Дарник нашел свою пику. Она пронзила троих степняков: в бок, шею и в плечо. Третий, раненный в плечо, был еще жив. Приказав его перевязать, князь вместе с арсами поскакал к сторожевому кутигурскому отряду. Там тоже праздновали полную победу. Ополченская хоругвь, неплохо показав себя еще в первой битве, сейчас чувствовала себя вообще молодцами. Особенно молодых лесовиков радовало, что по традиции все, кто участвовал больше чем в одной битве, могли с гордостью именоваться бойниками.
   Утренний рассвет подвел итог сражению: пять тысяч убитых кутигур и больше двух тысяч пленных. Во всем черноярском войске недосчитались около полутора сотен воинов. Услышав об этом, Дарник не поверил. В ромейских свитках, правда, встречались такие несоответствия потерь среди победивших и побежденных, но он всегда принимал это или за намеренное приукрашивание, или за ошибку переписчиков. Приказал еще раз все перепроверить.
   – Сто сорок три убиты, еще двадцать при смерти, девяносто пять ранено, – доложил уточненные данные главный войсковой писарь.
   Среди убитых оказался и булгарский воевода. Рыбья Кровь захотел проститься с ним. На теле Завилы была всего одна маленькая царапина, но эта царапина пересекала сонную артерию. Странная мысль пришла Дарнику в голову: все те, кто могли бросить его верховодству вызов, всегда как-то очень быстро погибали. Так было в самом начале с родичем Бортя и Меченого Лузгой, затем пал липовец Журань, захотевший вместо князя покомандовать под Перегудом, теперь вот Завила, которого союзные воеводы едва не выбрали главным военачальником вместо припозднившегося Дарника.
   Помимо пленных удалось захватить три тысячи кутигурских коней.
   – Сколько же тогда кутигур ушло? – спрашивал воевод Рыбья Кровь.
   – Не больше двух-трех тысяч, – отвечал позже всех вернувшийся из погони гурганский сотский.
   Князь попросил привести к нему пленных кутигурок.
   – Ни одной женщины нет, – доложили ему.
   Потом, правда, при осмотре убитых удалось обнаружить три женщины. Судя по доспехам и оружию, они были воеводами-тысячниками. Плененный воин рассказал, что всем отпущенным Дарником кутигурам по приказу их ханши перерезали горло, а покалеченных пленниц вместе с тремя тысячами женщин-воинов отправили в семейную ставку. Этой новостью Рыбья Кровь остался еще более доволен, чем числом понесенных потерь.
   К вечеру на жаре от пяти тысяч убитых степняков пошел сильный запах, и, едва потух погребальный костер с собственными убитыми, все черноярское войско поспешило прочь. Достигнув через сутки реки, они с попутным торговым судном послали известие о своей победе в Черный Яр и неторопливо вдоль левого берега направились вниз по течению. Одна из стоянок получилась как раз напротив Казгара, и булгарский полк, получив свою долю лошадей, пленных и трофейного оружия, с помощью казгарских лодий переправился на правый берег.
   Спустя два дня войско подошло к левобережному укрепленному стану. Там уже выстроилась целая флотилия судов. Немало было и купцов. Обходя стороной несговорчивого липовского князя, они осадили другие полки, по-хозяйски предлагая свою цену за рабов и военные трофеи. Но Дарник уже привык себя чувствовать главным не только на поле боя. По его приказу двоих самых крикливых купцов тут же принародно выпороли – и сразу все они притихли.
   – Хотите торговать – торгуйте. А я буду переправляться на правый берег, – сказал Рыбья Кровь союзным воеводам.
   Липовскому войску вместе с княжеской десятиной полагалась третья часть всей добычи, поэтому переправа с ней, со всеми повозками и лошадьми заняла целый день. В Черном Яре Рыбью Кровь встречали как героя. Наместник и богатые люди наперебой приглашали его на пиры и специально устроенные развлечения. Дарник стерегся: пил только из одного кувшина с хозяином и накладывал себе из того блюда, которое пробовала хозяйка, – помнил предсказание Нежаны.
   – Уж не думаешь ли ты, что мы собираемся тебя отравить? – обиженно спросил его один из хозяев – знатный судовладелец.
   – Просто я сам родом оттуда, где победителей всегда травят, чтобы не смущал народ своими победами, – учтиво отвечал князь. – Как я до сих пор еще жив, не знаю.
