Борис Штерн
Реквием по Сальери
 
(Детективное либретто для исторического балета в 2-х действиях с увертюрой и апофеозом)

Действующие лица:

   Все названные по ходу либретто действующие лица и исторические личности должны нам что-нибудь станцевать.

УВЕРТЮРА

   История — Великий Балетмейстер.
   Не странно ли: исторические личности на сцене Истории всегда танцуют парами — назовешь одного, сразу же является второй.
   Возьмем кого-нибудь наугад, например:
   Кирилл и Мефодий, Чернышевский и Добролюбов, Гдлян и Иванов, Тристан и Изольда, Данте и Алигьери, Робинзон Крузо и Пятница, Карл Маркс и Фридрих Энгельс, Каменев и Зиновьев, Роберт Рождественский и Евгений Евтушенко и многие-многие другие — этот список можно продолжать до бесчувствия.
   Получается какая-то дурная закономерность:
   ЕСЛИ НЕТ ПАРЫ, ЗНАЧИТ, ЛИЧНОСТЬ НЕ ИСТОРИЧЕСКАЯ
   Получается так…
   Объяснение этой парной закономерности простое:
   у любого нормального человека всегда найдется друг (например, Огарев), враг (Троцкий), любовница (Клеопатра), сын (Дюма-младший), брат (Райт, Гонкур или Вайнер), сват, кум, сосед и так далее — поэтому, как только человек становится исторической личностью, он автоматически тащит с собой на сцену Истории того, кто первым подвернулся за кулисами.
   Впрочем, для закона парности существует и другое простейшее объяснение: конечно же, в реальной жизни исторические личности бродят не только парами, но и триумвиратами, и дюжинами, и даже волчьими стаями, — но, к сожалению, господам Геродотам (Флавиям, Карамзиным) лень или недосуг описывать Историю во всем ее многообразии, и они толкуют ее концептуально, по заданной схеме"один плюс один", например:
   «Поссорились как-то Михал Сергеич с Борис Николаичем и развалили Советский Союз…»
   Так получается…
   Но что это мы все о политике да о политике — криминальная История гораздо интересней, тем более, что криминалистика тоже подчинена закону парности.
   Ежу понятно: если есть труп, значит, есть и убийца.
   Вызовешь на бис одного — выходят вдвоем, например:
   Давид и Голиаф, Брут и Цезарь, Иоан Грозный и его сын, Борис Годунов и царевич Димитрий, Стенька Разин и княжна, Джугашвили и жена…
   Но мы кажется опять ударились в политику…
   Возьмем лучше какую-нибудь криминальную пару из мира искусства — пусть танцует, а мы на ее примере рассмотрим процесс раздвоения и деградации творческой личности в наше нелегкое время.
   Возьмем хотя бы всем известных Моцарта и Сальери — чем не классическая криминальная пара?
   Хорошо.
   Берем Моцарта и Сальери.
   Оркестр заканчивает увертюру.
   Занавес медленно-медленно поднимается.

ДЕЙСТВИЕ ПЕРВОЕ. СМЕРТЬ САЛЬЕРИ

1

   Печка в Центральном Доме Композиторов — все действующие лица должны от нее танцевать.
   На стене висит портрет Петра Ильича Чайковского.
   Под портретом — ружье Чайковского, двустволка.
   В центре сцены — Мягкое Потертое Кресло и шикарный черный рояль типа"Стейнвей Д"
   На рояле дымит медный тульский самовар.
   Вначале, по старшинству, на сцене появляется Сальери и, кряхтя, усаживается в Потертое Кресло. Сальери старше Моцарта лет на сорок — когда он у гроба Сталина в почетном карауле стоял, Моцарт еще под стол пешком не ходил.
   Итак, живет в Москве (можно и в Питере или в Новосибирске, но жить в Москве все-таки ближе к делу) такой весь из себя Сальери Антонин Иванович, композитор (можно и художник или писатель, но пусть уж по традиции Сальери будет композитором), русский (итальянского происхождения), 1912 года рождения, заслуженный, Гертруда и проч. Усаживается в Потертое Кресло и начинает пить утренний чай из тульского самовара.
   Как вдруг выскакивает на сцену его любимый ученик — Моцарт Валерьян Амадеевич, а попросту"Валера", — молодой, глупый, гениальный, тоже русский (но неизвестно какого происхождения, хотя в фамилии присутствует подозрительный корень"моца"… ) и начинает выделывать всякие антраша и кренделя в три с половиной оборота и ни в грош не ставить Сальери — дескать,"старый веник, плохо метет, загородил молодым дорогу, ни пройти, ни проехать".
   И все это происходит не в каком-то там занюханном 197… определяющем, решающем или завершающем году какой-то очередной пятилетки качества из количества, а на самом что ни на есть историческом переломе — предположим, в году 1991-м.
   Возникает вопрос: что должен делать Сальери в этой пиковой ситуации?
   Самое простое и умное — сидеть, пить чай.
   Но самое простое не всегда получается, а на самое умное чаю не хватит. На"старого веника" можно бы и не обижаться — сойдет, как признание заслуг; но Валера Моцарт в кулуарах совсем уже распоясался: и композитор из Сальери хренниковый, и музЫчка у него соцреалистическая, с мелодией, и Гимн Удыгейской автономной области не Сальери написал, а Ференц Лист, а Антонин Иваныч свою подпись поставил и получил Ленинскую премию; и дачу себе Сальери за казенный счет отгрохал, и служебную машину почем зря на базар гоняет — в общем, все как положено, полный джентльменский набор обвинений.
   Нельзя же так.
   Что посоветовать Антонину Иванычу, которому Моцарт всю оставшуюся жизнь отравил?
   «Ответить тем же! — подумает иной нетерпеливый балетоман. — Отравить Моцарта! Пригласить этого Валеру-Швалеру в ресторан Центрального Дома Композиторов — мол, посидим, выпьем, поговорим, — подсыпать ему яду в стакан с водкой, и с концами.» Ничего себе!

2

   Все тот же Дом Композиторов.
   Справа — гардероб, слева — ресторан, посередине — женский и мужской туалеты.
   План отравления Моцарта не проходит — и вот по каким причинам:
   Во-первых, что ни говорите, а так порядочные люди не поступают. Прав поэт: гений и уголовщина в наше время несовместимы. Представьте на минуту такую сцену:
   Юрий Бондарев в ЦДЛитераторов подсыпал яду в стакан своему тезке Юрию Нагибину…
   Нонсенс!
   Или наоборот: Василий Аксенов в том же доме взял да отравил грибочками Валентина Распутина…
   Нет, это невозможно! Нет, нет и нет!.. Дичь какая-то! Эти люди не то что пить вместе не станут, но и газетку читать рядом не сядут.
   «Не верю!» — как сказали бы хором Станиславский и Немирович-Данченко.
   В самом крайнем случае могут сжечь чучело врага, но отравить не отравят, внутренний гений не позволит, а гений внутри Сальери конечно присутствует — хоть и потрепанный, злой и скособоченный, но тоже не лыком шит. Ведь учениками Сальери, кроме Моцарта, являются такие гении музыкального искусства, как Людвиг ван Бетховен, Ференц Лист и Франц Шуберт. Чем же гений учителя хуже гениев ученических? Сальери этим вурдала… вундеркиндам носы утирал, на"Стейнвейе Д" учил играть, концерты в фининспекц… в филармонии пробивал — предположим, что ученики обогнали учителя в области музыкального совершенства, но не до такой же степени, чтобы травить всех подряд?
   Это во-первых.
   Во-вторых: криминалистика сегодня поставлена на такую научную основу, что мимо криминалистов мышь не пробежит и мышьяк не проскочит. Представьте такую сцену:
   Ресторан ЦДКомпозиторов, затравленный Сальери подсыпает яду в стакан Моцарту, извиняется за свой старческий мочевой пузырь, отправляется в туалет, а потом хватает в гардеробе пальто, и с концами; а Моцарт ждет, ждет, не выдерживает, хлопает стакан водки и… брык на пол!
   Естественно, весь кордебалет в панике мечется по сцене и заламывает руки:
   «Что это с Валерой случилось?!.. Из-за одного стакана водки — с копыт! Не бывало такого!» Естественно, администрация ЦДК вызывает"скорую помощь", труп Моцарта увозят на вскрытие, обнаруживают в крови мышьяк (а лучше цианистый калий) и глубокомысленно произносят:
   «Ага!»

3

   И пошло-поехало: милиция, уголовный розыск, судмедэкспертиза, допросы свидетелей. Следователь УГРО — демонического вида человек, в черной тройке, с красными глазами — сразу решает танцевать от печки и задает немой вопрос (это они умеют) шеф-повару ЦДК:
   «Не знаете ли, любезный, кто подсыпал цианистого калия Моцарту в голубцы?» Шеф-повар — тоже брык на пол и лежит на авансцене без сознания.
   Тогда довольный следователь танцует от печки к роялю, сверкая в луче театрального прожектора красными глазами. Он поглаживает крутой бок тульского самовара и в пол-оборота спрашивает у метрдотеля:
   «А почему у вас ружье на печке висит? Предъявите разрешение на хранение огнестрельного оружия.» «Так оно же музейное! — пугается метрдотель. — Оно не заряженное и, вообще, никогда не стреляло! Прикладом этой двустволки повар Петра Ильича Чайковского бил свиные отбивные барину на обед!» «А подать сюда повара Петра Ильича!» — требует этот черный человек с красными глазами, подбирая пальцем на рояле Чайковского"Собачий вальс".
   «Так он же умер от горя в прошлом веке, не пережив смерти барина!» — объясняет метрдотель языком танца.
   «Вот так раз!.. Ладно, Бог с ним, с поваром, а вот не помните ли, кто последним сидел за столиком с Моцартом до того как?..» Метрдотель сразу в кусты:
   «Не помню, спросите официанта.» Появляется белый официант, с бутылкой коньяка, с фужером, с салатиком для черного следователя, и жестами показывает:
   «Сальери!» «Ага!.. А где тот граненый стакан, из которого Моцарт водку пил?» Официант исполняет танец граненого стакана:
   «Помыли, разбили и выбросили!» «Ладно, обойдемся без стакана», — решает следователь, выпивает из фужера коньяк, закусывает салатиком и обращается к старенькому гардеробщику, показывая пальцем на Доску Почета Композиторов, где первой висит фотография Сальери:
   «Этого человека знаете? Что он делал такого-то числа приблизительно около четырех?» «Театр начинается с вешалки, — приплясывает издалека гардеробщик. — Кто же не знает Антонина Ивановича Сальери?.. Такого-то числа приблизительно около четырех этот маразматик как всегда вышел из женского туалета с расстегнутой ширинкой, дрожащими руками схватил чужое пальто и убежал — даже рубля на чай не оставил, скотина!.. Стоп! Да неужто Антонин Иваныч… это…» — хватается за голову гардеробщик.
   «Что»это"? Говорите!" «Быть того не может! А Валера, бедняга, не успел свой»Реквием" написать! Бывало придет сюда в гардероб, выпьет шкалик и жалуется: Михалыч, говорит, — это я Михалыч, — хочу вот"Реквием" написать… Да неужто Антонин Иваныч отравил Валерку Моцарта?!" «Отравил, отравил, — успокаивает Михалыча следователь. — Но об этом пока никому ни слова!»

4

   Так что травить Моцарта нет никакого резона — во-первых, собственный гений не позволит, во-вторых, все сразу раскроется.
   Что же все же делать Антонину Иванычу? На дуель Моцарта не вызовешь — какие уж там дуели, прости Господи.
   В морду, что ли, Моцарту дать?..
   В принципе, можно и в морду… Но ведь морда — понятие растяжимое и относительное. Сальери, хотя и представительный мужчина, но больной и старый, а Моцарт — наоборот, молодой и здоровый, под два метра ростом, кулачищи — во! Когда Моцарт выпимши садится за"Стейнвей-Д" и начинает кулаками по клавишам молотить — гром небесный!
   Ну, можно конечно влепить пощечину, можно. Ну, оближется Моцарт и ничем не ответит, постесняется учителю отвечать — значит, пощечина не выход, а всего лишь небольшая психологическая разрядка.
   Здесь требуется нечто этакое…
   Что же посоветовать старику?
   Опытный балетоман уже заметил, что Моцарт моложе Сальери лет на сорок
   — по сцене передвигается легко, прыгает высоко и далеко, балерин вертит и ставит во все позиции, как хочет. Все, вроде бы у него хорошо и даже отлично, но чувствуется в Моцарте некоторая… задумчивость, что ли?.. Некоторый автоматизм в танце — вертит балерину и так и эдак, а думает о чем-то своем. Это конечно не дефект, когда человек думает, но специалист понимает — это вроде как заниматься в постели любовью с Прекрасной Дамой, а думать черт-те о чем, будто на работу пришел.
   «Вкалывает Моцарт… — с грустью замечает опытный балетоман. — Работает… А гений и работа — несовместимы. Сколько же это Моцарту лет получается, если при Сталине он еще под стол пешком не ходил?.. Да не такой он уже и молодой, Валера — Пушкина пережил. Ему уже 39 лет, за ним во-он сколько молодых в очередюге стоит!» А Сальери, надо учесть, мужик умный и дошлый, хотя и композитор. Он все видит. Он прекрасно понимает, что его светлые застойные времена безвозвратно прошли, и пора, пора сходить с этой балетной сцены, пока не растоптали статисты. Антонин Иванович прикидывает: с деньгами у него хотя и не худо, но надвигающаяся Галопирующая Инфляция все сожрет, с этой Примой-балериной шутки плохи, она любого балетмейстера раскрутит и поставит в непристойную позицию, никакие накопления не спасут; зато дача, квартира, автомобиль и прочая твердая недвижимость у Сальери имеется, а уж музыки на слова советских поэтов он столько насочинял, что хватит и детям, и внукам, а правнукам останется.
   И это хорошо.
   «Жизнь прожита и прожита не зря, — размышляет Антонин Иванович. — Всякое бывало… Даже больно бывало, но не мучительно. Утром по гудку не вставал, на фронте бывал только с концертами, от Архипелага Семен Буденный уберег, от звонка до звонка не вкалывал, а пахал и сеял разумное, доброе, вечное исключительно на ниве музыкального искусства. И слава Богу! Пора, пора уходить. Мне 80 лет. Здоровье ни к Черту, но еще держусь. Ох, как хочется еще поработать в свое удовольствие — написать, например, давно задуманную симфонию ми-бемоль мажор… Или концерт для фортепиано и скрипки с оркестром…» И вот хитрый Сальери решает уйти без боя. Добровольно освободить Моцарту Потертое Кресло Главного Композитора Всея Страны. Подает заявление по форме:
   «ПРОШУ УВОЛИТЬ ПО СОБСТВЕННОМУ ЖЕЛАНИЮ В СВЯЗИ… и т. д.»
   Моцарт приятно удивлен и не чувствует подвоха. Прощальный банкет, все как положено. Моцарт от всей души произносит заздравную речь в честь нашего дорогого юбиляра и пьет за его здоровье полный фужер хорошего неотравленного коньяка. Антонину Ивановичу вручаются памятные адреса и дорогостоящие подарки. Исполняются популярные песни Сальери на слова советских поэтов:"Катись колбаской","Машинистка бронепоезда","Кабул нам только снится" и другие. Начинаются половецкие пляски. К ночи все — вдрабадан. На следующий день — похмелье. А утром третьего дня Антонин Иванович попивает чай из тульского самовара, не спеша собирает вещички, целуется с Моцартом, которому уже невтерпеж усесться в Кресло, отдает ему ключи от пустого сейфа, крестится на портрет Чайковского и уходит, оставляя Моцарту отравленную приманку.
   Пост сдал — пост принял; Король умер — да здравствует Король!
   Ты этого хотел, Валера?

5

   И Валерьян Амадеевич, представьте, на эту отравленную приманку клюет!
   Да еще пританцовывает и потирает руки — здесь, за печкой, у него будет малое предприятие с ограниченной ответственностью"МИНОТАВР", в гардеробе разместится кооператив"КАБЫСДОХ", в подвале — совместно-австрийский концерн с неограниченными правами"ВЕНЕЦИАНСКИЙ КУПЕЦ"; на чердаке, если вышвырнуть старую виолончель, — японская шоу-фирма"КАРМАН-СЮИТА", а на крыше под облаками совсем уже эфемерный международный"ФОНД ПОМОЩИ ПЬЮЩИМ И НЕЗАКУСЫВАЮЩИМ МУЗЫКАНТАМ"; но не это главное — главное разместится на втором этаже: музыкально-акционерное общество"РЕКВИЕМ" для обслуживания похорон крупных и выдающихся деятелей,
   — а то и здесь у нас полный беспорядок, собственных теневых экономистов похоронить толком не умеем, как сказал бы старенький гардеробщик Михалыч.
   И все это конечно в рамках Закона и портрета Чайковского; иначе — Боже упаси! — за кого вы Моцарта принимаете?
   В общем, Антонин Иваныч со своими соцнакоплениями и неподвижностью просто-напросто младенец перед Валерьяном Амадеевичем! А с госпожой Галопирующей Инфляцией у Моцарта будет разговор особый — ее бурное появление и бешеные скачки на балетной сцене Моцарта не пугают. Захочет Валера — и уедет в Веймар по приглашению самого Иогана Баха, пересидит, переждет, сыграет у него на органе прелюдию из какой-нибудь фуги 1-го тома"Хорошо темперированного клавира"; захочет — пригласит в Москву белоэмигранта Рахманинова, попьет с ним водки из тульского самовара, а потом махнут с рок-концертами по российским городам и весям, никакая Инфляция не угонится.
   Кто бы не клюнул на месте Моцарта?
   Еще бы! Хоть Валера у нас и постмодернист, и соцартист, и митек, и витек, и в сторожах, и в котельных, и в диссидентах кантовался, — но вот освободилось Потертое Кресло у рояля Чайковского, и он, Моцарт, наконец-то оказался при Деле. А главное Дело для Моцарта — какое?.. Конечно же, Музыка — Святая Музыка! Пусть ты хоть демократ, либерал или, допустим, патриот, пусть даже бывший коммуняка или, еще хуже, человек любой национальности, но здесь, в этом Кресле, ты должен пахать и сеять на ниве Музыкальной Культуры — культурку надо поднимать, ядрена вошь, а то здесь у нас полная целина, в балет приходят с семечками и с мороженым, сволочи! — как сказал бы старенький Михалыч.
   И Моцарт начинает пахать и сеять, Моцарт наступает на горло собственным кантатам и ораториям, сонатам и симфониям, операм"Дон Жуану" и"Волшебной флейте"; Моцарт готовит презентацию похоронно-акционерного общества"Реквием" и лишь иногда вздыхает и жалуется друзьям — Людвигу Бетховену, Францу Шуберту и Ференцу Листу, когда те боязливо заглядывают на самовар в ЦДКомпозиторов:
   «Ну нету, нету у меня времени для»Свадьбы Фигаро"! — жалуется Валера, наливая старым друзьям из самовара и бренча пальцем по одинокой клавише. — Все дела, дела, дела… Не знаете ли, ребята, где достать приличный труп для образцово-показательных похорон?.. Думайте, думайте — для вас же стараюсь — больных и пьющих! Поверите ли, братцы — начинаю раздваиваться! Фигаро — тут, Фигаро — там! Застрелиться, что ли?.." И недвусмысленно поглядывает на двустволку Петра Ильича Чайковского.
   «Что говоришь, Валера?.. — переспрашивает Людвиг Бетховен, приставляя ладонь к уху. — Извини, не расслышал… Повтори последнее слово.» Бетховен почти совсем оглох (кто сказал, что гений и уголовщина несовместимы — уже в перестроечные времена Бетховену в пересыльной тюряге уголовники барабанную перепонку перебили), но зато он в той же пересылке написал свою знаменитую 6-ю симфонию и сейчас взялся за 7-ю. А Шуберт с Листом — первый в подвале, второй на чердаке — все пишут, пишут, пишут и пишут нотные закорючки на разлинованной бумаге, и нотной бумаги им не хватает! Слышите, спонсоры:
   ШУБЕРТУ И ЛИСТУ НЕ ХВАТАЕТ НОТНОЙ БУМАГИ!
   А нотная бумага (для тех, кто забыл или никогда не видел) выглядит так:
   Шуберт уже написал 600 (шестьсот, ШЕСТЬСОТ! ) романсов на стихи Гете и Шиллера, и сейчас взялся за «Прекрасную мельничиху»; а Лист — тот вообще создает новое направление в пианизме: придает фортепиано оркестровое звучание, превращая его (фортепиано) из салонно-камерного инструмента в инструмент для массовой аудитории, применяя при этом принцип МОНОТЕМАТИЗМА — слышите, спонсоры?.. где вы еще такое слово услышите, — как сказал бы старенький гардеробщик:
   МО-НО-ТЕ-МА-ТИЗ-МА!
   Так что зря Валера ребят спаивает, их даже на чистом спирте"Рояль" не проведешь — проспятся, выйдут из запоя и опять начнут писать Музыку с Большой Буквы и жалеть Моцарта (почему бы и не пожалеть? ):
   «Ну нету, нету у Валеры времени для»Свадьбы Фигаро"! Для нас же старается! Раньше мы водку где пили? По чердакам да котельным, а сейчас? В Доме Композиторов из тульского самовара Чайковского!" Но и Моцарт жалуется и вздыхает с некоторой долей лицемерия — Дела-то у него идут неплохо; и на двустволку посматривает, отлично зная, что она не стреляет. Ну нету, нету у него времени для"Дон Жуана", занят он презентацией похоронного общества, для вас же старается, раздваивается, наступил на горло собственным Донжуану и Фигаро, жалуется, не понимает, что он — Моцарт, а не хрен с бугра!
   МОЦАРТ!
   Что он — гений, что МОЦАРТ должен быть выше всего этого, а получается все наоборот — ВСЕ ЭТО выше его, Моцарта. Не понимает Моцарт, что он собственными руками убивает в себе Моцарта — уже убил! Что все это Сальери нарочно подстроил, чтобы отомстить ему: на, бери, садись в это хренниковое Кресло — это же не кресло, а электрический стул, друг-Моцарт. Здесь ты сам себя и убьешь, Валера. Сам на собственном горле замкнешь провода и не напишешь ни первой, ни второй, ни какой симфоний, а сгинешь, как сука, на этом потертом месте, и не будет Моцарта, будто и не было. Найдутся добрые люди и спросят:
   «А кто он такой — Моцарт? Бетховена знаем, Шуберта, Листа знаем, а Моцарта — нет.» А Людвиг ван Бетховен приставит ладонь к уху и переспросит:
   «Что вы спросили?.. Не расслышал, извините.» «Моцарт, спрашиваем, кто такой? — обозлятся добрые люди. — За что деньги плочены? Что этот пресловутый Моцарт такого сделал?» А Франц Шуберт пожмет плечами:
   «Не помним… Не знаем… Нету такого… И никогда не было.» И тогда Ференц Лист вздохнет и поправит:
   «Был Моцарт, да весь вышел.» Вот до чего додумался хитрый Сальери — убить Моцарта медленной и мучительной смертью его же собственными руками, безо всякого цианистого калия.
   И вот однажды Антонин Иванович, наблюдая из своего прекрасного далека за раздвоением и смертью Моцарта, которую сам же подстроил, очень развеселился и решил отметить это событие, помянуть Моцарта добрым словом, все же Моцарты умирают не каждый день. Купил бутылку относительно дешевого китайского спирта, включил телевизор и сел за старенький клавесин своей юности, что на его даче в Перестройкино. Смотрит себе футбол"Спартак" —"Тмутаракань", наливает рюмашку, наигрывает"Чижика-пыжика" и душевно отдыхает — что старику еще надо?
   Выпил рюмку, выпил две…
   Чувствует: закружилось в голове, а в животе что-то не тово… Спирт какой-то плохой попался… То ли древесный, то ли метиловый (что-то китайцы не в себе в этом деле, авторучки не в пример лучше делают). Короче, выпил Сальери на всякий случай третью рюмку, не досмотрел первый тайм и… как говаривал его великий тезка, Антон Павлович Чехов:
   «Лег на диван и… помер»
   Занавес медленно-медленно опускается
   Антракт
   Зрители бегут в пустой буфет, где, кроме китайского спирта, ничего не наливают.

ДЕЙСТВИЕ ВТОРОЕ. ПОХОРОНЫ САЛЬЕРИ

   Во 2-м действии партию умершего Моцарта исполняют два других танцора:
   Экс-Моцарт и Лже-Моцарт

1

   Дача Сальери в Перестройкино.
   Диван, клавесин, телевизор.
   На диване лежит Сальери.
   По телевизору идет программа"Время".
   Не помер Сальери, не помер! Живой! Это Моцарт умер, как и положено, а Сальери — живой!
   Спирт конечно был дрянь, Сальери плохо себя почувствовал, испугался и прилег на диван, примерился…
   Но все как-то обошлось. Проспал весь второй тайм вместе с программой"Время" и очнулся сразу после спортивных новостей («Спартак» все-таки сумел выиграть у"Тмутаракани" один-ноль — браво, маэстро! ), как раз в тот момент, когда какой-то странный человек в черном костюме с красными глазами брал интервью у Моцарта о состоянии музыкальных дел в стране.
   Смотрит Сальери и не понимает: в глазах, что ли, двоится?.. Печка — одна, двустволка — одна, рояль, самовар, черный человек — одни, а Моцартов
   — двое!..
   Вроде, Моцарты, и… вроде, не Моцарты. Похожи на Моцарта и… не похожи на Моцарта… Один, Лже-Моцарт — обрюзгший, с животом и вторым подбородком; другой, Экс-Моцарт — облысевший дистрофик с кривыми ногами.
   «О чем интервью-то?» — пытается сообразить Сальери.
   «Ну-с, расскажите, что там у нас с музыкой происходит?» — спрашивает обоих Моцартов этот черный человек с мэфистофэльской ухмылкой.
   «Сплошная разруха, как и везде», — отвечают братья-близнецы и начинают жаловаться на свою жизнь: что им и ТО мешает, и ЭТО…
   «А я слышал, завтра у вас презентация музыкально-акционерного общества»Реквием"?.. — перебивает черный человек, думая о чем-то своем.
   «Ну да», — отвечают Псевдо-Моцарты.
   «Похоронное, что ли, общество?» «Ну да… Хоронить-то надо с музыкой», — вроде бы оправдываются близнецы.
   «А с прибылью — что намерены делать?» «Прибыль пойдет в»Фонд помощи пьющим и незакусывающим музыкантам".
   И так далее: прибыль, акции, дивиденды.
   Не интервью, а допрос какой-то…
   И ни слова о Сальери!
   Эти преступные господа, убившие в себе Моцарта, так заработались на посту Сальери, что про самого Антонина Иваныча намертво забыли. Раньше у Сальери брали интервью и этот… как его — с акцентом и с сигареткой, и тот… который с наушниками, и даже тот самый — с именным подарочным револьвером, а сейчас Сальери уже нуль без палочки, и какой-то странный человек, похожий на следователя ОБХСС, берет интервью у этих плохих танцоров, которым, как известно, и ТО, и ЭТО, и ВСЕ мешает.
   «Вот так: умрешь, и никто по тебе даже»Реквиема" не сочинит! — злится Сальери, сползая с дивана. — Ну, погодите! Я уважать себя заставлю! Будет вам первый труп, будут вам образцово-показательные похороны!" То ли от старости, то ли от дрянного спирта, но Антонин Иваныч задумал шутку совсем уж бородатую и дурного тона — отправился поздним вечером по перестройкинскому бездорожью на телеграф и послал срочную телеграмму, воспользовавшись сонной и неопытной телеграфисткой (а сколько раз ее предупреждали:"Анюта, не спи на работе!"):