— А сигареты у вас не найдется?
   Мегрэ показал на трубку.
   — Тогда щепотку табаку… Если нечего курить, я жую табак.
   Мегрэ поднялся в лифте вместе с больным, лежащим на носилках, и двумя сестрами. На четвертом этаже он столкнулся со старшей сестрой, как раз выходившей из палаты.
   — Вы же знаете, где лежит Келлер… Я скоро приду: вызывают в операционную… Как и накануне, больные уставились на Мегрэ. Очевидно, его узнали. Держа шляпу в руке, комиссар направился к койке доктора Келлера и увидел наконец его лицо, кое-где заклеенное пластырем.
   Вчера Келлера побрили, и теперь он мало походил на свою фотографию. Лицо — землистое, с заострившимися чертами. Губы — тонкие, бледные. Мегрэ невольно вздрогнул, внезапно встретившись со взглядом больного.
   Вне всякого сомнения, Тубиб смотрел именно на него, и это был взгляд человека, находящегося в полном сознании.
   Мегрэ чувствовал: необходимо что-то сказать, а что сказать — он не знал. Возле кровати стоял стул, и он опустился на него.
   — Вам лучше? — наконец спросил он, понизив голос. Мегрэ был уверен, что слова эти вовсе не потонули в тумане, что они были восприняты и поняты. Но глаза, по-прежнему устремленные на Мегрэ, выражали полное безразличие.
   — Вы меня слышите, доктор Келлер?
   Так начался длительный и малоуспешный поединок.


Глава 5


   Мегрэ редко говорил с женой о делах, которые вел. Впрочем, он почти никогда не обсуждал их даже со своими ближайшими помощниками и ограничивался только тем, что давал им указания. Таков уж был метод его работы: самому добраться до сути, постепенно вникая в жизнь людей, о существовании которых он еще накануне не подозревал.
   «Что вы думаете об этом, Мегрэ?» — зачастую спрашивал его судебный следователь после выезда на место происшествия или же по ходу выяснения фактов.
   Ответ был всегда один:
   «Ничего не думаю, господин следователь».
   А однажды кто-то заметил:
   «Не думает, а вникает».
   В известной степени это было действительно так, ибо комиссар придавал слишком большое значение каждому высказанному слову и поэтому предпочитал помалкивать.
   Но на сей раз все получилось иначе, во всяком случае, в отношении госпожи Мегрэ — возможно, потому, что благодаря сестре, жившей в Мюлузе, она существенно помогла мужу.
   Усаживаясь за обеденный стол, Мегрэ сообщил жене:
   — Сегодня я познакомился с Келлером…
   Госпожа Мегрэ была поражена. И не только тому, что он сам заговорил о Келлере. Ее поразил прежде всего веселый тон мужа. Может быть, «веселый» и не то слово, но как бы то ни было, выражение глаз и бодрый тон комиссара свидетельствовали об отличном настроении.
   Газеты на этот раз не докучали Мегрэ, а помощник прокурора и судья оставили его в покое… Что им до какого-то бродяги, которого пристукнули под мостом, потом бросили в Сену, но он чудом спасся, а теперь профессор Маньен не перестает удивляться его живучести! Хм… ну и что?
   Короче говоря, налицо такое странное преступление, где не было ни жертвы, ни убийцы и вообще никто не беспокоился о Тубибе, если не считать толстой Леа да еще двух-трех бродяг.
   И тем не менее Мегрэ отдавал этому расследованию столько времени, словно речь шла о драме, взволновавшей всю Францию.
   — Он пришел в сознание? — спросила госпожа Мегрэ, стараясь скрыть острое любопытство.
   — И да, и нет. Он не произнес ни звука… Только смотрел на меня… Но я убежден, что он все понял, о чем я ему говорил… Старшая сестра придерживается иного мнения: она считает, что сознание больного притуплено лекарствами и что он примерно в таком состоянии, в каком бывает боксер, приходящий в себя после нокаута… Мегрэ принялся за еду, глядя в окно и прислушиваясь к щебету птиц.
