- Хорошая картина, господин ротмистр, - сказал Максим.
   - Узнаешь места?
   - Никак нет. Этого моря я никогда не видел.
   - А какое видел?
   - Совсем другое, господин ротмистр. Но это ложная память.
   - Вздор. Это же самое. Только ты смотрел не с берега, а с мостика, и под тобой была белая палуба, а позади, на корме, был еще один мостик, только пониже. А на берегу была не эта баба, а танк, и ты наводил под башню… Знаешь ты, щенок, что это такое, когда болванка попадает под башню? Массаракш… - прошипел он и раздавил окурок об стол.
   - Не понимаю, - сказал Максим холодно. - Никогда в жизни ничего никуда не наводил.
   - Как же ты можешь это знать? Ты же ничего не помнишь, кандидат Сим!
   - Я помню, что не наводил.
   - Господин ротмистр!
   - Помню, что не наводил, господин ротмистр. И я не понимаю, о чем вы говорите.
   Вошел Гай в сопровождении двух кандидатов. Они принялись надевать на задержанных тяжелые наручники.
   - Тоже ведь люди, - сказал ротмистр. - У них жены, у них дети. Они кого-то любили, их кто-то любил…
   Он говорил, явно издеваясь, но Максим сказал то, что думал:
   - Да, господин ротмистр. Они, оказывается, тоже люди.
   - Не ожидал?
   - Да, господин ротмистр. Я ожидал чего-то другого.
   Краем глаза он видел, что Гай испуганно смотрит на него. Но ему уже до тошноты надоело врать, и он добавил:
   - Я думал, что это действительно выродки. Вроде голых, пятнистых… животных.
   - Голый пятнистый дурак, - веско сказал ротмистр. - Деревня. Ты не на Юге… Здесь они как люди. Добрые милые люди, у которых при сильном волнении отчаянно болит головка. Бог шельму метит. А у тебя не болит головка при волнении? - спросил он неожиданно.
   - У меня никогда ничего не болит, господин ротмистр, - ответил Максим. - А у вас?
   - Что-о?
   - У вас такой раздраженный тон, - сказал Максим, - что я подумал…
   - Господин ротмистр! - каким-то дребезжащим голосом крикнул Гай. - Разрешите доложить… Арестованные пришли в себя.
   Ротмистр поглядел на него и усмехнулся.
   - Не волнуйся, капрал. Твой дружок показал себя сегодня настоящим гвардейцем. Если бы не он, ротмистр Чачу валялся бы сейчас с пулей в башке… - Он закурил третью сигарету, поднял глаза к потолку и выпустил толстую струю дыма. - У тебя верный нюх, капрал. Я бы хоть сейчас произвел этого молодчика в действительные рядовые… Массаракш, я бы произвел его в офицеры! У него бригадирские замашки, он обожает задавать вопросы офицерам… Но я теперь очень хорошо понимаю тебя, капрал. Твой рапорт имел все основания. Так что… погодим пока производить его в офицеры.. - Ротмистр поднялся, тяжело ступая обошел стол и остановился перед Максимом.
   - Не будем даже производить его пока в действительные рядовые. Он хороший боец, но он еще молокосос, деревня… Мы займемся его воспитанием… Внимание! - заорал он вдруг. - Капрал Гаал, вывести арестованных! Рядовой Панди и кандидат Сим, забрать мою картину и все, что здесь есть бумажного! Отнести ко мне в машину!
   Он повернулся и вышел из комнаты. Гай укоризненно посмотрел на Максима, но ничего не сказал. Гвардейцы поднимали задержанных, пинками и тычками ставили их на ноги и вели к двери. Задержанные не сопротивлялись. Они были как ватные, они шатались, у них подгибались ноги. Грузный человек, стрелявший в коридоре, громко постанывал и ругался шепотом. Женщина беззвучно шевелила губами. У нее странно светились глаза.
   - Эй, Мак, - сказал Панди, - возьми вон одеяло с кровати, заверни в него книжки, а если не хватит - возьми еще и простыню. Как сложишь - тащи все вниз, а я картину понесу… Да не забудь автомат, дурья голова! Ты думаешь, чего на тебя господин ротмистр взъелся? Автомат ты бросил. Разве можно оружие бросать? Да еще в бою… Эх, деревня…
   - Прекрати разговоры, Панди, - сердито сказал Гай, - бери картину и иди.
   В дверях он обернулся к Максиму, постучал себя пальцем по лбу и скрылся. Было слышно, как Панди, спускаясь по ступенькам, во все горло распевает «Уймись, мамаша». Максим вздохнул, положил автомат на стол и подошел к груде книг, сваленных на кровать и на пол. Его вдруг осенило, что он здесь нигде еще не видел такого количества книг, разве что в библиотеке. В книжных лавках книг было, конечно, тоже больше, но только по количеству, а не по названиям.
   Книги были старые, с пожелтевшими страницами. Некоторые немного обгорели, а некоторые, к удивлению Максима, оказались ощутимо радиоактивными. Не было времени как следует рассмотреть их. Максим торопливо складывал аккуратные пачки на расстеленное одеяло и читал только заголовки. Да, здесь не было «Колицу Фельша, или Безумно храбрый бригадир, совершающий подвиги в тылу врага», не было романа «Любовь и преданность чародея», не было пухлой поэмы «Пылающее сердце женщины» и популярной брошюры «Задачи социальной гигиены». Здесь Максим увидел толстые тома серьезных сочинений: «Теория эволюции», «Проблемы рабочего движения», «Финансовая политика и экономически здоровое государство», «Голод: стимул или препятствие?»… какие-то «Критики», «Курсы», «Основания» в сопровождении терминов, которых Максим не знал. Здесь были сборники средневековой хонтийской поэзии, сказки и баллады неизвестных Максиму народов, четырехтомное собрание сочинений некоего Т.Куура и много беллетристики: «Буря и трава», «Человек, который был Мировым Светом», «Острова без лазури»… и еще много книг на незнакомых языках, и опять книги по математике, физике, биологии, и снова беллетристика…
   Максим упаковал два узла и несколько секунд постоял, оглядывая комнату. Пустые перекошенные стеллажи, темные пятна - там, где были картины, сами картины, выдранные из рам, затоптанные… и никаких следов зубоврачебной техники… Он взял узлы и направился к двери, но потом вспомнил и вернулся за автоматом. На столе под стеклом лежали две фотографии. На одной - та самая прозрачная женщина, и на коленях у нее мальчик лет четырех с изумленно раскрытым ртом, а женщина - молодая, удовлетворенная, гордая… На второй фотографии - красивая местность в горах, темные купы деревьев, старинная полуразрушенная башня… Максим закинул автомат за спину и вернулся к узлам.
 

7

   По утрам после завтрака бригада выстраивалась на плацу для зачтения приказов и развода на занятия. Это была самая тяжкая для Максима процедура, если не считать вечерних поверок. Зачтение любых приказов завершалось каждый раз настоящим пароксизмом восторга - какого-то слепого, бессмысленного, неестественного, ничем не обоснованного и потому производящего на постороннего человека самое неприятное впечатление. Максим заставлял себя подавлять невольное отвращение к этому внезапному безумию, которое охватывало всю бригаду от командира до последнего кандидата; он уговаривал себя, что ему просто недоступно такое горячее внимание гвардейцев к деятельности бригадной канцелярии; он ругал себя за скептицизм инородца и чужака, старался вдохновиться сам, твердил мысленно, что в тяжелых условиях такие взрывы массового энтузиазма говорят только о сплоченности людей, об их единодушии и готовности целиком отдать себя общему делу. Но ему было очень трудно.
   С детства воспитанный в правилах сдержанно-иронического отношения к себе, в неприязни к громким словам вообще и к торжественному хоровому пению в частности, он почти злился на своих товарищей по строю, на ребят добрых, простодушных, отличных в общем ребят, когда они вдруг после зачтения приказа о наказании тремя сутками карцера кандидата имярек за пререкания с действительным рядовым таким-то разевали рты, теряли присущее им добродушие и чувство юмора и принимались восторженно реветь «ура», а потом запевали со слезами на глазах «Марш Боевой Гвардии» и повторяли его дважды, трижды, а иногда и четырежды. При этом из бригадной кухни высыпали даже повара и с энтузиазмом подхватывали, неистово размахивая черпаками и ножами, благо были вне строя. Памятуя, что в этом мире надо быть как все, Максим тоже пел и тоже старался утратить чувство юмора, и это ему удавалось, но было противно, потому что сам он никакого энтузиазма не испытывал, а испытывал одну лишь неловкость.
   На этот раз взрыв энтузиазма последовал после приказа номер 127 о производстве действительного рядового Димбы в капралы, приказа номер 128 о вынесении благодарности кандидату в действительные рядовые Симу за проявленную в операции отвагу и приказа номер 129 о переводе казармы четвертой роты на ремонт. Едва бригадный адъютант засунул листки приказов в кожаный планшет, как бригадир, сорвав с себя фуражку, набрал полную грудь воздуха и скрипучим фальцетом закричал: «Боевая!.. Гвардия!.. Тяжелыми!..» И пошло, и пошло… Сегодня было особенно неловко, потому что Максим увидел, как по темным щекам ротмистра Чачу покатились слезы. Гвардейцы ревели быками, отбивая такт прикладами на массивных ременных пряжках. Чтобы не видеть этого и не слышать, Максим поплотнее зажмурился и взревел распаленным тахоргом, и голос его покрыл все голоса - во всяком случае, так ему казалось. «Вперед, бесстрашные!..» - ревел он, уже никого больше не слыша, кроме себя. До чего же идиотские слова… Наверное, какой-нибудь капрал сочинил. Нужно очень любить свое дело, чтобы ходить в бой с такими словами. Он открыл глаза и увидел стаю черных птиц, всполошенно и беззвучно мечущихся над плацем… «Алмазный панцирь не спасет тебя, о враг!..»
   Потом все кончилось так же внезапно, как и началось. Бригадир обвел строй посоловевшими глазами, вспомнил, где он находится, и рыдающим сорванным голосом скомандовал: «Господам офицерам развести роты на занятия!» Ребята, поматывая головами, оторопело косили друг на друга. Кажется, они ничего не соображали, и ротмистру Чачу пришлось дважды крикнуть «равняйсь», прежде чем ряды приняли должный вид. Затем роту отвели к казарме, и ротмистр распорядился:
   - Первая секция назначается в конвой. Остальным секциям приступить к занятиям по распорядку. Р-разойдись!
   Разошлись. Гай построил свою секцию и распределил посты. Максиму с действительным рядовым Панди достался пост в допросной камере. Гай наскоро объяснил ему обязанности: стоять смирно справа и позади арестованного, при малейшей попытке арестованного подняться со скамьи - препятствовать силой, подчиняться непосредственно командиру бригады, старший - рядовой Панди… Короче говоря, смотри на Панди и делай как он. Я бы тебя ни за что не поставил на этот пост, не положено кандидату, но господин ротмистр приказал…
   - Ты держи ухо востро, Мак. Что-то я господина ротмистра не пойму. То ли он тебя хочет продвинуть поскорее - очень ты ему понравился в деле; вчера на разборе операции с командирами секций он хорошо о тебе говорил, да и в приказ послал… То ли он тебя проверяет. Почему так - не знаю. Может быть, я виноват со своим рапортом, а может быть, ты сам со своими разговорчиками… - Он озабоченно оглядел Максима. - Почисти-ка еще раз сапоги, подтяни ремень и надень парадные перчатки… Да, у тебя же нет, кандидатам не положено… Ладно, беги на склад, да живее, через тридцать минут выходим.
   На складе Максим застал Панди, который менял треснувшую кокарду.
   - Во, капрал! - сказал Панди, обращаясь к начальнику склада и хлопая Максима по плечу. - Видал? Девятый день парень в Гвардии, и уже благодарность. В камеру его со мной поставили… Небось за белыми перчатками прибежал? Выдай ему хорошие перчатки, капрал, он заслужил. Парень - гвоздь!
   Капрал недовольно заворчал, полез в стеллажи, заваленные вещевым довольствием, бросил на прилавок перед Максимом несколько пар белых нитяных перчаток и сказал пренебрежительно:
   - Гвоздь… Это вы здесь с очумелыми - гвозди. Конечно, когда у него от боли все нутро потрескалось - подходи, да клади его в мешок. Тут бы и мой дед гвоздем был - без рук, без ног…
   Панди обиделся.
   - Твой бы дед без рук, без ног на одних бровях деру бы задал, - сказал он, - если бы на него вот так с двумя пистолетами наскочили… Я было подумал - каюк господину ротмистру…
   - Каюк, каюк… - брюзжал капрал. - Вот загремите через пол-года на южную границу, тогда посмотрим, кто на бровях бегать будет…
   Когда они вышли из склада, Максим спросил со всевозможной почтительностью (старина Панди любил почтительность):
   - Господин Панди, почему у этих выродков такие боли? И у всех сразу. Как это так?