   Хазарский наместник настойчиво предлагал Дарнику полностью перейти на службу к их кагану. Уже зная любовь князя к путешествиям, до небес превозносил морские походы в Багдадский халифат, Кавказские горы или восточные пустыни.
   – Великий эллинский царь Александр доходил до самой Индии, и ты дойдешь, – соблазнял наместник.
   – Два пуда золота на стол – дойду и до Индии, – усмехался Дарник.
   Какое золото – у наместника едва хватило серебра расплатиться со всеми наемниками. Да и то полностью обещанную сумму получили одни липовцы.
   Благодаря наплыву пленных кутигур, цены на рабов на черноярском торжище резко упали, поэтому князь из всей добычи разрешил продать лишь часть коней и кутигурских доспехов.
   – Что, неужели потащим этих плосколицых с собой в Липов? – высказывали недовольство хорунжие.
   – Не в Липов, а в Казгар, – заметил Дарник. – Булгары с удовольствием купят тех, кто их до смерти напугал.
   – Цены упали не только на рабов, но и на рабынь, – хитро заметил Меченый.
   – И что? – не сразу понял князь.
   – Все ополченцы только и мечтают, что вернуться с красавицей-наложницей. В словенских селищах на одного мужика две женщины приходится, а в Липове наоборот: на троих бойников одна молодка.
   Поразмыслив, Рыбья Кровь приказал выдать нужные суммы тем, кто хочет купить рабыню.
   – Но только им и чтобы непременно купили, десятским проследить, – добавил князь. – Остальные пусть пропивают свои дирхемы в Липове, а не здесь.
   Отдохнув и отоспавшись, липовское войско тронулось в обратный путь. Путь по Толочской дороге был короче, но лежал через Остерское княжество, поэтому Дарник повел войско через Казгар. Там липовцев встречали уже без всякого страха. Снова молодой булгарский воевода сидел в шатре у князя.
   – У нас все только и говорят, что ты настоящий ратный колдун, – восторгался юноша. – И ветер на твоей стороне, и огонь, и ночь.
   – Ты забыл сюда добавить еще реки, леса и озера, – добродушно ухмылялся Дарник. – Они тоже всегда на моей стороне.
   Узнав, что липовцам необходимо продать шестьсот пленных, воевода не слишком обрадовался. Половина булгарского полка со своей частью кутигур еще оставалась в городе, и покупать рабов уже никто не хотел.
   – Объясни своим купцам, что я не уйду, пока не продам всех пленных, – пригрозил Рыбья Кровь. – У меня больше тысячи злых бойников, которые очень хотят попасть домой. Это хорошая причина, чтобы ваши купцы собрали нужную казну и купили кутигур целиком за восемнадцать тысяч дирхемов, по тридцать за каждого раба. Свой барыш получат, когда будут распродавать их поодиночке по пятьдесят – шестьдесят монет.
   Несмотря на столь реальную угрозу, купцам удалось собрать лишь пятнадцать тысяч дирхемов, что дало князю повод заложить в Казгаре собственное торговое подворье. Оставив на нем нераспроданных пленных и трофейное добро, полегчавшее липовское войско бодро двинулось по уже заросшей за два месяца Казгарской дороге. Князь объявил, что полный расчет будет производиться, когда они придут в Малые Глины, поэтому никого не приходилось подгонять. Даже возле сторожевых липовских дворищ-веж не задерживались, а, выдав тамошним ватагам припасы и дирхемы, тут же шагали и катили дальше.
   – Куда мы денем эту новую прорву бойников? – осторожно спрашивал Меченый по дороге. – Ну хорошо, пропьют они в Липове свою добычу, а дальше что? Липовцы и так еле терпят, что пришлых кругом больше, чем их самих.
   – Будем закладывать новые городища, – говорил ему Дарник.
   – А как ты их заставишь пшеницу и лен сеять?
   – Перестанем даром кормить, сами за дело возьмутся.
   – Или с кистенем на дорогу выйдут, – бурчал хорунжий.