   — Как ты думаешь, он знает, кто на него напал? Мегрэ вздохнул. Потом на лице его вдруг промелькнула насмешливая улыбка — улыбка, которую он, казалось, адресовал себе самому.
   — Не могу сказать ничего определенного… Мне очень трудно передать свое впечатление… …Редко в своей жизни он бывал так озадачен и вместе с тем так заинтересован расследованием дела.
   Кстати говоря, сама встреча происходила в крайне неблагоприятной обстановке — прямо в палате, где примерно десять больных лежали на койках, а другие сидели или стояли у окна. Некоторым было очень плохо. Все время раздавались звонки, по палате взад и вперед сновала медицинская сестра, наклоняясь то над одним, то над другим.
   Почти все больные с нескрываемым любопытством разглядывали комиссара, сидевшего подле Келлера, и прислушивались к его словам.
   К двери то и дело подходила старшая сестра и укоризненно, с обеспокоенным видом поглядывала на них обоих.
   — Пожалуйста, не задерживайтесь в палате, — просила она Мегрэ. — Его нельзя утомлять…
   Комиссар, наклонившись к больному, говорил тихо, чуть ли не шепотом:
   — Вы слышите меня, мосье Келлер? Вы помните, что с вами случилось в понедельник вечером, когда вы спали под мостом Мари?
   Лицо пострадавшего казалось совершенно бесстрастным, но Мегрэ интересовали только глаза. В них не отражалось ни тревоги, ни тоски. Глаза были серые, поблекшие, какие-то изношенные, много повидавшие на своем веку.
   — Вы спали, когда на вас было совершено нападение?
   Тубиб не отрывал взгляда от Мегрэ. И странное дело: казалось, не Мегрэ изучает Келлера, а Келлер изучает его.
   Это настолько стесняло комиссара, что он счел необходимым представиться:
   — Меня зовут Мегрэ. Я руковожу бригадой Сыскной полиции и пытаюсь выяснить, что с вами произошло… Я видел вашу жену, вашу дочь, речников, которые вытащили вас из Сены… При упоминании о жене и дочери Тубиб даже не вздрогнул, но можно было поклясться, что в эту минуту в глазах его промелькнула легкая ирония.
   — Вам трудно говорить?
   Он даже и не пытался ответить ему хотя бы кивком головы или движением ресниц.
   — Вы понимаете, что вам говорят?
   Ясное дело! Мегрэ был убежден, что не ошибся. Келлер не только понимал смысл слов, но и прекрасно разбирался в интонации.
   — Быть может, вас стесняет, что я задаю вам вопросы в присутствии других больных?.. — И тут же, чтобы расположить к себе бродягу, он добавил:
   — Я бы с радостью положил вас в отдельную палату. Но это, к сожалению, связано со сложными формальностями. Мы не можем оплатить это из нашего бюджета.
   Как ни странно, но будь доктор не жертвой, а убийцей или подозреваемым лицом, все обстояло бы куда проще. Ведь для жертвы — увы! — по смете ничего не предусмотрено.
   — Я буду вынужден вызвать сюда вашу жену: необходимо, чтобы она вас официально опознала… Эта встреча будет вам неприятна?
   Губы больного слегка шевельнулись, но он не произнес ни звука. На лице — ни гримасы, ни улыбки.
   — Как вы чувствуете себя? Могу ли я вызвать ее сегодня, сейчас же?
   Больной промолчал, и Мегрэ, воспользовавшись этим, решил немножко передохнуть. Ему было жарко. Он задыхался в палате, насквозь пропитанной больничными запахами.
   — Можно от вас позвонить? — спросил он у старшей сестры.
   — Вы еще долго собираетесь его мучить?
   — Его должна опознать жена… На это уйдет всего несколько минут.
   Жена Келлера была дома и обещала по телефону тотчас же приехать. Мегрэ распорядился, чтобы ее пропустили внизу, и стал расхаживать по коридору. Вскоре к нему подошел профессор Маньен.
   Они остановились у окна, выходившего во двор.
   — Вы тоже считаете, что он окончательно пришел в себя? — спросил Мегрэ.
   — Вполне возможно… Я только что осматривал его, и мне думается, он понимает все, что происходит вокруг… Но, как врач, я не могу еще дать точного ответа. Иные полагают, что мы не можем ошибаться и должны на все давать определенный ответ. А ведь на самом деле чаще всего мы продвигаемся ощупью… Я попросил невропатолога осмотреть его сегодня… — Нельзя ли перевести его в отдельную палату? Это очень трудно?
   — Не только трудно, но просто невозможно. Больница переполнена. В некоторых отделениях приходится ставить койки в коридорах. Разве что перевести его в частную клинику…
   — Если об этом попросит его жена?
   — А вы думаете, он согласится?
   Это было маловероятно. Если Келлер решил уйти из дома и скитаться под мостами, то, уж конечно, не для того, чтобы теперь, после покушения на него, перейти на иждивение жены… Выйдя из лифта, госпожа Келлер озадаченно озиралась по сторонам. Мегрэ направился к ней.
   — Ну, как он?
   Госпожа Келлер не казалась ни встревоженной, ни взволнованной — просто чувствовала себя не в своей тарелке. Ей явно не терпелось поскорее вернуться домой, на остров Сен-Луи, к своим попугаям.
   — Он абсолютно спокоен.
   — Пришел в сознание?
   — Полагаю, что да, хотя доказательств пока еще нет.
   — Мне придется говорить с ним?
   Мегрэ пропустил ее вперед. Пока она шла по сверкающему паркету, все больные провожали ее взглядом. А госпожа Келлер поискала глазами мужа, потом решительно направилась к пятой койке и остановилась в двух шагах от больного, словно еще не решив, как держаться.
   Келлер смотрел на нее все тем же безразличным взглядом. Одета она была очень изящно — в бежевом костюме из легкой шерстяной ткани и элегантной шляпе. Тонкий аромат ее духов смешивался с запахами палаты.
   — Вы его узнаете?
   — Да, это он… Очень изменился, но это он…
   Снова наступило тягостное молчание. Наконец, собравшись с духом, она решилась подойти поближе. Не снимая перчаток и нервно теребя замок сумки, она заговорила:
   — Это я, Франсуа… Я всегда знала, что рано или поздно встречу тебя в подобном виде… Но, говорят, ты скоро поправишься… Мне хотелось бы тебе помочь… О чем думал Тубиб, глядя на нее отрешенным взглядом? Вот уже семнадцать или восемнадцать лет он жил в другом мире. И теперь, словно вынырнув из бездны, вновь столкнулся с прошлым, от которого сам некогда бежал.
   На лице больного не отражалось ни малейшего волнения. Спокойно он смотрел на женщину, которая когда-то была его женой, потом слегка повернул голову, чтобы удостовериться, что Мегрэ еще не ушел… …Дойдя до этого места в своем рассказе, Мегрэ заметил:
   — Я мог бы поклясться, что он просил меня положить конец этой очной ставке.
   — Ты рассказываешь о нем так, будто давно его знаешь… А разве нет? Мегрэ никогда раньше не встречал Франсуа Келлера, но за долгие годы работы сколько подобных людей раскрывали перед ним душу в тиши его кабинета! Конечно, точно такого случая у него не было, но человеческие проблемы оставались теми же.
   — Мадам Келлер не выразила ни малейшего желания побыть возле больного, — продолжал Мегрэ. — Уходя из палаты, она хотела было раскрыть сумку и достать деньги, но, к счастью, этого не сделала… В коридоре она спросила у меня: «Вы считаете, что он ни в чем не нуждается?» Я ответил, что у него все есть, но она не успокоилась: «Может, оставить для него некоторую сумму у директора больницы?.. Франсуа наверняка чувствовал бы себя лучше в отдельной палате…» — «Сейчас нет свободных палат». Она все не уходила. «Что еще от меня требуется?» — «В настоящую минуту — ничего. Я пришлю к вам инспектора, и вы подпишете бумагу, удостоверяющую, что это действительно ваш муж…» — «А зачем, раз это он и есть?» Наконец она ушла… Позавтракав, супруги засиделись за чашкой кофе. Мегрэ раскурил трубку.
