Мистер Харботтл снова взглянул на свои часы, флаг поднялся, локомотив с шумом выдохнул еще одно облако пара, сцепки лязгнули, напряглись, и поезд запыхтел прочь. Не бросив в мою сторону и взгляда, мистер Харботтл убрал часы, подхватил лопату, прислоненную к штабелю шпал, и вернулся к тому, чем занимался до прихода поезда: он копал молодую картошку, бережно складывая клубни в пустое пожарное ведро.
   Сколько церемоний для Кэйти Велланд… Из-за моего плеча раздался несколько обеспокоенный голос носильщика:
   — До деревни целых две мили, мисс. Ни автобуса, ни чего другого. Разве вам не сказали, когда вы брали билет?
   — Все в порядке. У меня немного вещей, да и большой чемодан мне прямо сейчас не нужен. Не оставите ли вы его у себя на станции, пока я за ним не пришлю? Со вторым я управлюсь без труда.
   Я взяла с собой небольшой портплед, куда сложила самое необходимое для ночлега.
   — Да легко. Я поставлю его в конторе.
   Он подхватил чемодан, и я последовала за ним по платформе мимо автомата, продававшего некогда шоколадки (он был пуст; я заподозрила, что его вряд ли наполняли снова после того, как мы с Присси вынули последнюю шоколадку шесть лет тому назад), автоматических весов (бросишь монетку в прорезь и вот тебе результат) и клумб с цветущей геранью.
   — Вы остановитесь в деревне, мисс? Если вы в «Черный Бык», то завтра утром они пришлют тележку к поезду в восемь шестнадцать, им привезут пиво. Если хотите, я могу заодно отправить ваш чемодан.
   «Черный Бык» был единственным в деревне пабом, за четыре дома от жилья викария и рядом с магазином Барлоу, в котором мы с Присси тратили наши карманные деньги на лакрицу и леденцы. Я решила, что нагруженная повозка не станет сворачивать с большака на крутую дорожку, которая ведет к Розовому коттеджу.
   — Нет, я не в «Черный Бык», — отвечала я, — Но не волнуйтесь, завтра я за ним пришлю кого-нибудь. И все равно спасибо.
   Я дала ему шестипенсовик — что вдвое превышало обычные чаевые, но этого стоила улыбка, с которой он, бодро сказав «Благодарствую, мисс», унес мой чемодан в дверь с надписью «Начальник станции». По обе стороны двери в ящиках цвели герань и лобелия.
   Выйдя на освещенную солнцем дорогу, у дальнего конца платформы я увидела мистера Харботтла все еще с лопатой: он по-прежнему работал. Нет никаких сомнений, что он снова намеревается — как каждый год, начиная со времен задолго до моего рождения — получить все первые призы на местной июльской сельскохозяйственной выставке. А тем временем Тодхолл попадет, как всегда, в самое начало списка лучших станций графства…
   Дорога памяти. Что ж, мне надо было одолеть по ней две долгие, жаркие мили, но я знала все окольные пути и тропинки на мили вокруг и оделась специально для такой прогулки. Я прошла по дороге около четверти мили, пока не достигла ворот, которые выводили на проселок с колеей, оставленной колесами повозки. Проселочная дорога, затененная неподстриженной живой изгородью, вела по краю утопавшего в цветущих травах некошеного луга. Еще пара сотен ярдов, и я добралась до прохода в изгороди, который крест накрест перегораживали ветви орешника.
   Преодолеть эту символическую преграду не составляло труда. Я перебралась на ту сторону и осторожно спустилась по крутому откосу на дорогу, давным-давно превратившуюся в тропинку между высокими склонами, покрытыми травой и папоротником. То было очень таинственное место — Цыганская Лощина.