   - От страху, - ответил Панди, для важности понизив голос. - Выродки, понимаешь? Читать тебе надо больше, Мак. Есть такая брошюра «Выродки, кто они и откуда». Прочти, а то как был ты деревней, так и останешься. На одной храбрости далеко не уедешь… - Он помолчал. - Вот мы волнуемся, например, злимся, скажем, или испугались - у нас ничего, только вспотеем разве, или, скажем, поджилки затрясутся. А у них организм ненормальный, вырожденный. Злится он на кого-нибудь или, например, струсил, или вообще… у него сразу сильные боли в голове и по всему телу. До беспамятства, понял? По такой особенности мы их узнаем и, конечно, задерживаем… берем… А хороши перчаточки, как раз на меня. Как ты полагаешь?
   - Тесноваты они мне, господин Панди, - пожаловался Максим. - Давайте поменяемся: вы эти возьмите, а мне свои дайте, разношенные.
   Панди был очень доволен. И Максим был очень доволен. И вдруг он вспомнил Фанка, как тот корчился в машине, катался от боли… и как его забрали патрульные гвардейцы… Только чего Фанк мог испугаться? И на кого он мог там злиться? Ведь он не волновался, спокойно вел автомобиль, посвистывал, очень ему чего-то хотелось… вероятно, курить… Впрочем, он ведь обернулся, увидел патрульную машину… или это было после? Да, он очень торопился, а фургон загораживал дорогу… может быть, он разозлился?.. Да нет, чего я выдумываю? Мало ли какие приступы бывают у людей… А задержали его - за аварию. Интересно, однако, куда он меня вез и кто он такой? Фанка надо бы найти.
   Он начистил сапоги, привел себя в совершенный порядок перед большим зеркалом, навесил на шею автомат, снова погляделся в зеркало, и тут Гай приказал строиться.
   Придирчиво всех оглядев и проверив знание обязанностей, Гай побежал в ротную канцелярию доложить. Пока его не было, гвардейцы сыграли в «мыло», было рассказано три истории из солдатской жизни, которых Максим не понял из-за незнания некоторых специфических выражений, потом к Максиму пристали, чтобы он рассказал, откуда он такой здоровенный - это стало уже привычной шуткой в секции, - и упросили его скатать в трубочку пару монеток на память. Затем из канцелярии вышел ротмистр Чачу в сопровождении Гая. Он тоже придирчиво всех осмотрел, отошел, сказавши Гаю: «Веди секцию, капрал», и секция направилась к штабу.
   В штабе ротмистр приказал действительному рядовому Панди и кандидату Симу следовать за собой, а Гай увел остальных. Они вошли в небольшую комнату с плотно занавешенными окнами, пропахшую табаком и одеколоном. В дальнем конце стоял огромный пустой стол, вокруг стола были расставлены мягкие стулья, а на стене висела потемневшая картина, изображающая старинное сражение: лошади, тесные мундиры, обнаженные сабли и много клубов белого дыма. В десяти шагах от стола и правее двери Максим увидел железный табурет с дырчатым сидением. Ножки табурета были привинчены к полу здоровенными болтами.
   - Встать по местам, - скомандовал ротмистр, прошел вперед и сел у стола.
   Панди заботливо установил Максима справа и позади табурета, сам встал слева и шепотом приказал «смирно». И они с Максимом застыли. Ротмистр сидел, положив ногу на ногу, покуривал и безразлично разглядывал гвардейцев. Он был очень безразличен и равнодушен, однако Максим явственно чувствовал, что ротмистр самым внимательным образом наблюдает за ним и только за ним.
   Потом за спиной Панди распахнулась дверь. Панди мгновенно сделал два шага вперед, шаг вправо и поворот налево. Максим тоже дернулся было, но сообразил, что он на дороге не стоит и к нему это не относится, а потому просто выкатил глаза подальше. Все-таки было в этой взрослой игре что-то заразительное, несмотря на примитивность ее и очевидную неуместность при бедственном положении обитаемого острова.
   Ротмистр поднялся, гася сигарету в пепельнице, и легким щелканьем каблуков поприветствовал идущих к столу бригадира, какого-то незнакомого человека в штатском и бригадного адъютанта с толстой папкой под мышкой. Бригадир уселся за стол посередине, лицо у него было кислое, недовольное, он засунул палец под шитый воротник, оттянул и покрутил головой. Штатский, невзрачный маленький человечек, плохо выбритый, с вялым желтоватым лицом, неслышно двигаясь, устроился рядом. Бригадный адъютант, не садясь, раскрыл папку и принялся перебирать бумаги, передавая некоторые бригадиру.
   Панди, постояв немного как бы в нерешительности, теми же четкими передвижениями вернулся на место. За столом негромко разговаривали. «Ты будешь сегодня в собрании, Чачу?» - спрашивал бригадир. «У меня дела», - ответствовал ротмистр, закуривши новую сигарету. «Напрасно. Сегодня там диспут». - «Поздно спохватились. Я уже высказался по этому поводу». - «Не лучшим образом, - мягко заметил ротмистру штатский. - Кроме того, меняются обстоятельства - меняются мнения». - «У нас в Гвардии это не так», - сухо сказал ротмистр. «Право же, господа, - капризным голосом произнес бригадир. - Давайте все-таки встретимся сегодня в собрании…» - «Я слышал, свежие креветки привезли», - не переставая рыться в бумагах, сообщил адъютант. «Под пиво, а? Ротмистр!» - поддержал его штатский. «Нет, господа, - сказал ротмистр. - У меня одно мнение, и я уже высказал его. А что касается пива…» Он добавил еще что-то невнятное, вся компания расхохоталась, а ротмистр Чачу с довольным видом откинулся на спинку стула. Потом адъютант перестал рыться в бумагах, нагнулся к бригадиру и что-то шепнул ему. Бригадир покивал. Адъютант сел и произнес, обращаясь как бы к железной табуретке:
   - Ноле Ренаду.
   Панди толкнул дверь, высунулся и громко повторил а коридор:
   - Ноле Ренаду.
   В коридоре послышалось движение, и в комнату вошел пожилой, хорошо одетый, но какой-то измятый и встрепанный мужчина. Ноги у него слегка заплетались. Панди взял его за локоть и усадил на табурет. Щелкнула, закрываясь, дверь. Мужчина громко откашлялся, уперся руками в раздвинутые колени и гордо поднял голову.
   - Та-ак… - протянул бригадир, разглядывая бумаги, и вдруг зачастил скороговоркой: - Ноле Ренаду, пятьдесят шесть лет, домовладелец, член магистратуры… Та-ак… Член клуба «Ветеран», членский билет номер такой-то… (Штатский зевнул, прикрывая рот рукой, вытянул из кармана пестрый журнал, положил себе на колени и принялся перелистывать) Задержан тогда-то там-то… при обыске изъято… та-ак… Что вы делали в доме номер восемь по улице Трубачей?
   - Я - владелец этого дома, - с достоинством сказал Ренаду. - Я совещался со своим управляющим.
   - Документы проверены? - обратился бригадир к адъютанту.
   - Так точно. Все в порядке.
   - Та-ак, - сказал бригадир. - Скажите, господин Ренаду, вам знаком кто-нибудь из арестованных?
   - Нет, - сказал Ренаду. Он энергично потряс головой. - Каким образом?.. Впрочем, фамилия одного из них… Кетшеф… По-моему, у меня в доме живет некий Кетшеф… а впрочем, не помню. Может быть, я ошибаюсь, а может быть не в этом моем доме. У меня есть еще два дома, один из них…
   - Виноват, - перебил штатский, не поднимая глаз от журнала. - А о чем разговаривали в камере остальные арестованные, вы не обратили внимания?
   - Э-э-э… - протянул Ренаду. - Должен признаться… У вас там… э-э-э… насекомые… Так вот мы, главным образом, о них… Кто-то шептался в углу, но мне было, признаться, не до того… И потом, эти люди мне крайне неприятны, я - ветеран… Я предпочел иметь дело с насекомыми, хе-хе!
   - Естественно, - согласился бригадир. - Ну что же, мы не извиняемся, господин Ренаду. Вот ваши документы, вы свободны… Начальник конвоя! - сказал он, повысив голос.
   Панди распахнул дверь и крикнул:
   - Начальник конвоя, к бригадиру!
   - Ни о каких извинениях не может быть и речи, - важно произнес Ренаду. - Виноват только я, я один… И даже не я, а проклятая наследственность… Вы разрешите? - обратился он к Максиму, указывая на стол, где лежали документы.
   - Сидеть, - негромко сказал Панди.
   Вошел Гай. Бригадир передал ему документы, приказал вернуть господину Ренаду изъятое имущество, и господин Ренаду был отпущен.
   - В провинции Айю, - задумчиво сказал штатский, - есть обычай: с каждого выродка - я имею в виду легальных выродков - при задержании взимается налог… добровольный взнос в пользу Гвардии.
   - У нас это не принято, - холодно сказал бригадир. - По-моему, это противозаконно… Давайте следующего, - приказал он.
   - Раше Мусаи, - сказал адъютант железной табуретке.
   - Раше Мусаи, - повторил Панди в открытую дверь.
   Раше Мусаи оказался худым, совершенно замученным человечком в потрепанном домашнем халате и в одной туфле. Едва он сел, как бригадир, налившись кровью, заорал: «Скрываешься, мерзавец?», на что Раше Мусаи принялся многословно и путано объяснять, что он совсем не скрывается, что у него больная жена и трое детей, что у него за квартиру не плочено, что его уже два раза задерживали и отпускали, что работает он на фабрике, мебельщик, что ни в чем не виноват, и Максим уже ожидал, что его выпустят, но бригадир вдруг встал и объявил, что Раше Мусаи, сорока двух лет, женатый, рабочий, имеющий два задержания, нарушивший постановление о высылке, приговаривается согласно закону о профилактике к семи годам воспитательных работ с последующим запрещением жительства в центральных районах. Примерно минуту Раше Мусаи осмысливал этот приговор, а затем разыгралась ужасная сцена. Несчастный мебельщик плакал, несвязно умолял о прощении, пытался падать на колени и продолжал кричать и плакать, пока Панди выволакивал его в коридор. И Максим снова поймал на себе пристальный взгляд ротмистра Чачу.
   - Киви Попшу, - сказал адъютант.
   В дверь втолкнули плечистого парня с лицом, изуродованным какой-то кожной болезнью. Парень оказался квартирным вором-рецидивистом, был захвачен на месте преступления и держался нагло-заискивающе. Он то принимался молить господ-начальничков не предавать его лютой смерти, то вдруг истерически хихикал, отпускал остроты и затевал рассказывать истории из своей жизни, которые все начинались одинаково: «Захожу я в один дом…» Он никому не давал говорить. Бригадир, после нескольких безуспешных попыток задать вопрос, откинулся на спинку стула и возмущенно поглядел направо и налево от себя. Ротмистр Чачу сказал ровным голосом:
   - Кандидат Сим, заткни ему пасть.
   Максим не знал, как затыкают пасть, поэтому он просто взял Киви Попшу за плечо и пару раз встряхнул. У Киви Попшу лязгнули челюсти, он прикусил язык и замолчал. Тогда штатский, давно уже с интересом наблюдавший арестованного, произнес: «Этого я возьму. Пригодится». «Прекрасно!» - сказал бригадир и приказал отправить Киви Попшу обратно в камеру. Когда парня вывели, адъютант сказал:
   - Вот и весь мусор. Теперь пойдет группа.
   - Начинайте прямо с руководителя, - посоветовал штатский. - Как там его - Кетшеф?
   Адъютант заглянул в бумаги и сказал железной табуретке:
   - Гэл Кетшеф.
   Ввели знакомого - худого человека в белом халате. Он был в наручниках, и поэтому держал руки, неестественно вытянув их перед собой. Глаза у него были красные, лицо отекло. Он сел и стал смотреть на картину поверх головы бригадира.
   - Ваше имя - Гэл Кетшеф? - спросил бригадир.
   - Да.
   - Зубной врач?
   - Был.
   - В каких отношениях находитесь с зубным врачом Гобби?
   - Купил у него практику.
   - Почему же не практикуете?
   - Продал кабинет.
   - Почему?
   - Стесненные обстоятельства, - сказал Кетшеф.
   - В каких отношениях находитесь с Орди Тадер?
   - Она моя жена.
   - Дети есть?
   - Был. Сын.
   - Где он?
   - Не знаю.
   - Чем занимались во время войны?
   - Воевал.
   - Где? Кем?
   - На юго-западе. Сначала начальником полевого госпиталя, затем командиром пехотной роты.
   - Ранения? Ордена?
   - Все было.
   - Почему решили заняться антигосударственной деятельностью?
   - Потому что в истории мира не было более отвратительного государства, - сказал Кетшеф. - Потому что любил свою жену и своего ребенка. Потому что вы убили моих друзей и растлили мой народ. Потому что всегда ненавидел вас. Достаточно?
   - Достаточно, - спокойно сказал бригадир. - Более, чем достаточно. Скажите нам лучше, сколько вам платят хонтийцы? Или вам платит Пандея?
   Человек в белом халате засмеялся. Жуткий это был смех, так мог бы смеяться мертвец.
   - Кончайте эту комедию, бригадир, - сказал он. - Зачем это вам?
   - Вы - руководитель группы?
   - Да. Был.
   - Кого можете назвать из членов организации?
   - Никого.
   - Вы уверены? - спросил вдруг человек в штатском.
   - Да.
   - Видите ли, Кетшеф, - мягко сказал человек в штатском, - вы находитесь в крайне тяжелом положении. Мы знаем о вашей группе все. Мы даже знаем кое-что о связях вашей группы. Вы должны понять, что эта информация получена нами от какого-то лица, и теперь только о нас зависит, какое имя будет у этого лица - Кетшеф или какое-нибудь другое…
   Кетшеф молчал, опустив голову.
   - Вы! - каркнул ротмистр Чачу. - Вы, бывший боевой офицер! Вы понимаете, что вам предлагают? Не жизнь, массаракш! Честь!
   Кетшеф опять засмеялся, закашлялся, но ничего не сказал. Максим чувствовал, что этот человек ничего не боится. Ни смерти, ни позора. Он уже все пережил. Он уже считает себя мертвым и опозоренным… Бригадир посмотрел на штатского. Тот покачал головой. Бригадир пожал плечами, поднялся и объявил, что Гэл Кетшеф, пятидесяти лет, женатый, зубной врач, приговаривается на основании закона об охране общественного здоровья к уничтожению. Срок исполнения приговора - сорок восемь часов. Приговор может быть заменен в случае согласия приговоренного дать показания.
   Когда Кетшефа вывели, бригадир с неудовольствием сказал штатскому: «Не понимаю тебя. По-моему он разговаривал довольно охотно. Типичный болтун - по вашей же классификации. Не понимаю…» Штатский засмеялся: «Вот потому-то, дружище, ты командуешь бригадой, а я… а я - у себя». - «Все равно, - обиженно сказал бригадир. - Руководитель группы… склонен пофилософствовать… Не понимаю». - «Дружище, - сказал штатский. - Ты видел когда-нибудь философствующего покойника?» - «А, вздор…» - «А все-таки?» - «Может быть, ты видел?» - спросил бригадир. «Да, только что,
   - сказал штатский веско. - И заметь, не в первый раз… Я жив, он мертв, о чем нам говорить? Так, кажется, у Верблибена?..» Ротмистр Чачу вдруг поднялся, подошел вплотную к Максиму и прошипел ему в лицо снизу вверх: «Как стоишь, кандидат? Куда смотришь? Смир-рна! Глаза перед собой! Не бегать глазами!» Несколько секунд он, шумно дыша, разглядывал Максима - зрачки его бешено сужались и расширялись - потом вернулся на свое место и закурил.
   - Так, - сказал адъютант. - Остались: Орди Тадер, Мемо Грамену и еще двое, которые отказались себя назвать.
   - Вот с них и начнем, - предложил штатский. - Вызывайте.
   - Номер семьдесят три-тринадцать, - сказал адъютант.
   Номер семьдесят три-тринадцать вошел и сел на табурет. Он тоже был в наручниках, хотя одна рука у него была искусственная - сухой жилистый человек с болезненно-толстыми, распухшими от прокусов губами.
   - Ваше имя? - спросил бригадир.
   - Которое? - весело спросил однорукий. Максим даже вздрогнул: он был уверен, что однорукий будет молчать.
   - У вас их много? Тогда назовите настоящее.
   - Настоящее мое имя - номер семьдесят три-тринадцать.
   - Та-ак… Что вы делали в квартире Кетшефа?
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента