйте никому касаться ни ваших сосков, ни чего другого, или вам это отрежут“». [18]
Дофин никогда не проявлял терпимости или снисходительности к любовным похождениям своего отца и иногда выражал ему свою досаду в весьма крепких выражениях. Мадам дез Эссар только что родила от короля дочь. Маленький дофин, когда ему сообщили, что у него появилась еще одна сестра, пришел в ярость и отказался признать ее, ибо «она вышла не из утробы маман». А новоиспеченную мать он выставил: «Это блудница, я не могу ее любить». [19]Что до своих незаконнорожденных братьев и сестер, которых он на своем детском языке называл «фефе», то он никогда не желал их признавать и со знанием дела классифицировал их в зависимости от степени своего презрения. Вандом, сын Габриэль д'Эстре? «Сучья порода». Верней? «Еще одна сучья порода». Порядок следования пород? «Сначала моя, потом фефе Вандома, потом фефе Шевалье, затем фефе Вернея и, наконец, маленького Море. Этот последний для меня просто смешон…» [20]Ему досталась похвала, достойная того «уважения», с которым дофин относился к его матери, графине де Море, с забавной напыщенностью он называл ее «мадам де Фуар». [21]Король же, напротив, никогда не скрывал своего расположения к незаконному потомству.
Когда Генрих IV женился, Мария Медичи втянула его любовницу маркизу де Верней в своеобразные гонки, в курьезные соревнования по плодовитости, так что для фаворитки стало делом чести рожать в том же ритме и с такой же регулярностью, как королева. Наконец, в 1601 году Мария подарила королю дофина, а Верней, не теряя времени, тоже произвела на свет сына, «которого король любил и лелеял, называл своим сыном и общался с ним больше, чем со своим законным ребенком, о котором он говорил, что в нем преобладает порода Медичи: такой же чернявый и толстый, как они. Королеву уведомили об этих высказываниях, и она много плакала». [22]Это предпочтение, выражаемое сыну любви, непомерно раздуло славу фаворитки, которую стали считать единственной истинной женой короля, дерзко провозглашая, что «она была королевой раньше той, другой» [23], а сына ее начали величать дофином. [24]Возникла полная путаница, и у короля появилось намерение соединить матерей, как он соединил детей. Когда он навещал своих многочисленных отпрысков, его сопровождали либо жена, либо возлюбленная, а иногда и обе вместе. Генрих IV не представлял собой чего-то исключительного, и семейные сцены, включавшие всех королевских женщин, возникали довольно часто, порождая порой совершенно необычные торжественные либо драматические обстоятельства. Например, в 1672 году Мария-Тереза Французская (дочь Людовика XIV и Марии-Терезы) лежит при смерти, а три взаимные соперницы — королева и две фаворитки, Лавальер и Монтеспан, — дежурят около нее все вместе. В этой тяжелой ситуации все происходит так, словно жена и наложницы исполняют один общий долг. Еще одно доказательство, если таковое необходимо, что налицо именно полигамная семья, где королева — не более чем первая супруга, и совместные обязанности так же обычны, как совместная жизнь. Нередко королева делила с фавориткой своих придворных дам и фрейлин. Мадам де Севинье замечает, что фрейлины Марии-Терезы составляли постоянную свиту Монтеспан. Более того, королева сама ухаживала за фавориткой, часто навещала ее и покорно играла вторую роль перед избранницей своего мужа. Мадам де Севинье наблюдала такие сцены:
«Кванто (Монтеспан) в домашнем платье беседовала с Дамой Дворца (королевой), которая выглядела счастливой оттого, что ее пригласили, и ловила взгляды той, словно горничная». [25]
В домашней жизни иерархия часто смещалась, и с согласия всех фаворитка занимала первое место. Так случалось при старом режиме, когда иерархия власти, влияния и королевского благоволения вытесняла иехархию сана. Это были, так сказать, общие больные места, порождаемые дрязгами, оскорблениями, ревностью и бранью, достигавшей ушей короля. Генрих IV терпел, когда Мария Медичи обзывала Генриетту д'Антраг «маркизой блудниц», которая в ответ с беспощадной насмешливостью прозвала королеву «толстой банкиршей».