   Время принесло сюда перемены. Когда-то это была открытая поросшая травой ложбинка, где на несколько ночей останавливались иногда кочующие цыгане. В те дни нам, деревенским детям, строго запрещалось выходить со двора после заката. Мы повиновались, напуганные рассказами о детях, украденных цыганами, и рассказы эти в моей голове сплелись с легендами о похищении Килмени и о прочих сказочных созданиях.
   Даже при свете дня, когда там не было никаких цыган, лощина внушала нам страх. Когда-то в прошлом здесь бросили фургон. Вероятно, напуганная лошадь ударила его об откос, случайно сломав колесо и оси. Оставленный фургон, сгнив и полуразвалившись, все же сохранил свою форму, и для наших детских умов это было место, где прятались злые призраки сказочных цыган, всегда готовые напасть на нас. На глазах у нас, девчонок, мальчишки подбивали друг друга сбежать вниз по склону, чтобы коснуться осей или ступенек фургона, но на это осмеливались лишь самые крепкие духом. Все остальные, труся, мнили себя храбрецами, выбираясь через перегороженный орешником проход и мчась полмили по прохладной траве до перелаза на поле возле Розового коттеджа.
   Цыганская Лощина не внушала нам страх лишь во время сбора ежевики: тогда и дети, и взрослые приходили туда с ведрами и корзинами за спелыми ягодами.
   Теперь я выросла, к тому же был полдень и никаких следов цыган. А лощина сокращала путь почти на милю. Где-то по правую руку от меня лежали невидимые, должно быть, скрытые переплетением ежевичных плетей и молодой порослью остатки цыганского фургона. Я свернула. Узкая тропинка вела между высокими склонами, заросшими дикими розами и цветущими кустами ежевики. Зорька и лохматый горицвет виднелись между густыми зарослями папоротника и гулявника, и в воздухе витал свежий, приятный запах дикого чеснока, запоздало расцветшего в тени.
   Запах — спусковой крючок памяти, которому довольно слабого прикосновения. Я шагала сквозь полумрак, напоенный ароматом чеснока, папоротника и шиповника, пытаясь не думать о той деревенской сплетне, которую пересказала мне бабушка. Лилиас и цыган? Моя мать, бегущая в ночи с заплаканным лицом и держа кожаный саквояж в руке к бродягам, разбившим лагерь в лощине? По крайней мере, подумала я, мне нет нужды пугаться сломанной повозки; это никак не связано с матерью. Фургон стоял там столько, сколько я себя помню. Или связано? Мне исполнилось шесть, когда она ушла. Относятся ли мои воспоминания о наших детских играх к тому времени? И в этот ли приют она сбежала той ночью? Кому он принадлежал?
   Наконец, я изгнала эти мысли из своей головы и зашагала дальше. Еще полмили по благоухающей воспоминаниями тропке, затем снова просвет в изгороди и перелаз. Я выбралась наверх, к солнечному свету и свежему ветерку, на открытый уклон поля, куда мы детьми приходили каждую Пасху катать сваренные вкрутую яйца наподобие того, как осенью мы играли с каштанами на веревочке. Ниже «перекати-поля», как мы его называли, был еще один лаз. Он тоже вел на дорожку, но на сей раз — открытую и освещенную солнцем. Дорожка неторопливо спускалась к ручейку с перекинутым через него деревянным мостиком.
   За мостом, несколькими ярдами выше по течению, стоял Розовый коттедж, тесно окруженный некогда любовно ухоженным садом.
 
   Не забудется вовеки
   Отчий дом, родимый дом.
   Солнца луч в моем оконце
   Ясным днем, погожим днем.
 
   Мне думается, что каждый, кто возвращается в дом, где провел детство, удивляется, видя, насколько тот мал. Всего семь лет назад я жила здесь, но Розовый коттедж все равно словно успел съежиться. Это был небольшой домик (две комнаты и каморка на втором этаже, две комнаты внизу) с пристройкой сзади, над которой сделали еще и крохотную ванную. Из-под соломенной крыши выглядывали окна мансарды, и в крохотное окно моей прежней спальни солнцу было нелегко заглянуть. Состояние сада — радостное буйство травы, летних цветов и разросшихся розовых кустов — свидетельствовало о многолетнем отсутствии ухода, но кто-то — видимо, из семейства Паскоу — расчистил дорожку к дому, и окна выглядели чистыми, а занавески — свежими.
   Я опустила мой портплед на крыльцо, повернула в замке бабушкин ключ и открыла входную дверь.
   Она вела прямо в гостиную, которую мы всегда называли кухней. Это была небольшая комната, около двадцати пяти квадратных футов, с открытым камином. По обеим его сторонам стояли железные таганы, а сверху размещалась духовка. Очаг за высокой каминной решеткой тщательно вычистили пемзой, рядом высилась старая бабушкина сушка для посуды — выточенная из дерева, о шести ножках, что придавало ей сходство с противотанковым ежом. Все осталось таким, как я помнила: коврик у камина, связанный крючком из лоскутов, теплый и яркий, по одну сторону от него стояло дедушкино кресло-качалка, а по другую — гораздо менее удобный стул; стол основательной работы, который ежедневно скребли, пока выпирающие древесные волокна не стали похожи на рубчик, и на котором делали все: готовили, гладили, ели, а в другое время застилали красной скатертью с бахромой из помпончиков. Буфет с зеркальной задней стенкой был покрыт длинной дорожкой, края ее украшало вязанное крючком кружево: на ней стояли две вазы — они восхищали меня в детстве — с узором из вьющихся роз и незабудок. Между вазами разместилась довольно красивая старинная керосиновая лампа, оставленная как украшение, когда в двадцатых годах в коттедж провели электричество. Над буфетом висело изречение в рамочке: «Ты, Господи, зришь меня», и фарфоровые уточки летели наискосок вверх по стене.
   Все это я охватила единым взглядом, успев заметить, что в комнате чисто и пыль стерта, как будто в доме жили. Миссис Паскоу, которая, конечно, все это сделала, оказалась настолько добра, что оставила на столе бутылку молока, хлеб, пачку чая и записку, гласившую:
 
   «Поздравляю с возвращением домой, насчет молока я сказала. Грелка в кровати. Приду ближе к вечеру. Л.П.».
 
   В этом послании не оказалось ничего непонятного, но я не бросилась сразу же наливать чайник или доставать тот запас провизии, который привезла с собой. Я была бы не я, если бы сразу же не бросила взгляд на стену слева от камина.
   Там висело еще одно изречение, которое бесконечно сильнее завораживало богатое воображение ребенка. Вот что там было начертано большими буквами:
 
   ХРИСТОС — НЕЗРИМЫЙ ГОСТЬ
   ЗА КАЖДОЙ ТРАПЕЗОЙ;
   НЕСЛЫШНЫЙ СВИДЕТЕЛЬ
   КАЖДОЙ БЕСЕДЫ
 
   Я помню, как удивлялась ребенком, что тетя Бетси осмеливается говорить такие вещи при Незримом Госте, сидящем прямо здесь и внимающем каждому слову.
   Я приподняла рамку.
   «Его не видно, — сказала бабушка, — Но можно нащупать край дверки, если прижать ладонь к обоям. Он маленький, не больше консервной банки, заделан в стену и сверху заклеен обоями».
   Он не был сверху заклеен обоями. Кто-то прорезал их по форме дверки и отодрал, и среди мелких роз и поблекшего ромбовидного узора обоев виднелся бабушкин «сейф», просто небольшая, зацементированная в кладку, металлическая коробка, с замочной скважиной, но без ключа.
   Я, должно быть, простояла несколько минут, не сводя с него глаз, пока мне не пришло в голову попытаться открыть железную дверцу. Я не стала терять время на поиски ключа, который, как выяснилось после долгих бабушкиных раздумий, мог оказаться в любом ящике или вазе, а также в любом другом потайном месте на кухне или где-нибудь еще. Я взяла столовый нож и, не без труда вставив его в щель напротив замка, попыталась открыть дверь. Но она не шелохнулась.
   Значит, «сейф» все еще заперт. С некоторым облегчением я отступила. Может быть, его никто и не взламывал: обои клеили уже почти двадцать лет назад, и, вероятно, сама бабушка вырезала кусок обоев, чтобы положить туда какое-нибудь запоздалое сокровище, впоследствии позабыв об этом — точно так же, как она позабыла, куда дела ключ.
   Ключ. Я заглянула в вазы, стоявшие на буфете.
   В первой не оказалось ничего, кроме пары шпилек, полупенни и мертвого мотылька. Во второй обнаружилась пачка бумаг и накопившийся за годы мелкий хлам. Ладно, это можно оставить на потом. Бессмысленно начинать поиски на ночь глядя. Я повесила надпись на место и сделала первое, что надо делать, придя домой — поставила греться чайник.

Глава 6

   Я допила чай, отложила себе на утро неприкосновенный запас еды и, постелив на стол лист бумаги, высыпала на него содержимое второй вазы.
   Бумажный хлам, пара прищепок, окаменевшая ириска, три английские булавки, наперсток — вот и все. Ключа не было.
   Ящики буфета: результат прежний. Ключ не обнаружен.
   Я огляделась. Ящик стола. Большой шкаф, стоявший в нише справа от камина. Еще две вазы на каминной полке и сотня всяких других мест, где можно спрятать маленький ключик. А еще есть задняя часть дома и спальни.
   Это могло потерпеть. Во всяком случае, у меня появилось сильное подозрение, что бабушка увезла ключ с собой в Стратбег и совсем про него забыла. Такую мелочь она могла засунуть в какой-нибудь карман своей огромной сумки, которую она называла дамской сумочкой и где лежало все, начиная с кошелька и необходимых документов, как-то: продовольственные карточки и удостоверение личности, и кончая ее таблетками, очками, вязанием, молитвенником и прочими необходимыми ей вещами.
   Я взяла свой портплед и открыла дверь напротив камина, которая выходила на крутую внутреннюю лесенку.
   Мои шаги гулко отдавались на непокрытых ковром досках. Наверху была небольшая площадка, где стояли любимые бабушкины часы: небольшие, в длинном футляре, как раз такие, которые и называют «бабушкиными часами». Я помнила их благозвучный звон, перемежавший долгие дни моего детства. «Надо их завести, прежде чем лягу спать», — подумала я.
   Моя комната, конечно, тоже уменьшилась. Два шага от двери до железной кровати, стоявшей у стены. Три от кровати до окошка, утопленного в нише под скатом потолка. Трудно поверить, что когда-то мы делили эту комнатку с мамой. Это была ее спальня, пока не появилась тетя Бетси: тогда я переехала к маме, а бабушка, поселив тетю Бетси в большую из двух передних комнат, заняла мою маленькую заднюю комнатку.
   Я поставила портплед и подошла к окну. Мне пришлось нагнуться, чтобы взглянуть в него. В нише стоял табурет, я встала на него на колени, открыла окно и выглянула наружу.
   За садом с буйными зарослями розовых кустов ничего не изменилось. Ручей, в этом месте широкий и спокойный, убегал под мостик. Ивы и шиповник, аронник и калужница, тихое воркование вяхиря в вязах.
   Кто-то шел по мосту к воротам сада.
   Я хорошо знала эту женщину: это была моя крестная и мамина подруга миссис Паскоу, которая часто помогала в Холле, когда там были гости. Я подумала, что она чуть старше Лилиас и приближается к пятидесяти; основательная спокойная женщина, которая никогда не суетилась и не поднимала шума — ценное качество для нервной работы на переполненной кухне.
   Я спустилась отворить ей дверь.
   — Тетушка Энни! Как приятно тебя видеть! — Мы тепло обнялись. — Заходи же! И спасибо за приготовления к моему приезду. Я уже попила чаю — большое тебе за него спасибо, но чайник недолго подогреть, если ты хочешь выпить со мной чашечку…
   — Нет, милая, нет. Мне скоро надо домой. Я просто зашла убедиться, что ты доехала. Я так и подумала, что ты приедешь на этом поезде. Ну, — с этими словами она проследовала за мной на кухню, — дай-ка взглянуть на тебя. Хорошо выглядишь, Кэй-ти. Ты слегка изменилась, но сколько же лет прошло? Шесть? Семь?
   — Боюсь, уже почти семь, но ты сама нисколько не изменилась. Ни на день не постарела! Как дядя Джим? А Дэйви? — Дэйви был их сын, мой ровесник, мы с ним учились в одном классе и в деревенской школе, и в средней.
   — С ними все хорошо, ничего им не делается. Но что с твоей бабушкой? Судя по голосу, она прихворнула?
   — Насколько я понимаю, довольно серьезно: простуда и что-то с желудком. Ее забрали в больницу, чтобы вылечить и сделать анализы, но результатов еще не было, когда я уезжала на юг. Она звонила тебе из больницы? Теперь она дома, но пока лежит в постели. Ты не присядешь?
   — Спасибо, но я всего на минутку. Я зашла узнать, все ли у тебя есть.
   — Все прекрасно, спасибо. На сегодня еды у меня хватит, а завтра я пойду в деревню. Спасибо за чай и молоко — бабушка говорила мне, что ты приходишь сюда прибраться, но было так приятно обнаружить здесь порядок! И не подумаешь, что отсюда уезжали! Надеюсь, здесь было не очень грязно?
   — Не очень. Я заходила сюда раз в месяц проветрить дом, чтобы сырости не было, так что работы понадобилось немного: выгнала на улицу несколько пауков да вымела штукатурку, осыпавшуюся возле камина. Но беспокоиться не стоит, видно, что потолок держится хорошо.
   Я взглянула туда, куда она показывала, но подумала не о потолке. Я вспомнила о штукатурке, ободранной со стены под «Незримым Гостем». Скорее всего, она не поднимала рамку и не видела его. Но возможно — что менее приятно — штукатурку отбили в течение тех трех или четырех недель с момента, когда она последний раз приходила проветрить коттедж…
   — На сколько ты рассчитываешь здесь остаться?
   — Что? Извини. Да ненадолго, только чтобы успеть разобрать бабушкины вещи и упаковать те, которые ей нужны. Я думаю, ты знаешь, что она решила остаться в Стратбеге? Сомневаюсь, что она когда-либо вернется сюда.
   — Она сказала немного, но я так и подумала.
   Полагаю, там она чувствует себя как дома. Ну да ладно. Послушай, милая, а можно я передумаю? Я, пожалуй, выпью чашечку, если ты составишь мне компанию.
   За свежезаваренным чаем я рассказала ей про новый бабушкин дом в Стратбеге и про мебель, которую надо было отослать на север. Она уже кое-что слышала от бабушки и обдумала дело со своим мужем.
   Мистер Паскоу знал в Сандерленде хорошую транспортную фирму, которая могла бы все перевезти, сказала тетя Энни, а она и Дэйви, когда тот сможет, помогли бы мне со сборами.
   — Они сейчас работают в Холле, не так ли? Леди Брэндон сказала мне, что Семья оставила несколько комнат для себя.
   — Верно. Это будет уютное гнездышко — когда его закончат, и будет славно снова увидеть их здесь. Тодхолл уже не тот — без Семьи. До нас дошло, что сэр Джеймс не очень-то хочет возвращаться, но миледи всегда любила эти места, и, думаю, мисс Марджери приедет сюда с детьми.
   — Ты что-нибудь слышала о планах насчет Розового коттеджа?
   Нет, она не слышала. Приглашенная из Дарлингтона фирма-подрядчик должна была выполнить основную работу, но Брэндоны поставили условием, чтобы местных тоже нанимали, когда только возможно.
   — Само собой разумеется, — заметила миссис Паскоу, — что никто не знает о старом доме и его устройстве больше, чем мой Джим, а когда дело касается водопровода, никто не справится лучше Питера Бриджстока.
   Она поставила чашку:
   — А как ты поживаешь? Мне надо было сразу сказать: я очень сочувствовала твоему горю, да и все мы. Твой муж был летчиком, так?
   — Да. Летал на бомбардировщиках. Ему оставалось только четыре вылета. Ладно, было и прошло. Мне кажется, это случилось так давно. Мы были женаты недолго, но были тогда счастливы.
   — Ужасно. Мы так за тебя переживали! Но твоя бабушка сказала, что муж кое-что оставил тебе — и прилично? Хоть это хорошо. Ты теперь живешь в Лондоне и у тебя неплохая работа?
   — Да. Мне ее предложила подруга, и это приятная работа — в большом питомнике. Платят не очень много, но мне нравится, ведь важно только это.
   — Так ты, значит, не собираешься вернуться в школу?
   — Нет. Мне не нравилось там работать, но надо же что-нибудь делать?
   Я умолкла. Я никогда, даже в глубине души, я не желала признавать ту пустоту, которую смерть Джона оставила в моей жизни. С браком пришло чувство сопричастности, планы на будущее, ощущение подлинности существования. Насытилось нечто первобытное, что есть в каждой женщине — потребность в собственной теплой пещере и семье вокруг огня. Смерть Джона не просто причинила мне боль, она вышвырнула меня обратно — в мир, в котором приходится одиноко следовать своим путем, не зная, куда идешь.
   Я отогнала от себя эти мысли и начала расспрашивать о знакомых из Тодхолла.
   — Деревня сильно изменилась?
   — Совсем нет. Война почти ее не задела. Да бабушка тебе, наверное, рассказывала…
   — Она упоминала, что Артур Бартон потерял руку и что Сида Тэлфера убили. Как миссис Тэлфер? У них ведь было трое детей?
   — Было трое. Но теперь уже пятеро, так что чем меньше об этом будет сказано, тем лучше.
   Тут она, должно быть, вспомнила, что говорит с еще одним «порождением греха», потому что довольно поспешно поставила на стол пустую чашку и поднялась.
   — Мне надо бежать. Я перемолвилась вчера с Тедом Блэйни — помнишь Блэйни с фермы Сордс? Завтра он привезет молоко. Если ты его попросишь, он привезет тебе из деревни все, что надо.
   — Или подвезет меня? Раньше он так и делал.
   — Думаю, что он и сейчас так поступит, — ответила она и неожиданно улыбнулась. — Только надень что-нибудь не такое лондонское. Тележка у него обычно наполовину набита соломой, да еще наседка или две в клети. Не то чтобы ты плохо выглядела в этом, совсем наоборот. Ну ладно, я пошла в Холл. Я хожу туда почти каждый день с той поры, как мужчины начали там работать. В Холле сейчас только Джим и Дэйви, и тебе обрадуются, если зайдешь взглянуть, что там и как.
   — Я с удовольствием, большое спасибо.
   Я проводила ее до передних ворот и постояла, глядя, как она идет по мостику на ту сторону. Еще одна дорога вела через лес, окружавший парк, мимо огороженного сада на зады Холла. Этим путем мой дедушка ходил каждый день на работу, а я в детстве так часто увязывалась за ним.
   Я вернулась в коттедж, на мгновение застыла возле тайника, потом, пожав плечами, решила отложить все на завтра и поднялась в свою комнатку распаковать вещи.

Глава 7

   Но сколько я не пыталась, я так и не смогла смирить свое любопытство. Разобрав вещи и положив наполненную горячей водой грелку в кровать, я направилась к сарайчику с инструментами, стоявшему под росшим за домом кустом сирени.
   Сарайчик, любимое дедушкино место, был с окном, под которым стояла крепкая скамья, а на противоположной стене на вбитых рядком шестидюймовых гвоздях висели его садовые инструменты. Если ему вдруг требовалось что-нибудь особенное, дед брал этот инструмент на время из большой «коллекции» Холла. Здесь он хранил самое необходимое: лопату, вилы, мотыгу, грабли, садовые ножницы, а на полке над окном — мелкие инструменты, такие, как совки и секаторы. В металлическом ящике под скамьей лежали стамески, отвертки, коробки с гвоздями и тому подобным. Тачка стояла на улице, под навесом. Газонокосилки не было, потому что лужайки с газоном у нас не было.
   В кладовке всегда поддерживали чистоту; когда я заглянула туда, в ней и вправду царил образцовый порядок. Там просто ничего не было. Все инструменты пропали, и ящик вместе с ними. Я проверила дверь, которая до того была заперта и которую я открыла висевшим в задней кухне ключом. Никаких следов вторжения или взлома. Я огляделась: тачка стояла на месте. Но все, что можно унести, исчезло.
   Вполне вероятно, конечно, что бабушка избавилась от инструментов — продала или отдала их перед тем, как уехать на север. Это меня не очень обеспокоило, но мне нужно было что-нибудь покрепче столового ножа, чтобы справиться с дверцей бабушкиного сейфа. Внезапно ощутив нетерпение, я посмотрела на часы. Половина шестого. Я схожу в Холл и попрошу нужные инструменты. Если там до сих пор есть садовники, то они ушли в пять и ворота в обнесенный стеной сад будут, вероятно, заперты, но я знала, где лежит ключ. Я забрала из коттеджа свой жакет и направилась в Холл.
   Через мост, сквозь лес, окружавший сад, затем напрямик через живописную полянку к высокой стене огорода и арке с красивыми железными воротами, выкованными уже почти сто лет тому назад в кузнице по соседству с домом викария.
   Но я могла и не искать ключ за диким виноградом. Когда я почти нащупала его, ворота отворились, и появился молодой человек, кативший велосипед. Судя по одежде — рабочий; мой дед назвал бы его «крепким малым». Он казался моим ровесником, сноровистый парень с темными волосами и серыми глазами, в котором я узнала спокойного, умного семнадцатилетнего подростка, учившегося со мной в одном классе.
   Он остановился, увидев меня:
   — Вы кого-то искали? Я последний, остальные кончили в пять.
   — Я… Это Дэйви, нет? Дэйви, это ты?
   — Да, но?.. — минутное молчание. — Ты Кэйти, Кэйти Велланд. Мама сказала, что ты здесь. Точно…
   Он протянул последнее слово, содержавшее в себе кучу смыслов, оглядывая меня с головы до ног.
   — Неужели ты бы меня не узнал?
   Я услышала в собственном голосе что-то вроде волнения. Здесь, в этом месте, я ребенком провела столько времени возле своего деда, научилась столь многому из того, что мне нужно было в мире, так часто играла с этим самым мальчишкой, пока его отец работал в Холле… Что-то во мне горячо откликнулось на знакомые с детства картины и запахи, и стоявший рядом Дэйви, так изменившийся, смотревший на меня со дружелюбным удивлением, к которому примешивалась некоторая отстраненность, был частью всего этого.
   Мне показалось, что мой голос снова вобрал в себя, точно эхо, интонации сельского говора, от которого давно отрекся. Кэйт Херрик или Кэйти Велланд? Кто я? Кем я хочу быть?
   — Конечно, узнал бы, — ответил Дэйви. — Просто солнце светило из-за твоей спины и говорила ты непривычно, но теперь я тебя вижу, я бы везде тебя узнал, — он кивнул. — Поздравляю с возвращением, Кэйти. Тебе хорошо в коттедже?
   — Да, спасибо. Ты шел туда?