   — Потом ты вернулся в палату?
   — Да. Несмотря на укоризненные взгляды старшей сестры…
   — Тубиб по-прежнему молчал?
   — Да… Говорил я один — и очень тихо: около соседа по койке хлопотал студент-медик.
   — Что же ты ему сказал?
   Для госпожи Мегрэ этот разговор за кофе таил в себе неизъяснимую прелесть, ибо муж, как правило, ничего не рассказывал о своих делах. Обычно он звонил ей по телефону, говорил, что не придет к завтраку или к обеду, а иногда даже — что проведет ночь у себя в кабинете или же в другом месте, и она узнавала подробности только из газет.
   — Я уж не помню, что ему сказал… — смущенно улыбнулся Мегрэ. — Мне хотелось завоевать его доверие… Я говорил ему о Леа, поджидавшей меня на улице, о его вещах, которые лежат в надежном месте, о том, что он получит их, когда выйдет из больницы… Мне показалось, что это было ему приятно. Я еще сказал, что если не хочет, он может больше не встречаться с женой, что она предложила оплатить ему отдельную палату, но сейчас свободных палат нет… Наверное, со стороны это выглядело так, будто я читаю молитву. «Вас можно было бы поместить в частную клинику, но я подумал, что вы предпочтете остаться здесь», — сказал я ему.
   — А он по-прежнему молчал?
   — Я знаю, что это глупо, — несколько смущенно промолвил Мегрэ, — но я уверен, что Келлер одобрял мои действия. Должно быть, мы отлично понимали друг друга… Я попробовал снова заговорить о покушении. «Это произошло, когда вы спали?» — спросил я. — Все это напоминало игру в кошки-мышки. Я убежден, что он просто-напросто решил ничего не говорить. А человек, который способен столько лет прожить под мостами, способен и хранить молчание.
   — Почему же он молчит?
   — Не знаю.
   — Может, хочет кого-нибудь выгородить?
   — Не исключено.
   — Кого же?
   Мегрэ встал и пожал широкими плечами.
   — Если бы я знал, то был бы господом богом… Мне хочется ответить тебе словами профессора Маньена:
   «Я не умею творить чудеса».
   — В общем, ты так ничего и не узнал?
   — В общем, да…
   Впрочем, Мегрэ покривил душой. У него почему-то сложилось прочное убеждение, будто он уже многое знает о Келлере. И хотя они по-настоящему еще не были знакомы, между ними уже установился некий таинственный контакт.
   — В какую-то минуту… Он помедлил, словно боясь, что его обвинят в ребячестве. Но что поделаешь: должен же он выговориться!
   — В какую-то минуту я вынул из кармана шарик… По правде говоря, я сделал это неумышленно: он просто оказался у меня в руке, и я решил положить его Тубибу на ладонь… Вид у меня, конечно, был весьма нелепый… А он — лишь прикоснулся к шарику — сразу его узнал. Что бы там ни говорила медсестра, я уверен, что лицо его просветлело и в глазах загорелись радостные, лукавые огоньки…
   — И все же он не раскрыл рта?
   — Это совсем другое дело… Ясно как божий день, что он мне не поможет… Он, по всей вероятности, твердо решил молчать, и мне придется доискиваться до сути одному… Неужели именно это обстоятельство так взволновало Мегрэ? Жена почти не помнила случая, чтобы он с таким воодушевлением, с таким увлечением расследовал какое-нибудь дело.
   — Внизу меня поджидала Леа, жуя табак, который я ей дал. Я высыпал ей на руку все содержимое своего кисета.
   — Ты думаешь, она что-нибудь знает?
   — Если бы она знала, то рассказала бы. У таких людей чувство солидарности развито гораздо сильнее, чем у тех, кто спит под крышей… Я уверен, что они расспрашивают друг друга и параллельно со мной ведут свое маленькое следствие… Она сообщила мне один любопытный факт, который может прояснить ситуацию: оказывается, Келлер не всегда жил под мостом Мари. Он, если можно так выразиться, поселился в этом квартале всего два года назад.
   — Где же он жил раньше?
   — Тоже на берегу Сены, но выше по течению, на набережной Рапэ, под мостом Берси.
   — И часто они меняют место жительства?
   — Нет. Это для них так же сложно, как нам поменять квартиру. Каждый привыкает к своей норе и дорожит ею.
   Он налил себе рюмку сливянки и выпил — для бодрости духа и в награду за рассказ. Потом взял шляпу и поцеловал жену.
   — До вечера!
   — Ты вернешься к обеду?
   Этого он и сам не знал. Собственно говоря, Мегрэ даже не представлял себе, за что ему теперь взяться.
   Торанс с утра проверял показания страхового агента и его друга-заики. Он, очевидно, уже допросил консьержку с улицы Тюрен и виноторговца, имевшего лавку на углу улицы Фран-Буржуа.
   Скоро станет известно: правдива ли история с собакой или придумана для отвода глаз. Впрочем, если даже все и подтвердится, это вовсе еще не значит, что двое друзей не могли напасть на Тубиба.
   Но с какой целью? На этот вопрос комиссар пока не мог ответить.
   Ну, а зачем, скажем, госпоже Келлер топить мужа в Сене? И кому она могла это поручить?
   Как-то раз при столь же таинственных обстоятельствах был убит один чудаковатый бедняк. Тогда Мегрэ сказал судебному следователю:
   «Бедняков не убивают…»
   Бродяг тоже не убивают. И все-таки кто-то попытался же избавиться от Франсуа Келлера.
   Мегрэ стоял на площадке автобуса и рассеянно слушал перешептывание двух влюбленных. И вдруг его осенило, вспомнилась фраза: «Бедняков не убивают…» Да, да, бедняков не убивают… Войдя в свой кабинет, он сразу же позвонил госпоже Келлер. Ее не оказалось дома. Служанка сказала, что мадам завтракает с подругой в ресторане, но в каком — она не знает.
   Тогда он позвонил Жаклин Руслэ.
   — Значит, вы виделись с мамой… Она звонила мне вчера после вашего визита. Сегодня она тоже разговаривала со мной примерно с час назад… Итак, это действительно мой отец?
   — В этом нет ни малейшего сомнения.
   — И вы по-прежнему не знаете, из-за чего на него напали?.. Может быть, это произошло во время драки?
   — А разве ваш отец любитель драк?
   — Ну что вы, он был самый тихий человек на свете! Во всяком случае, тогда, когда мы жили вместе. Мне думается, если бы даже его ударили, он не дал бы сдачи.
   — Скажите, вы в курсе дел вашей матери?
   — Каких дел?
   — Когда ваша мать выходила замуж, у нее ведь не было состояния и, вероятно, она не надеялась когда-либо разбогатеть… Как и ваш отец… Поэтому меня интересует, был ли у них составлен брачный контракт. Если нет, значит, все их имущество считается общим, и, следовательно, ваш отец мог бы предъявить права на половину состояния.
   — О нет, об этом не может быть и речи, — не колеблясь, заявила госпожа Руслэ.
   — Вы уверены?
   — Мама вам это подтвердит. Когда я выходила замуж, такой вопрос возник у нотариуса. Оказалось, мои родители оговорили раздельное пользование имуществом… — Могу ли я спросить имя вашего нотариуса?
   — Мосье Прижан, улица Бассано.
   — Благодарю вас.
   — Вы не хотите, чтобы я сходила в больницу?
   — А вы сами?
   — Я не уверена, что это доставит ему удовольствие. Маме он ничего не сказал. Кажется, даже сделал вид, будто не узнал ее…
   — Что ж! Быть может, и в самом деле лучше вам не ходить…
   Мегрэ хотелось как-то убедить себя в том, что он не бездействует, и поэтому он позвонил господину Прижану. Ему пришлось долго уламывать нотариуса, убеждать его и даже припугнуть бумагой, подписанной следователем, так как тот настаивал на святости профессиональной тайны.
   — Я прошу вас сообщить мне только одно: были ли в брачном контракте мосье и мадам Келлер из Мюлуза оговорены условия раздельного пользования имуществом и у вас ли их брачный договор?
   После затянувшейся паузы на другом конце провода послышалось сухое «да», и трубку повесили.
   Выходило, что Франсуа Келлер был действительно бедняк, не имевший никакого права на состояние, нажитое торговцем металлоломом и впоследствии доставшееся его жене.
   Дежурная на коммутаторе крайне удивилась, когда комиссар попросил:
   — Дайте мне Сюренский шлюз!
   — Шлюз?
   — Да, шлюз. Разве там нет телефона?
   — Есть. Соединяю.
   В трубке раздался голос смотрителя шлюза. Комиссар назвал себя.
   — Я полагаю, вы отмечаете, какие суда проходят из одного бьефа в другой? Мне хотелось бы знать, где сейчас может находиться самоходная баржа, которая должна была пройти через ваш шлюз вчера, к ночи. У нее фламандское название «Зваарте Зваан»…
   — Знаю, знаю!.. Два брата, маленькая блондиночка и младенец. Они последними прибыли к шлюзу и ночью прошли в нижний бьеф.
   — Вы не могли бы сказать, где они сейчас?
   — Минутку!.. У них мощный дизель, да и течение здесь довольно сильное… Мегрэ ждал, пока его собеседник что-то подсчитывал, бормоча под нос названия городов и деревень.
   — Если я не ошибаюсь, они прошли уже километров сто и, стало быть, достигли Жюзье. Во всяком случае, они наверняка миновали Пуасси. Все зависит от того, сколько времени баржа простояла у Буживальского и Карьерского шлюзов…
   Через несколько минут комиссар вошел в кабинет инспекторов:
   — Кто из вас хорошо знает Сену?
   — Вверх или вниз по течению?
   — Вниз… Возле Пуасси, а может быть, и ниже… — Я! — отозвался один из инспекторов. — У меня есть додка, и я каждый год во время отпуска спускаюсь на ней до Гаара. Лучше всего я знаю окрестности Пуасси, потому что оставляю там лодку.
   Мегрэ и не подозревал, что инспектор Невэ, серенький, тщедушный горожанин, занимается спортом.
   — Возьмите во дворе машину. Вы поедете со мной.
   Однако Мегрэ пришлось ненадолго задержаться. Пришел Тора и сообщил результаты произведенного им дознания.
   — Собака действительно околела в понедельник вечером, — подтвердил он. — Мадам Гийо все еще плачет, говоря об этом. Мужчины положили труп собаки в багажник и увезли, чтобы бросить в Сену… Их видели з кафе на улице Тюрен. Они заходили туда незадолго до закрытия.
   — В котором часу?
   — Немного позже половины двенадцатого. Кое-кто из посетителей задержался за игрой в белот[8], и хозяин ждал, когда они кончат, чтобы опустить жалюзи. Мадам Гийо смущенно подтвердила, что муж вернулся поздно я был изрядно навеселе. В котором часу — она не знает, так как уже спала… При этом она заверила меня, что это не в его привычках, что всему виной пережитое волнение.
   Наконец, комиссар и Невэ уселись в машину и помчались по лабиринту улиц к Аньерской заставе.
   — По берегу Сены на машине не проедешь, — заметил Невэ. — Вы уверены, что баржа миновала Пуасси?
   — Так считает смотритель шлюза.
   Теперь на дороге стали попадаться открытые машины. Некоторые водители, обняв за плечи своих спутниц, вели машину одной рукой. В садиках люди сажали цветы. Какая-то женщина в голубом платье кормила кур.
   Прикрыв глаза, Мегрэ дремал. Казалось, его не интересует ничего на свете. Всякий раз, как показывалась Сена, Невэ называл, что это за место.
   Взерх и вниз по течению мирно скользили суда. Вот на палубе какая-то женщина стирает белье. Вот другая стоит за рулем, а у ног ее примостился малыш трех-четырех лет.
   В Мелане, где стояло несколько барж, Невэ притормозил машину.
   — Как вы ее назвали, шеф?
   — «Зваарте Зваан». Это означает «Черный Лебедь».
   Невэ вышел из машины, пересек набережную и вступил в разговор с речниками. Мегрэ издали видел, как они оживленно жестикулируют.
   — Баржа прошла здесь с полчаса назад, — сказал Невэ, снова садясь за баранку. — Они делают по десять километров в час, а то и больше, так что сейчас они где-нибудь неподалеку от Жюзье… И действительно, за Жюзье, у островка Монталэ, показалась бельгийская баржа, шедшая вниз по течению.
   Они обогнали ее на несколько сот метров, и Мегрэ, выйдя из машины, подошел к берегу. Не боясь показаться смешным, он принялся размахивать руками.
   У штурвала, с сигаретой в зубах, стоял младший из братьев, Хуберт. Узнав комиссара, он тотчас же наклонился над люком и сбавил скорость. Через минуту на палубе появился длинный и тощий Жеф ван Гут. Сначала показалась его голова, затем туловище и, наконец, вся его нескладная фигура.
   — Мне нужно с вами поговорить! — крикнул комиссар, сложив ладони рупором.
   Жеф знаками дал понять, что ничего не слышит из-за шума двигателя, Мегрэ попытался объяснить ему, что нужно остановиться.
   Вокруг — типично сельский пейзаж. Примерно в километре от них виднелись красные и серые крыши, белые стены, бензоколонка, позолоченная вывеска гостиницы.
   Хуберт ван Гут дал задний ход. Жена Жефа тоже выглянула из люка и, видимо, спросила у мужа, что случилось.
   Братья действовали как-то странно. Со стороны можно было даже подумать, что они не понимают друг друга. Жеф, старший, указывал вдаль, на деревню, должно быть говоря брату, где нужно остановиться. А Хуберт, стоявший за рулем, уже подводил баржу к берегу.
   Поняв, что ничего другого не остается, Жеф бросил чалку, и инспектор Невэ, как бывалый моряк, ловко подхватил ее. На берегу оказались кнехты для причала, и через несколько минут баржа остановилась.
   — Что еще нужно от нас? — в ярости заорал Жеф. Между берегом и баржей еще оставалась узкая полоска воды, а он, видно, и не собирался спускать сходни.
   — Вы считаете, что можно вот так взять да и остановить судно? — не унимался речник. — Этак и до аварии недалеко, ей-ей!
   — Мне нужно с вами поговорить, — сказал Мегрэ.
   — Вы говорили со мной в Париже, сколько вам было угодно. Ничего нового я вам не скажу…
   — В таком случае мне придется вызвать вас к себе.
   — Что-что?.. Чтобы я вернулся в Париж, не выгрузив шифер?..
   Хуберт, более покладистый, делал брату знаки, чтоб тот унялся. Затем он сбросил сходни, с ловкостью акробата прошел по ним и закрепил их на берегу.
   — Не обижайтесь, мосье. Ведь он прав… Нельзя останавливать судно где попало…
   Мегрэ в замешательстве поднялся на борт, не зная толком, о чем их спрашивать. Кроме того, они находились в департаменте Сены-и-Уазы и, по закону, допрос фламандцев должна была вести версальская полиция.
   — Долго вы будете нас держать?
   — Не знаю…
   — Мы не собираемся тут торчать целую ночь. Иначе до захода солнца нам не добраться до Манта.
   — В таком случае продолжайте путь!
   — Вы поедете с нами?
   — Отчего бы и нет?
   — Ну, знаете, такого еще не бывало.