Обмен любезностями и открытая война часто вспыхивали между партнершами королевского дома, но не влекли за собой негативных последствий ни для уважения, которым пользовалась королевская возлюбленная, ни для благополучия, оживлявшего дни пылкой королевы, если вдруг она оказывалась страстно любима. Франциск II, молодой государь, относившийся к жене как к любовнице, был безумно влюблен в Марию Стюарт. Полностью подчинив супруга своей воле, она управляла всеми его чувствами и решениями. Людовик XV вскоре после женитьбы, еще смущаясь перед женщинами, в течение нескольких лет наслаждался сексуальными радостями со своей женой, Марией Лещинской. Однако аппетиты мужа оставляли ее довольно прохладной, поэтому он быстро перенес свои интересы в другое место, ибо приходил в отчаяние от женщины, которая предпочитала вкусно поесть, нежели порезвиться в постели. Правда, порой женщины брали реванш. Случалось, что молодой король выказывал равнодушие к своей супруге, проявляя то нерешительность, то жестокость: Людовик XIII после свадьбы в течение четырех лет не приближался к своей жене, и никакие ходатайства извне не могли повлиять на игнорирование им супружеского долга. В какой-то мере его слабый темперамент объяснял такое нерадение, к которому Анна Австрийская не осталась безучастна, и оно не раз толкало королеву к неблагоразумным и легкомысленным поступкам.
Первое требование к принцессе заключалось в том, чтобы она была здорова, плодовита и не имела бы слишком бросающихся в глаза недостатков. В некоторых случаях, правда очень редко, этими требованиями и ограничивались. Мария Лещинская, после ряда интриг вышедшая замуж за Людовика XV, не принесла с собой иного приданого, кроме своего превосходного здоровья. Пристальное внимание к ней сделало Марию особенно бдительной. Безупречность ее поведения не, оставляла никаких сомнений. Но ее коснулась клевета. Те, кто при дворе неодобрительно относился к этому браку, объявили принцессу нездоровой, подверженной злому недугу — эпилепсии. Марию осмотрел врач, ее безупречное здоровье оказалась под стать ее нравственности, и свадьба состоялась.
Но чаще всего королевский брак укреплял политическое положение и политику королевства в Европе. В действие приводились международные связи, ведь от выбора будущей королевы зависела внешнеполитическая ориентация. Установление преимущественных отношений с дружественным государством, окончание войны или расторжение союзов обычно закреплялось браком двух очень молодых представителей, иногда еще детей, которых могли соединить задолго до завершения событий.
Ничего удивительного, что при таких условиях выбор почти никогда не встречал возражений со стороны короля (или дофина). Это дело обсуждалось и завершалось в Совете министров, причем заинтересованная сторона узнавала лишь о конечном решении. Принцесс с самого раннего возраста готовили к непременному грядущему замужеству и учили его желать. В них воспитывали гордое стремление к тому, чтобы однажды сделаться королевой одного из самых прекрасных европейских государств, и иногда они еще в детстве проходили обучение при французском дворе: маленькая инфанта, предназначенная в жены Людовику XV, по воле нетерпеливых дальновидных интриганов воспитывалась рядом со своим будущим женихом, за которого так и не вышла замуж. Положение королев выглядит очень мучительным. Их отрывали от родины и от близких, часто в самом нежном возрасте, без надежды когда-либо вернуться (кроме случаев горчайшего унижения: разводов), и совершенно одиноких переселяли в иностранное государство — ко двору с непривычными нравами, где их порой встречали неприветливо или даже откровенно враждебно. Во Франции было принято практически сразу лишать прибывшую принцессу ее свиты. Она оказывалась оторванной от всех своих друзей, от своих соотечественников и видела вокруг себя только чужие лица. Королева Франции, по крайней мере в первые годы, жила очень изолированно, была очень зависимой и очень слабой, разве что король обратит на нее внимание, такое тоже иногда случалось, и окружит ее настоящим вниманием и заботой.
Но союзника в своем супруге она находила далеко не всегда. Часто король проявлял безразличие, неучтивость и ради нее не прерывал своих связей, если таковые у него имелись. Случалось, что он с самого ее появления навязывал ей общество своей возлюбленной. Так, Генрих IV, чтобы сразу заставить официально признать свою двойную семью, представил Марии Медичи Генриетту д'Антраг в следующих выражениях: «Эта женщина была моей возлюбленной и теперь желает быть вашей покорной служанкой». Вероятно, грубость мало смущала современников доблестного Беарнца. Случалось, королеве предписывалась жизнь втроем даже в течение медового месяца, и она была вынуждена делить с конкуренткой не только жизнь с королем, но и все почести. Король афишировал свои связи с бесстыдством, которое могло вызывать лишь отчаяние. Дело заходило еще дальше: он смешивал легитимную семью и незаконное сожительство. Молодой Людовик XIII воспитывался вместе со своими сводными братьями на коленях у возлюбленных собственного отца. Эруар, врач молодого принца, оставил своеобразную хронику, и сегодня поражающую своей игривостью, о взаимоотношениях дофина и маркизы де Верней, об играх, служивших им любимым времяпрепровождением.
4 апреля 1603 года: «Она надела ему на шею цепь, он этим гордится; глядя в зеркало, кладет руку ей на грудь, а потом целует кончики своих пальцев. Она накрывает его своим платком, он снимает его, а потом дотрагивается до нее, как и прежде… Маркиза часто засовывает руку ему под платье. Он забирается на кровать своей кормилицы, где она играет с ним, часто засовывая руку ему под одежду».
Между тем окружение не дремало и не всегда доброжелательно судило об этих ребячествах. Послушаем Эруара еще раз.
7 июля 1604 года: «Он не допускает ничего сверх того, что маркиза (де Верней) касается его сосков. Его кормилица пыталась его наставить, говоря: „Месье, не дозволяйте никому касаться ни ваших сосков, ни чего другого, или вам это отрежут“». [18]
Дофин никогда не проявлял терпимости или снисходительности к любовным похождениям своего отца и иногда выражал ему свою досаду в весьма крепких выражениях. Мадам дез Эссар только что родила от короля дочь. Маленький дофин, когда ему сообщили, что у него появилась еще одна сестра, пришел в ярость и отказался признать ее, ибо «она вышла не из утробы маман». А новоиспеченную мать он выставил: «Это блудница, я не могу ее любить». [19]Что до своих незаконнорожденных братьев и сестер, которых он на своем детском языке называл «фефе», то он никогда не желал их признавать и со знанием дела классифицировал их в зависимости от степени своего презрения. Вандом, сын Габриэль д'Эстре? «Сучья порода». Верней? «Еще одна сучья порода». Порядок следования пород? «Сначала моя, потом фефе Вандома, потом фефе Шевалье, затем фефе Вернея и, наконец, маленького Море. Этот последний для меня просто смешон…» [20]Ему досталась похвала, достойная того «уважения», с которым дофин относился к его матери, графине де Море, с забавной напыщенностью он называл ее «мадам де Фуар». [21]Король же, напротив, никогда не скрывал своего расположения к незаконному потомству.
Когда Генрих IV женился, Мария Медичи втянула его любовницу маркизу де Верней в своеобразные гонки, в курьезные соревнования по плодовитости, так что для фаворитки стало делом чести рожать в том же ритме и с такой же регулярностью, как королева. Наконец, в 1601 году Мария подарила королю дофина, а Верней, не теряя времени, тоже произвела на свет сына, «которого король любил и лелеял, называл своим сыном и общался с ним больше, чем со своим законным ребенком, о котором он говорил, что в нем преобладает порода Медичи: такой же чернявый и толстый, как они. Королеву уведомили об этих высказываниях, и она много плакала». [22]Это предпочтение, выражаемое сыну любви, непомерно раздуло славу фаворитки, которую стали считать единственной истинной женой короля, дерзко провозглашая, что «она была королевой раньше той, другой» [23], а сына ее начали величать дофином. [24]Возникла полная путаница, и у короля появилось намерение соединить матерей, как он соединил детей. Когда он навещал своих многочисленных отпрысков, его сопровождали либо жена, либо возлюбленная, а иногда и обе вместе. Генрих IV не представлял собой чего-то исключительного, и семейные сцены, включавшие всех королевских женщин, возникали довольно часто, порождая порой совершенно необычные торжественные либо драматические обстоятельства. Например, в 1672 году Мария-Тереза Французская (дочь Людовика XIV и Марии-Терезы) лежит при смерти, а три взаимные соперницы — королева и две фаворитки, Лавальер и Монтеспан, — дежурят около нее все вместе. В этой тяжелой ситуации все происходит так, словно жена и наложницы исполняют один общий долг. Еще одно доказательство, если таковое необходимо, что налицо именно полигамная семья, где королева — не более чем первая супруга, и совместные обязанности так же обычны, как совместная жизнь. Нередко королева делила с фавориткой своих придворных дам и фрейлин. Мадам де Севинье замечает, что фрейлины Марии-Терезы составляли постоянную свиту Монтеспан. Более того, королева сама ухаживала за фавориткой, часто навещала ее и покорно играла вторую роль перед избранницей своего мужа. Мадам де Севинье наблюдала такие сцены:
«Кванто (Монтеспан) в домашнем платье беседовала с Дамой Дворца (королевой), которая выглядела счастливой оттого, что ее пригласили, и ловила взгляды той, словно горничная». [25]
В домашней жизни иерархия часто смещалась, и с согласия всех фаворитка занимала первое место. Так случалось при старом режиме, когда иерархия власти, влияния и королевского благоволения вытесняла иехархию сана. Это были, так сказать, общие больные места, порождаемые дрязгами, оскорблениями, ревностью и бранью, достигавшей ушей короля. Генрих IV терпел, когда Мария Медичи обзывала Генриетту д'Антраг «маркизой блудниц», которая в ответ с беспощадной насмешливостью прозвала королеву «толстой банкиршей».
Обмен любезностями и открытая война часто вспыхивали между партнершами королевского дома, но не влекли за собой негативных последствий ни для уважения, которым пользовалась королевская возлюбленная, ни для благополучия, оживлявшего дни пылкой королевы, если вдруг она оказывалась страстно любима. Франциск II, молодой государь, относившийся к жене как к любовнице, был безумно влюблен в Марию Стюарт. Полностью подчинив супруга своей воле, она управляла всеми его чувствами и решениями. Людовик XV вскоре после женитьбы, еще смущаясь перед женщинами, в течение нескольких лет наслаждался сексуальными радостями со своей женой, Марией Лещинской. Однако аппетиты мужа оставляли ее довольно прохладной, поэтому он быстро перенес свои интересы в другое место, ибо приходил в отчаяние от женщины, которая предпочитала вкусно поесть, нежели порезвиться в постели. Правда, порой женщины брали реванш. Случалось, что молодой король выказывал равнодушие к своей супруге, проявляя то нерешительность, то жестокость: Людовик XIII после свадьбы в течение четырех лет не приближался к своей жене, и никакие ходатайства извне не могли повлиять на игнорирование им супружеского долга. В какой-то мере его слабый темперамент объяснял такое нерадение, к которому Анна Австрийская не осталась безучастна, и оно не раз толкало королеву к неблагоразумным и легкомысленным поступкам.