   Действительно, обо всем этом приходилось беспокоиться заранее. И когда в Малых Глинах произошла раздача монет и трофеев, Рыбья Кровь обратился к ополченской хоругви с небольшой речью:
   – Когда мы придем в Липов, у вас останется лишь одно право: во всякое время приходить в Войсковое Дворище и есть за общим столом с гридями. Кто-то найдет себе новую службу, кто-то нет. Поэтому самым лучшим для вас будет вернуться до весны в свое селище с дирхемами, славой и кутигурской булавой. Пускай все родичи вам позавидуют. Кто не захочет зимовать дома, может вернуться в Липов, но только не один, а с наложницей или женой. Тогда станет княжеским бойником, получит дом, землю и рабов.
   Молодые ополченцы слушали с растерянным видом. Несколько месяцев походной жизни на всем готовом сильно расслабили их, многие не сомневались, что так должно продолжаться и впредь. Конечно, съездить домой и покрасоваться там своим воинским успехом было замечательно, но полностью возвращаться к прежней унылой лесной жизни казалось обидным и зазорным.
   Забеспокоились и княжеские бойники:
   – Им землю, дома и рабов, а нам?
   – Вам тоже, если захотите.
   – А где князь возьмет столько рабов?
   – Это уж моя забота, – небрежно отвечал им Дарник. – Вот видишь, как просто, – довольно сказал он чуть позже Меченому. – Если бы сразу обратился к бойникам, они бы начали ломаться. А стоило предложить землю ополченцам, так и эти сразу загорелись.
   – А в самом деле, где ты возьмешь столько рабов? – озаботился хорунжий.
   – На это есть княжеский суд: строгий, но справедливый, – хитро улыбался Рыбья Кровь.
   Вообще, он пребывал в прекрасном расположении духа. Даже княжеские обязанности в мирное время уже не так смущали его, как прежде. Ведь теперь он твердо знал, что будет делать в ближайшее время, как исполнять свое обещание насчет рабов.
   И, въезжая на последний взгорок, с которого открывался вид на пойму Липы и на сам Липов, Дарник думал о том, как все же ошибался староста гребенского городища, говоря, что его княжеский взлет перешел в ровное небесное парение. Ничего подобного – его взлет продолжается. Индия не Индия, а укротить черноярское войско и разбить кутигур тоже чего-то да стоило.
   Вовсю пекло послеполуденное солнце, позади раздавался тяжелый топот сотен ног и копыт, щиты закинуты за спину, шлемы повешены на переднюю луку седла, и удар внезапно вылетевшей из лесной чащи стрелы был столь странен, что в первую секунду никто не поверил в происходящее. Стрела вонзилась князю в правый бок, и он сперва даже принял ее за отскочивший от дерева острый сучок. Но нет, это была именно стрела с оперением и двухгранным наконечником. Первыми сообразили арсы, ринувшись в чащу искать стрелка. Однако его так и не нашли – справа от дороги находился большой завал деревьев, по которому только белка или куница могли пробраться.
   Ранение получилось не слишком сильное. Стрела, пробив кожаную безрукавку вошла в бок меньше чем на вершок. На князе была нижняя рубашка из шелка-сырца. Ее материя, не дав себя пробить, вошла в тело вместе со стрелой, и, когда ее за края осторожно потянули, она так же со стрелой из раны и вышла. Лекарь смазал рану нужным снадобьем, наложил тугую повязку, и Рыбья Кровь вновь поднялся в седло. По войсковой колонне бежал слух, обрастая привычным кликушеством:
   – Князь ранен, князь тяжело ранен, князь ранен смертельно, князь убит.
   Но вот колонна возобновила движение, и по ней полетел другой шепот:
   – Князь легко ранен, князь в седле, князь оцарапался о ветку.
   Дарник с любопытством прислушивался к своим новым ощущениям: так вот что значит быть раненым? За три года сражений и поединков это было его первое ранение, и стоило как следует его прочувствовать. Полусотский арсов виновато показывал кусок мешковины:
   – Не нашли гада. С дерева, собака, стрелял и скрылся. Вот на этом сидел, чтобы мягко ему на суку было. По этой тряпице его и разыщем.
   – Да не суетись ты так, – успокаивал его князь.
   К князю снова подъехал лекарь со злополучной стрелой в руке.
   – Как себя чувствуешь? – тревожно спросил он. – Стрела была отравлена.
   – Разве тебе неизвестно, что на колдунов яд не действует? – сердито огрызнулся Дарник. – Никому про яд ни полслова, понял?
   К жжению в боку добавилась страшная слабость, которая разливалась по всему телу. Но на яд не было похоже, наверно, шелк не дал ему проникнуть в кровь.

9

   При въезде в город встречающих воевод и тиунов, казалось, только и занимало ранение князя. Несколько раз Рыбья Кровь отшучивался:
   – Все в порядке. Всего лишь обычный княжеский заговор.
   Потом ему это надоело:
   – Если еще кто спросит про эту стрелу, пойдет главным заговорщиком!
   Даже Корней, встретив разъяренный взгляд Дарника, предпочел захлопнуть свой ехидный рот.
   Всеслава про самочувствие не спрашивала. Коснувшись холодными губами щеки мужа, она чуть дольше положенного задержала в своих ладошках кисть его руки и с непривычной виноватостью заглянула ему в глаза, мол, опять предсказание моей Нежаны исполнилось.
   Понятливые тиуны, приученные не нагружать князя при встрече лишними разговорами, все расспросы о походе обратили на Меченого, Лисича и Буртыма. Дарнику оставалось лишь терпеливо пережидать обязательное пиршество.
   В княжеской трапезной убрали две перегородки, и теперь это был зал, где могли без тесноты разместиться больше ста человек. Они и разместились, придирчиво относясь к назначенному им Фемелом месту за общим столом. Но дворский тиун напрасно вопросительно смотрел на князя – всех ли он правильно рассадил – Дарнику было не до этого. После первых здравиц, когда на середину зала развлекать гостей выбежали плясуньи и акробаты, ему стало совсем плохо.
   – Смотрите сильно не безобразничайте здесь, – с натужной улыбкой пожелал он Быстряну и, притворяясь пьяным, с трудом выбрался из-за стола.
   Всеслава с левого бока поддерживала мужа. Стиснув зубы, Дарник с ее помощью едва добрел до опочивальни и мешком повалился на постель. Прибежавший лекарь обнажил торс потерявшего сознание князя. Вокруг маленькой раны образовалось черно-синее пятно величиной с блюдце.
   Двое суток вокруг раненого князя шли непрерывные хлопоты. Компрессы и снадобья, бой в бубен и завывание дудок, окуривание спальни ароматическими запахами и окропление ее родниковой водой, растирание ног и прикладывание горячих предметов – чего только не было испробовано? И хотя молодой, закаленный организм взял свое – к исходу вторых суток Дарник смог открыть глаза, – полное выздоровление шло медленно и растянулось на добрый месяц.
   Деятельная и трогательная забота жены лишь в первый момент приятно удивила его: оказывается, нормальные женские хлопоты ей тоже по силам. Затем пришли другие мысли и настроения: острый стыд за себя столь беспомощного и ощущение, что Всеслава вяжет его своим вниманием по рукам и ногам. Еще хуже было с остальными приближенными, раздражал даже сам их взгляд сверху вниз на него, лежащего. А если они входили вдвоем-втроем, то за любыми самыми отвлеченными словами непременно чудилось их тайное переглядывание между собой по поводу такой же как у всех уязвимости непобедимого князя.
   – Чтобы ко мне все входили по одному! – приказал Дарник княжне. Так он хоть мог подавить любые сомнения своих думцев четкими и точными командами.
   Его собственное отношение к происшествию со стрелой было на редкость спокойным. В детстве и отрочестве он, как и все подростки, считал, что самая лучшая смерть – это погибнуть с мечом в руках в славном сражении. Сейчас же, прикованный к постели, он стал думать об этом иначе. Смерть на поле боя хороша для хорунжих и сотских, для него, князя, она, напротив, полное бесчестье – значит, кто-то оказался ловчее, удачливей, умнее его. И выходило, что гораздо почетней погибнуть вот так: от тайной стрелы, отравленного питья или подпиленного моста над бурной рекой – тогда всем ясно, что справиться с тобой лицом к лицу ни у кого не получилось, поэтому неприятель выбрал вероломный удар в спину.
   Полусотский арсов через день докладывал, как идет розыск «стрелка», говорил, что найдет его во что бы то ни стало, и очень удивлялся безразличию к своим стараниям Дарника. Разумеется, если бы «стрелка» нашли, князь, не задумываясь, послал его на виселицу, но тогда все на этом и закончилось бы. Теперь же завершения не получалось и можно было всласть предаваться любым подозрениям, да и все первые лица Липова не могли себя чувствовать спокойно, предполагая существование возможного заговора. Поняв это, Рыбья Кровь открыл для себя замечательный способ, как легко можно устрашать своих приближенных.
   Сначала он испытал свои новые возможности на Всеславе.
   – Говорят, твой дядя Шелест возводит себе дворище не хуже моего? Он так уверен, что останется здесь?
   – Он возводит гостиное дворище для короякских торговых людей, а не для себя, – оправдывала дядю княжна.
   – И поэтому запустил руку в нашу казну?
   – Я сама дала ему пятьсот дирхемов в долг. Купцы привезут ему их из Корояка, и он отдаст.
   – Лекарь сказал, что яд на стреле должен был не убить меня, а только отнять ноги, – безжалостно слукавил князь. – Если бы не шелковая рубашка, яд проник бы полностью, то так бы и случилось.
   – Спроси Фемела, дядя Шелест вовсе не собирается здесь править. – Испуганная жена уже видела своего дядю казненным. – Он давно собирался уехать, это я его попросила немного подождать.
   Следующей жертвой оказался дворский тиун.
   – Розыск показал, что яд на стреле из твоего ромейского Ургана, – строго обратился Рыбья Кровь к нарочно вызванному ранним утром Фемелу.
   – Не думаешь же ты, что это я? – по-свойски огрызнулся ромей.
   – Еще как думаю, – бесцеремонен был и князь. – Не ты, так твои христиане.
   – Может, еще скажешь, зачем им это понадобилось?
   – Причин целых сто. Вместо сильного князя посадить в Липове купеческую верхушку. Устроить распрю между липовцами и пришлым людом. Снова наладить для ромеев поток словенских и русских рабов. Завести в Липове христианскую веру. Не дать словенам и хазарам объединиться против Романии. И много чего еще.
   – Отсюда до Романии две тысячи верст. Какой толк во всем этом? – не сдавался бывший учитель купеческих детей.
   – Уж не хочешь ли ты сказать, что мое княжество столь ничтожно, что совсем не интересует Романию? – изобразил подходящий случаю гнев Дарник.
   Фемел растерянно всматривался в раненого князя. Конечно, все походило на привычные дарникские шуточки, но ведь молодым людям свойственно меняться, особенно после блистательных побед и предательского удара в спину.
   – Чем угодно могу поклясться, что живущие в Липове ромеи к этому непричастны, – волнуясь, произнес тиун.
   Прежде князь обязательно постарался бы успокоить напуганного советника, но сейчас молчал – пусть думает, что тоже, как и все, под подозрением.
   Еще более жесткая словесная расправа ждала князя Шелеста. Тот не совсем до конца выполнил оставленные ему поручения. Селище-лечебница было отстроено лишь наполовину, вторая каменная башня вышла непомерно толстой, при переписи забыли всех стариков и детей, а торф нарезали в тех местах, откуда его почти невозможно было вывезти. Зато гостиное короякское дворище поражало своими размерами, так что в нем вольготно разместился сам Шелест с двадцатью своими, привезенными из Корояка, дружинниками.
   – Липов слишком маленькое место, чтобы содержать два княжеских двора, – выслушав отчет дяди Всеславы, заключил Дарник. – Отпустить тебя я тоже не могу – это будет нехорошо и для меня, и для тебя. До следующего лета со своими дружинниками поедешь воеводой в Арсову Вежу.
   Арсова Вежа находилась в десяти верстах на север и третий год прикрывала Липов от некогда разбойного, а теперь союзного Арса.
   – Ты забыл с кем разговариваешь. Я наследственный короякский князь, а не твой смерд. – Шелест весь так и кипел от обиды.
   – И как наследственному князю тебе больше всех было выгодно подослать ко мне убийцу. И не волнуйся ты так, я тебя ни в чем не обвиняю, просто рассуждаю. Или делай как я говорю, или я замажу тебя таким подозрением на весь каганат.
   Шелест долго молчал.
   – Мои гриди не согласятся на это. Что им там делать зимой в глухом лесу? – наконец возразил он, как всегда сильно заикаясь.
   – Гриди, увидишь, согласятся. Все лето жировали в городе, теперь пускай немного послужат не только тебе, но и Липову.
   – Мы ни о чем таком раньше не договаривались.
   – Мы о твоем приезде сюда с ватагой гридей тоже не договаривались, – заметил Рыбья Кровь. – Так каждый князь в каганате начнет думать, что может приехать сюда и вволю куролесить как ему захочется. Ты хотел помочь своей племяннице, вот и помоги. Тебя, конечно, никто и пальцем не тронет, если откажешься, но твои гриди, если не послушаются, будут наказаны полной мерой.
   Шелест не стал дальше спорить, ушел жаловаться племяннице. И та тут же прибежала, дабы урезонить зарвавшегося мужа:
   – Так нельзя. Ты обращаешься с моим дядей как с каким-нибудь десятским ополченцев. Не только он, но и мой отец не простят тебе такой обиды.
   – Я князь выборный, а не наследственный, поэтому у меня знатных захребетников быть не может, – ледяным тоном внушал ей муж. – В воинской службе обиды тоже не бывает. Твой дядя успокоится и все поймет правильно.
   Это распоряжение Дарника произвело сильное впечатление и в городе, и в войске. Корней едва поспевал приносить свежие известия:
   – Тебя уже и князем перестали звать, а просто Молодой Хозяин, чтобы не путать с князем, которого ты засунул в медвежий угол. Так и говорят: бьет своих, чтоб чужие боялись. Другие спорят: чужие племена нашего князя еще больше боятся. Скажи, а есть кто-то, кого ты не станешь наказывать ни при каких обстоятельствах?
   – Зачем тебе знать? – довольно улыбался Молодой Хозяин.
   – Очень нужно. Я, когда поступал на твою службу, тебя совсем не боялся. А сейчас боюсь. И многие точно так себя чувствуют. Даже твои хорунжие и арсы.
   Дарник крепко удивился и призадумался. Какого-либо особого страха перед собой он до сих пор не замечал, просто считал, что его требовательность ведет к большему порядку, и все. Постоянно же находиться среди робких боязливых людей – что может быть отвратительней?! Перебирая в памяти свои встречи и разговоры с липовцами за последнее время, он все больше убеждался в правоте ехидного шута. Всегдашняя нацеленность говорить и действовать самым кратким и полезным образом не только унесла из его жизни глупые и приятные мелочи, но сделала равнодушным к таким же мелочам у окружающих людей. А они, видимо, рассчитывали, что со временем будут все больше сближаться со своим князем, и теперь принимают его сдержанность за враждебное к себе отношение и вполне понятно тревожатся и волнуются от этого.
   Копаясь дальше в своих предположениях и догадках, Молодой Хозяин пришел к открытию, поразившему его самого. Да, он действительно совершенно равнодушен к окружающим людям, пока они не доказали свою пользу ему, и причины этому две. Сперва, еще в Бежети, он, Дарник, крепко привязался к старшему двоюродному брату Сбыху, защищавшему его от других мальчишек. Потом Сбых насмерть разбился при падении с лошади, и он уже ни к кому не мог испытывать подобной привязанности. Когда эта горестная потеря постепенно затянулась, появился Клыч из соседней Каменки, с которым они начали вдвоем готовиться в княжеские бойники. Три года готовились, а в самый последний момент Клыч ответил, что никуда пойти не может, и в большой, опасный мир Дарник пустился один. Эти два удара, по-видимому, и приучили его никогда ни с кем сильно не сближаться.
   Сейчас вот даже прежнее намерение в пику холодной жене продолжать посещать наложниц куда-то далеко отодвинулось, потому что тоже требовало болезненных сердечных затрат. А, в самом деле, кого бы он не стал наказывать ни при каких обстоятельствах?
   – Послать в Арс за Шушей! – велел Рыбья Кровь явившемуся на вызов десятскому телохранителей.
   Приказ услышала входящая с горячим питьем Всеслава.
   – Ты уже последний стыд потерял, – упрекнула она, едва десятский вышел из спальни выполнять поручение.
   Шуша была наложницей воеводы арсов Голована, когда-то захваченной в плен при осаде Арса, а через год Дарник снова вернул ее Головану в жены.
   – Тебе самое время навестить своего дядю в Арсовой Веже, – вместо слов оправдания объявил князь жене.
   – А если я не поеду? – не могла сдержать обиды княжна.
   Дарник позвал караульного арса и отдал ему распоряжение:
   – Приготовить для княжны лошадей и возок.
   Коль скоро все меня боятся, то и жена должна бояться, ясно читалось в разом ставшем колючим взгляде Молодого Хозяина.
   На следующий день на Войсковое Дворище приехала Шуша. В спальню князя она не вошла, а ворвалась. Уже зная об отъезде Всеславы, распоряжалась как истинная хозяйка. Отослала слуг, потребовала себе горячего малинного отвара, небрежно сбросила в угол на сундук свою верхнюю одежду.
   – Как ты здорово придумал! – начала она, когда они остались одни. – Наверно, это твой Фемел подсказал, ты на такие штуки не мастер.
   – Какие штуки? – Дарник с удовольствием рассматривал ее пышную, подвижную фигуру.
   – Да с этим ранением. – Шуша присела на край ложа, дотронувшись до него мягким бедром. – Так им и надо, пускай ждут и боятся! Ну, иди сюда, нянька тебя покачает. – Она приподняла его и прижала к своей большой груди.
   Князь счастливо засмеялся, вдыхая ее позабытый запах взрослой женщины. Раньше Шуша столь свободно себя не вела, и эти новые оттенки в ее поведении удивительно шли ей.
   – А Голован где? С тобой приехал?
   – Конечно, куда ему деться. В гридницу пошел с друзьяками поздороваться.
   Дарник блаженно закрыл глаза, покачиваясь в такт ее движениям. Никому, даже матери в детстве, не позволял он так с собой обращаться. Конечно, каждый день иметь возле себя такую женщину, как Шуша, было бы невыносимо, но иногда… Как здорово он догадался позвать ее. Ужасно понравилось и то, что она посчитала этот выстрел из лука специально им подстроенным.
   – В Арсе сразу вспомнили, как обещали тебе кровную месть, и боятся, что ты подумаешь на них, – продолжала непринужденно болтать бывшая наложница. – Некоторые даже готовятся в бега.
   – Между прочим, кровную месть мне обещал твой Голован, – заметил князь.
   – Значит, деваться некуда. Сейчас придет и добьет тебя, – веселилась Шуша.
   Позже заговорили о другом.
   – Мне твоя жена очень понравилась, – призналась словоохотливая гостья. – Только какая-то печальная. Все ты виноват. Привык к наложницам небрежно относиться, а хорошая жена другого обращения требует.
   – Это какого же? – Ему стало интересно.
   – Ее тоже завоевать надо.
   – Ты же говоришь, что я не привык к этому.
   – А привыкать не надо. Чужое войско побеждать умеешь. Вот и тут как с чужим войском. Если захочешь, обязательно все как следует придумаешь.
   Сравнивать завоевание жены с военным сражением было столь непривычно, что Дарник не нашелся что ответить.
   Наговорившись с раненым, Шуша вспомнила про мужа:
   – Пускай войдет, что, зря ехал?
   Голован, названный так из-за своей шевелюры и бороды, делавшей его голову вдвое больше обыкновенной, явился со своими новостями:
   – Твои гриди вот-вот взбунтуются. Гридницы и конюшни переполнены, а запасов на всех не хватает. Как зимовать собираешься?
   – Пускай об этом его тиуны хоть раз толком позаботятся, – сказала Шуша.
   – Я уже завтра вставать собираюсь, – оправдывался Дарник.
   – Не дури, – бросила толстуха. – В кои веки отдохнуть привелось, так и отдохни как следует. Похитрей надо быть. Не знаешь, что ли? Прикинься немощным, а сам все зорко на ус наматывай.
   – Она научит. – Головану даже неловко стало за распоясавшуюся жену.
   Но, действительно, пора было приступать к текущим делам. Притворяясь по совету Шуши все еще немощным, Рыбья Кровь созвал всех воевод, тиунов и городских старейшин.
   – Скоро зима, как будем зимовать? – задал князь главный вопрос.
   Все в один голос заговорили, что не только гридницы, но и сам город сильно переполнен пришлым людом.
   Когда год назад из Туруса стали во множестве пребывать перехваченные с торговых судов словенские рабы, лишь половина из них убыла дальше в свои родные края. Те, кто остался, жили в основном попрошайничеством, отрабатывая еду нехитрой колкой дров и перетаскиванием тяжелых грузов. Некоторые поступили на службу за те же харчи к зажиточным липовцам и семейным войсковым вожакам. Большинство же из них первую зиму провели ночуя со скотиной в хлевах и конюшнях. Сейчас предстояла вторая подобная зимовка, вот только бездомников стало в два раза больше, чем прежде, к ним еще прибавились сотни ополченцев, не захотевших уходить в родные селища.
   
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента