Жюли писала:
   «Ch?re et excellente amie, quelle chose terrible et effrayante que l’absence! J’ai beau me dire que la moiti? de mon existence et de mon bonheur est en vous, que malgr? la distance qui nous s?pare, nos c?urs sont unis par des liens indissolubles; le mien se r?volte contre la destin?e, et je ne puis, malgr? les plaisirs et les distractions qui m’entourent, vaincre une certaine tristesse cach?e que je ressens au fond du c?ur depuis notre s?paration. Pourquoi ne sommes-nous pas r?unies, comme cet ?t? dans votre grand cabinet sur le canap? bleu, le canap? а confidences? Pourquoi ne puis-je, comme il y a trois mois, puiser de nouvelles forces morales dans votre regard si doux, si calme et si p?n?trant, regard que j’aimais tant et que je crois voir devant moi, quand je vous ?cris?» [196]
   Прочтя до этого места, княжна Марья вздохнула и оглянулась в трюмо, которое стояло направо от нее. Зеркало отразило некрасивое, слабое тело и худое лицо. Глаза, всегда грустные, теперь особенно безнадежно смотрели на себя в зеркало. «Она мне льстит», – подумала княжна, отвернулась и продолжала читать. Жюли, однако, не льстила своему другу: действительно, глаза княжны, большие, глубокие и лучистые (как будто лучи теплого света иногда снопами выходили из них), были так хороши, что очень часто, несмотря на некрасивость всего лица, глаза эти делались привлекательнее красоты. Но княжна никогда не видела хорошего выражения своих глаз, того выражения, которое они принимали в те минуты, когда она не думала о себе. Как и у всех людей, лицо ее принимало натянуто-неестественное, дурное выражение, как скоро она смотрелась в зеркало. Она продолжала читать:
   «Tout Moscou ne parle que guerre. L’un de mes deux fr?res est d?j? а l’?tranger, l’autre est avec la garde qui se met en marche vers la fronti?re. Notre cher empereur a quitt? P?tersbourg et, а ce qu’on pr?tend, compte lui-m?me exposer sa pr?cieuse existence aux chances de la guerre. Dieu veuille que le monstre corsicain, qui d?truit le repos de l’Europe, soit terrass? par l’ange que le Tout-Puissant, dans sa mis?ricorde, nous a donn? pour souverain. Sans parler de mes fr?res, cette guerre m’a priv?e d’une relation des plus ch?res а mon c?ur. Je parle du jeune Nicolas Rostoff qui avec son enthousiasme n’a pu supporter l’inaction et a quitt? l’universit? pour aller s’enr?ler dans l’arm?e. Eh bien, ch?re Marie, je vous avouerai, que, malgr? son extr?me jeunesse, son d?part pour l’arm?e a ?t? un grand chagrin pour moi. Le jeune homme, dont je vous parlais cet ?t?, a tant de noblesse, de v?ritable jeunesse qu’on rencontre si rarement dans le si?cle o? nous vivons parmi nos vieillards de vingt ans. Il a surtout tant de franchise et de c?ur. Il est tellement pur et po?tique, que mes relations avec lui, quelques passag?res qu’elles fussent, ont ?t? l’une des plus douces jouissances de mon pauvre c?ur, qui a d?j? tant souffert. Je vous raconterai un jour nos adieux et tout ce qui s’est dit en partant. Tout cela est encore trop frais. Ah! ch?re amie, vous ?tes heureuse de ne pas conna?tre ces jouissances et ces peines si poignantes. Vous ?tes heureuse, puisque les derni?res sont ordinairement les plus fortes! Je sais fort bien que le comte Nicolas est trop jeune pour pouvoir jamais devenir pour moi quelque chose de plus qu’un ami, mais cette douce amiti?, ces relations si po?tiques et si pures ont ?t? un besoin pour mon c?ur. Mais n’en parlons plus. La grande nouvelle du jour qui occupe tout Moscou est la mort du vieux comte Безухов et son h?ritage. Figurez-vous que les trois princesses n’ont re?u que tr?s peu de chose, le prince Basile rien, et que c’est M. Pierre qui a tout h?rit?, et qui pardessus le march? a ?t? reconnu pour fils l?gitime, par cons?quent comte Безухов est possesseur de la plus belle fortune de la Russie. On pr?tend que le prince Basile a jou? un tr?s vilain r?le dans toute cette histoire et qu’il est reparti tout penaud pour P?tersbourg.
   Je vous avoue que je comprends tr?s peu toutes ces affaires de legs et de testament; ce que je sais, c’est que depuis que le jeune homme que nous connaissions tous sous le nom de M. Pierre tout court est devenu comte Безухов et possesseur de l’une des plus grandes fortunes de la Russie, je m’amuse fort а observer les changements de ton et des mani?res des mamans accabl?es de filles а marier et des demoiselles elles-m?mes а l’?gard de cet individu qui, par parenth?se, m’a paru toujours ?tre un pauvre sire. Comme on s’amuse depuis deux ans а me donner des promis que je ne connais pas le plus souvent, la chronique matrimoniale de Moscou me fait comtesse Безуховой. Mais vous sentez bien que je ne me soucie nullement de le devenir. A propos de mariage, savez-vous que tout derni?rement la tante en g?n?ralАнна Михайловна m’a confi? sous le sceau du plus grand secret un projet de mariage pour vous. Ce n’est ni plus ni moins que le fils du prince Basile, Anatole, qu’on voudrait ranger en le mariant а une personne riche et distingu?e, et c’est sur vous qu’est tomb? le choix des parents. Je ne sais comment vous envisagerez la chose, mais j’ai cru de mon devoir de vous en avertir. On le dit tr?s beau et tr?s mauvais sujet; c’est tout ce que j’ai pu savoir sur son compte.
   Mais assez de bavardage comme cela. Je finis mon second feuillet, et maman me fait chercher pour aller d?ner chez les Apraksines. Lisez le livre mystique que je vous envoie et qui fait fureur chez nous. Quoiqu’il y ait des choses dans ce livre difficiles а atteindre avec la faible conception humaine, c’est un livre admirable dont la lecture calme et ?l?ve l’?me. Adieu. Mes respects а monsieur votre p?re et mes compliments а m-lle Bourienne. Je vous embrasse comme je vous aime.
    Julie.
 
   P. S. Donnez-moi des nouvelles de votre fr?re et de sa charmante petite femme». [197]
 
   Княжна подумала, задумчиво улыбнулась (причем лицо ее, освещенное лучистыми глазами, совершенно преобразилось) и, вдруг приподнявшись, тяжело ступая, перешла к столу. Она достала бумагу, и рука ее быстро начала ходить по ней. Так писала она в ответ:
   «Ch?re et excellente amie. Votre lettre du 13 m’a caus? une grande joie. Vous m’aimez donc toujours, ma po?tique Julie. L’absence dont vous dites tant de mal, n’a donc pas eu son influence habituelle sur vous. Vous vous plaignez de l’absence – que devrai-je dire moi si j’osaisme plaindre, priv?e de tous ceux qui me sont chers? Ah! si nous n’avions pas la religion pour nous consoler, la vie serait bien triste. Pourquoi me supposez-vous un regard s?v?re quand vous me parlez de votre affection pour le jeune homme? Sous ce rapport je ne suis rigide que pour moi. Je comprends ces sentiments chez les autres et si je ne puis approuver ne les ayant jamais ressentis, je ne les condamne pas. Il me para?t seulement que l’amour chr?tien, l’amour du prochain, l’amour pour ses ennemis est plus m?ritoire, plus doux et plus beau, que ne le sont les sentiments que peuvent inspirer les beaux yeux d’un jeune homme а une jeune fille po?tique et aimante comme vous.
   La nouvelle de la mort du comte Безухов nous est parvenue avant votre lettre, et mon p?re en a ?t? tr?s affect?. Il dit que c’?tait l’avant-dernier repr?sentant du grand si?cle, et qu’а pr?sent c’est son tour; mais qu’il fera son possible pour que son tour vienne le plus tard possible. Que dieu nous garde de ce terrible malheur! Je ne puis partager votre opinion sur Pierre que j’ai connu enfant. Il me paraissait toujours avoir un c?ur excellent, et s’est la qualit? que j’estime le plus dans les gens. Quant а son h?ritage et au r?le qu’y a jou? le prince Basile, c’est bien triste pour tous les deux. Ah! ch?re amie, la parole de notre divin sauveur qu’il est plus ais? а un chameau de passer par le trou d’une aiguille, qu’il ne l’est а un riche d’entrer dans le royaume de dieu, cette parole est terriblement vraie; je plains le prince Basile et je regrette encore davantage Pierre. Si jeune et accabl? de cette richesse, que de tentations n’aura-t-il pas а subir! Si on me demandait ce que je d?sirerais le plus au monde, ce serait d’?tre plus pauvre que le plus pauvre des mendiants. Mille gr?ces, ch?re amie, pour l’ouvrage que vous m’envoyez, et qui fait si grande fureur chez vous. Cependant, puisque vous me dites qu’au milieu de plusieurs bonnes choses il y en a d’autres que la faible conception humaine ne peut atteindre, il me para?t assez inutile de s’occuper d’une lecture inintelligible; qui par l? m?me ne pourrait ?tre d’aucun fruit. Je n’ai jamais pu comprendre la passion qu’ont certaines personnes de s’embrouiller l’entendement en s’attachant а des livres mystiques, qui n’?l?vent que des doutes dans leurs esprits, exaltent leur imagination et leur donnent un caract?re d’exag?ration tout а fait contraire а la simplicit? chr?tienne. Lisons les ap?tres et l’Evangile. Ne cherchons pas а p?n?trer ce que ceux-l? renferment de myst?rieux, car, comment oserions-nous, mis?rables p?cheurs que nous sommes, pr?tendre а nous initier dans les secrets terribles et sacr?s de la providence, tant que nous portons cette d?pouille charnelle, qui ?l?ve entre nous et l’?ternel un voile imp?n?trable? Bornons-nous donc а ?tudier les principes sublimes que notre divin sauveur nous a laiss? pour notre conduite ici-bas; cherchons а nous y conformer et а les suivre, persuadons-nous que moins nous donnons d’essor а notre faible esprit humain et plus il est agr?able а dieu, qui rejette toute science ne venant pas de lui; que moins nous cherchons а approfondir ce qu’il lui a plu de d?rober а notre connaissance, et plut?t il nous en accordera la d?couverte par son divin esprit.
   Mon p?re ne m’a pas parl? du pr?tendant, mais il m’a dit seulement qu’il a re?u une lettre et attendait une visite du prince Basile. Pour ce qui est du projet de mariage qui me regarde, je vous dirai, ch?re et excellente amie, que le mariage selon moi, est une institution divine а laquelle il faut se conformer. Quelque p?nible que cela soit pour moi, si le Tout-Puissant m’impose jamais les devoirs d’?pouse et de m?re, je t?cherai de les remplir aussi fid?lement que je le pourrai, sans m’inqui?ter de l’examen de mes sentiments а l’?gard de celui qu’il me donnera pour ?poux.
   J’ai re?u une lettre de mon fr?re qui m’annonce son arriv?e а Лысые Горы avec sa femme. Ce sera une joie de courte dur?e, puisqu’il nous quitte pour prendre part а cette malheureuse guerre, а laquelle nous sommes entra?n?s dieu sait comment et pourquoi. Non seulement chez vous, au centre des affaires et du monde, on ne parle que de guerre, mais ici, au milieu de ces travaux champ?tres et de ce calme de la nature que les citadins se repr?sentent ordinairement а la campagne, les bruits de la guerre se font entendre et sentir p?niblement. Mon p?re ne parle que marche et contremarche, choses auxquelles je ne comprends rien; et avant-hier en faisant ma promenade habituelle dans la rue du village, je fus t?moin d’une sc?ne d?chirante… C’?tait un convoi des recrues enr?l?s chez nous et exp?di?s pour l’arm?e. Il fallait voir l’?tat dans lequel se trouvaient les m?res, les femmes, les? enfants des hommes qui partaient et entendre les sanglots des uns et des autres! On dirait que l’humanit? a oubli? les lois de son divin sauveur qui pr?chait l’amour et le pardon des offenses, et qu’elle fait consister son plus grand m?rite dans l’art de s’entre-tuer.
   Adieu, ch?re et bonne amie, que notre divin sauveur et sa tr?s sainte m?re vous aient en leur sainte et puissante garde.
    Marie» [198]
   – Ah, vous exp?diez le courrier, princesse, moi j’ai d?j? exp?di? le mien. J’ai ?cris а ma pauvre m?re, [199]– заговорила быстро-приятным, сочным голоском улыбающаяся m-lle Bourienne, картавя на ри внося с собой в сосредоточенную, грустную и пасмурную атмосферу княжны Марьи совсем другой, легкомысленно-веселый и самодовольный мир.
   – Princesse, il faut que je vous pr?vienne, – прибавила она, понижая голос, – le prince a eu une altercation, – altercation, – сказала она, особенно грассируя и с удовольствием слушая себя, – une altercation avec Michel Ivanoff. Il est de tr?s mauvaise humeur, tr?s morose. Soyez pr?venue, vous savez… [200]
   – Ah! ch?re amie, – отвечала княжна Марья, – je vous ai pri?e de ne jamais me pr?venir de l’humeur dans laquelle se trouve mon p?re. Je ne me permets pas de le juger, et je ne voudrais pas que les autres le fassent. [201]
   Княжна взглянула на часы и, заметив, что она уже пять минут пропустила то время, которое должна была употреблять для игры на клавикордах, с испуганным видом пошла в диванную. Между двенадцатью и двумя часами, сообразно с заведенным порядком дня, князь отдыхал, а княжна играла на клавикордах.

XXIII

   Седой камердинер сидел, дремля и прислушиваясь к храпению князя в огромном кабинете. Из дальней стороны дома, из-за затворенных дверей слышались по двадцати раз повторяемые трудные пассажи Дюссековой сонаты.
   В это время подъехала к крыльцу карета и бричка, и из кареты вышел князь Андрей, высадил свою маленькую жену и пропустил ее вперед. Седой Тихон, в парике, высунувшись из двери официантской, шепотом доложил, что князь почивают, и торопливо затворил дверь. Тихон знал, что ни приезд сына и никакие необыкновенные события не должны были нарушать порядка дня. Князь Андрей, видимо, знал это так же хорошо, как и Тихон; он посмотрел на часы, как будто для того, чтобы поверить, не изменились ли привычки отца за то время, в которое он не видал его, и, убедившись, что они не изменились, обратился к жене.
   – Через двадцать минут он встанет. Пройдем к княжне Марье, – сказал он.
   Маленькая княгиня потолстела за это время, но глаза и короткая губка с усиками и улыбкой поднимались так же весело и мило, когда она заговорила.
   – Mais c’est un palais, – сказала она мужу, оглядываясь кругом, с тем выражением, с каким говорят похвалы хозяину бала. – Allons, vite, vite!.. [202]– Она, оглядываясь, улыбалась и Тихону, и мужу, и официанту, провожавшему их.
   – C’est Marie qui s’exerce? Allons doucement, il faut la surprendre. [203]
   Князь Андрей шел за ней с учтивым и грустным выражением.
   – Ты постарел, Тихон, – сказал он, проходя, старику, целовавшему его руку.
   Перед комнатою, в которой слышны были клавикорды, из боковой двери выскочила хорошенькая белокурая француженка. M-lle Bourienne казалась обезумевшею от восторга.
   – Ah! quel bonheur pour la princesse, – заговорила она. – Enfin! Il faut que je la pr?vienne. [204]
   – Non, non, de gr?ce… Vous ?tes mademoiselle Bourienne, je vous connais d?j? par l’amiti? que vous porte ma belle-s?ur, – говорила княгиня, целуясь с нею. – Elle ne nous attend pas! [205]
   Они подошли к двери диванной, из которой слышался опять и опять повторяемый пассаж. Князь Андрей остановился и поморщился, как будто ожидая чего-то неприятного.
   Княгиня вошла. Пассаж оборвался на середине; послышался крик, тяжелые ступни княжны Марьи и звуки поцелуев. Когда князь Андрей вошел, княжна и княгиня, только раз на короткое время видевшиеся во время свадьбы князя Андрея, обхватившись руками, крепко прижимались губами к тем местам, на которые попали в первую минуту. M-lle Bourienne стояла около них, прижав руки к сердцу и набожно улыбаясь, очевидно столько же готовая заплакать, сколько и засмеяться. Князь Андрей пожал плечами и поморщился, как морщатся любители музыки, услышав фальшивую ноту. Обе женщины отпустили друг друга; потом опять, как будто боясь опоздать, схватили друг друга за руки, стали целовать и отрывать руки и потом опять стали целовать друг друга в лицо, и совершенно неожиданно для князя Андрея обе заплакали и опять стали целоваться. M-lle Bourienne тоже заплакала. Князю Андрею было, очевидно, неловко; но для двух женщин казалось так естественно, что они плакали; казалось, они и не предполагали, чтобы могло иначе совершиться это свидание.
   – Ah! ch?re!.. Ah Marie!.. – вдруг заговорили обе женщины и засмеялись. – J’ai r?v? cette nuit… – Vous ne nous attendiez donc pas?.. Ah! Marie, vous avez maigri… – Et vous avez repris… [206]
   – J’ai tout de suite reconnu madame la princesse. [207]– вставила m-lle Бурьен.
   – Et moi qui ne me doutais pas!.. – восклицала княжна Марья. – Ah! Andr?, je ne vous voyais pas. [208]
   Князь Андрей поцеловался с сестрою рука в руку и сказал ей, что она такая же pleurnicheuse, [209]как всегда была. Княжна Марья повернулась к брату, и сквозь слезы любовный, теплый и кроткий взгляд ее прекрасных в ту минуту, больших лучистых глаз остановился на лице князя Андрея.
   Княгиня говорила без умолку. Короткая верхняя губка с усиками то и дело на мгновение слетала вниз, притрагивалась, где нужно было, к румяной нижней губке, и вновь открывалась блестевшая зубами и глазами улыбка. Княгиня рассказывала случай, который был с ними на Спасской горе, грозивший ей опасностию в ее положении, и сейчас же после этого сообщила, что она все платья свои оставила в Петербурге и здесь будет ходить бог знает в чем, и что Андрей совсем переменился, и что Китти Одынцова вышла замуж за старика, и что есть жених для княжны Марьи pour tout de bon, [210]но что об этом поговорим после. Княжна Марья все еще молча смотрела на брата, и в прекрасных глазах ее были и любовь и грусть. Видно было, что в ней установился теперь свой ход мысли, не зависимый от речей невестки. Она в середине ее рассказа о последнем празднике в Петербурге обратилась к брату.
   – И ты решительно едешь на войну, Andr?? – сказала она, вздохнув.
   Lise вздохнула тоже.
   – Даже завтра, – отвечал брат.
   – Il m’abandonne ici, et dieu sait pourquoi, quand il aurait pu avoir de l’avancement… [211]
   Княжна Марья не дослушала и, продолжая нить своих мыслей, обратилась к невестке, ласковыми глазами указывая на ее живот.
   – Наверное? – сказала она.
   Лицо княгини изменилось. Она вздохнула.
   – Да, наверное, – сказала она. – Ах! Это очень страшно…
   Губки Лизы опустились. Она приблизила свое лицо к лицу золовки и опять неожиданно заплакала.
   – Ей надо отдохнуть, – сказал князь Андрей, морщась. – Не правда ли, Лиза? Сведи ее к себе, а я пойду к батюшке. Что он, все то же?
   – То же, то же самое; не знаю, как на твои глаза, – отвечала радостно княжна.
   – И те же часы и по аллеям прогулки? Станок? – спрашивал князь Андрей с чуть заметною улыбкой, показывавшею, что, несмотря на всю свою любовь и уважение к отцу, он понимал его слабости.
   – Те же часы и станок, еще математика и мои уроки геометрии, – радостно отвечала княжна Марья, как будто ее уроки из геометрии были одним из самых радостных впечатлений ее жизни.
   Когда прошли те двадцать минут, которые нужны были для срока вставанья старого князя, Тихон пришел звать молодого князя к отцу. Старик сделал исключение в своем образе жизни в честь приезда сына: он велел впустить его в свою половину во время одеванья перед обедом. Князь ходил по-старинному, в кафтане и пудре. И в то время как князь Андрей (не с тем брюзгливым выражением лица и манерами, которые он напускал на себя в гостиных, а с тем оживленным лицом, которое у него было, когда он разговаривал с Пьером) входил к отцу, старик сидел в уборной на широком, сафьяном обитом кресле, в пудроманте, предоставляя свою голову рукам Тихона.
   – А! Воин! Бонапарта завоевать хочешь? – сказал старик и тряхнул напудренною головой, сколько позволяла это заплетаемая коса, находившаяся в руках Тихона. – Примись хоть ты за него хорошенько, а то он этак скоро и нас своими подданными запишет. Здорово! – И он выставил свою щеку.
   Старик находился в хорошем расположении духа после дообеденного сна. (Он говорил, что после обеда серебряный сон, а до обеда золотой.) Он радостно из-под своих густых нависших бровей косился на сына. Князь Андрей подошел и поцеловал отца в указанное им место. Он не отвечал на любимую тему разговора отца – подтруниванье над теперешними военными людьми, а особенно над Бонапартом.
   – Да, приехал к вам, батюшка, и с беременною женой, – сказал князь Андрей, следя оживленными и почтительными глазами за движением каждой черты отцовского лица. – Как здоровье ваше?
   – Нездоровы, брат, бывают только дураки да развратники, а ты меня знаешь: с утра до вечера занят, воздержан, ну и здоров.
   – Слава Богу, – сказал сын, улыбаясь.
   – Бог тут ни при чем. Ну, рассказывай, – продолжал он, возвращаясь к своему любимому коньку, – как вас немцы с Бонапартом сражаться по вашей новой науке, стратегией называемой, научили.
   Князь Андрей улыбнулся.
   – Дайте опомниться, батюшка, – сказал он с улыбкою, показывавшею, что слабости отца не мешают ему уважать и любить его. – Ведь я еще и не разместился.
   – Врешь, врешь, – закричал старик, встряхивая косичкою, чтобы попробовать, крепко ли она была заплетена, и хватая сына за руку. – Дом для твоей жены готов. Княжна Марья сведет ее и покажет и с три короба наболтает. Это их бабье дело. Я ей рад. Сиди, рассказывай. Михельсона армию я понимаю, Толстого тоже… высадка единовременная… Южная армия что будет делать? Пруссия, нейтралитет… это я знаю. Австрия что? – говорил он, встав с кресла и ходя по комнате с бегавшим и подававшим части одежды Тихоном. – Швеция что? Как Померанию перейдут?
   Князь Андрей, видя настоятельность требования отца, сначала неохотно, но потом все более и более оживляясь и невольно посреди рассказа, по привычке, перейдя с русского на французский язык, начал излагать операционный план предполагаемой кампании. Он рассказал, как девяностотысячная армия должна была угрожать Пруссии, чтобы вывести ее из нейтралитета и втянуть в войну, как часть этих войск должна была в Штральзунде соединиться с шведскими войсками, как двести двадцать тысяч австрийцев, в соединении со ста тысячами русских, должны были действовать в Италии и на Рейне, и как пятьдесят тысяч русских и пятьдесят тысяч англичан высадятся в Неаполе, и как в итоге пятисоттысячная армия должна была с разных сторон сделать нападение на французов. Старый князь не выказал ни малейшего интереса при рассказе, как будто не слушал, и, продолжая на ходу одеваться, три раза неожиданно перервал его. Один раз он остановил его и закричал:
   – Белый! белый!
   Это значило, что Тихон подавал ему не тот жилет, который он хотел. Другой раз он остановился, спросил:
   – И скоро она родит? – и, с упреком покачав головой, сказал: – Нехорошо! Продолжай, продолжай.
   В третий раз, когда князь Андрей оканчивал описание, старик запел фальшивым и старческим голосом: «Malbrough s’en va-t-en guerre. Dieu sait quand reviendra». [212]
   Сын только улыбнулся.
   – Я не говорю, чтоб это был план, который я одобряю, – сказал сын, – я вам только рассказал, что есть. Наполеон уже составил свой план не хуже этого.
   – Ну, новенького ты мне ничего не сказал. – И старик задумчиво проговорил про себя скороговоркой: «Dieu sait quand reviendra». – Иди в столовую.

XXIV

   В назначенный час, напудренный и выбритый, князь вышел в столовую, где ожидала его невестка, княжна Марья, m-lle Бурьен и архитектор князя, по странной прихоти его допускаемый к столу, хотя по своему положению незначительный человек этот никак не мог рассчитывать на такую честь. Князь, твердо державшийся в жизни различия состояний и редко допускавший к столу даже важных губернских чиновников, вдруг на архитекторе Михайле Ивановиче, сморкавшемся в углу в клетчатый платок, доказывал, что все люди равны, и не раз внушал своей дочери, что Михайла Иванович ничем не хуже нас с тобой. За столом князь чаще всего обращался к бессловесному Михайле Ивановичу.
   В столовой, громадно-высокой, как и все комнаты в доме, ожидали выхода князя домашние и официанты, стоявшие за каждым стулом; дворецкий, с салфеткой на руке, оглядывал сервировку, мигая лакеям и постоянно перебегая беспокойным взглядом от стенных часов к двери, из которой должен был появиться князь. Князь Андрей глядел на огромную, новую для него, золотую раму с изображением генеалогического дерева князей Болконских, висевшую напротив такой же громадной рамы с дурно сделанным (видимо, рукою домашнего живописца) изображением владетельного князя в короне, который должен был происходить от Рюрика и быть родоначальником рода Болконских. Князь Андрей смотрел на это генеалогическое дерево, покачивая головой, и посмеивался с тем видом, с каким смотрят на похожий до смешного портрет.
   – Как я узнаю его всего тут! – сказал он княжне Марье, подошедшей к нему.
   Княжна Марья с удивлением посмотрела на брата. Она не понимала, чему он улыбался. Все, сделанное ее отцом, возбуждало в ней благоговение, которое не подлежало обсуждению.
   – У каждого своя ахиллесова пятка, – продолжал князь Андрей. – С егоогромным умом donner dans ce ridicule! [213]
   Княжна Марья не могла понять смелости суждений своего брата и готовилась возражать ему, как послышались из кабинета ожидаемые шаги: князь входил быстро, весело, как он и всегда ходил, как будто умышленно своими торопливыми манерами представляя противоположность строгому порядку дома. В то же мгновение большие часы пробили два, и тонким голоском отозвались в гостиной другие. Князь остановился; из-под висячих густых бровей оживленные, блестящие, строгие глаза оглядели всех и остановились на молодой княгине. Молодая княгиня испытывала в то время то чувство, какое испытывают придворные на царском выходе, то чувство страха и почтения, которое возбуждал этот старик во всех приближенных. Он погладил княгиню по голове и потом неловким движением потрепал ее по затылку.
   – Я рад, я рад, – проговорил он и, пристально еще взглянув ей в глаза, быстро отошел и сел на свое место. – Садитесь, садитесь! Михаил Иванович, садитесь.
   Он указал невестке место подле себя. Официант отодвинул для нее стул.
   – Го, го! – сказал старик, оглядывая ее округленную талию. – Поторопилась, нехорошо!
   Он засмеялся сухо, холодно, неприятно, как он всегда смеялся – одним ртом, а не глазами.
   – Ходить надо, ходить, как можно больше, как можно больше, – сказал он.
   Маленькая княгиня не слыхала или не хотела слышать его слов. Она молчала и казалась смущенною. Князь спросил ее об отце, и княгиня заговорила и улыбнулась. Он спросил ее об общих знакомых: княгиня еще более оживилась и стала рассказывать, передавая князю поклоны и городские сплетни.
   – La comtesse Apraksine, la pauvre, a perdu son mari, et elle a pleur? les larmes de ses yeux, [214]– говорила она, все более и более оживляясь.
   По мере того как она оживлялась, князь все строже и строже смотрел на нее и вдруг, как будто достаточно изучив ее и составив себе ясное о ней понятие, отвернулся от нее и обратился к Михайлу Ивановичу.
   – Ну что, Михайла Иванович, Буонапарте-то нашему плохо приходится. Как мне князь Андрей (он всегда так называл сына в третьем лице) порассказал, какие на него силы собираются! А мы с вами все его пустым человеком считали.
   Михаил Иванович, решительно не знавший, когда это мы с вами говорили такие слова о Бонапарте, но понимавший, что он был нужен для вступления в любимый разговор, удивленно взглянул на молодого князя, сам не зная, что из этого выйдет.
   – Он у меня тактик великий! – сказал князь сыну, указывая на архитектора.
   И разговор зашел опять о войне, о Бонапарте и нынешних генералах и государственных людях. Старый князь, казалось, был убежден не только в том, что все теперешние деятели были мальчишки, не смыслившие и азбуки военного и государственного дела, и что Бонапарте был ничтожный французишка, имевший успех только потому, что уже не было Потемкиных и Суворовых противопоставить ему; но он был убежден даже, что никаких политических затруднений не было в Европе, не было и войны, а была какая-то кукольная комедия, в которую играли нынешние люди, притворяясь, что делают дело. Князь Андрей весело выдерживал насмешки отца над новыми людьми и с видимою радостью вызывал отца на разговор и слушал его.
   – Все кажется хорошим, что было прежде, – сказал он, – а разве тот же Суворов не попался в ловушку, которую ему поставил Моро, и не умел из нее выпутаться?
   – Это кто тебе сказал? Кто сказал? – крикнул князь. – Суворов! – И он отбросил тарелку, которую живо подхватил Тихон. – Суворов!.. Подумавши, князь Андрей. Два: Фридрих и Суворов… Моро! Моро был бы в плену, коли бы у Суворова руки свободны были; а у него на руках сидели хофс-кригс-вурст-шнапс-рат. Ему черт не рад. Вот пойдете, эти хофс-кригс-вурстраты узнаете! Суворов с ними не сладил, так уж где ж Михайле Кутузову сладить?! Нет, дружок, – продолжал он, – вам с своими генералами против Бонапарте не обойтись; надо французов взять, чтобы своя своих не познаша и своя своих побиваша. Немца, Палена в Новый-Йорк, в Америку, за французом Моро послали, – сказал он, намекая на приглашение, которое в этом году было сделано Моро вступить в русскую службу. – Чудеса!! Что, Потемкины, Суворовы, Орловы разве немцы были? Нет, брат, либо там вы все с ума сошли, либо я из ума выжил. Дай вам Бог, а мы посмотрим. Бонапарте у них стал полководец великий! Гм!..
   – Я ничего не говорю, чтобы все распоряжения были хороши, – сказал князь Андрей, – только я не могу понять, как вы можете так судить о Бонапарте. Смейтесь как хотите, а Бонапарте все-таки великий полководец!
   – Михайла Иванович! – закричал старый князь архитектору, который, занявшись жарким, надеялся, что про него забыли. – Я вам говорил, что Бонапарте великий тактик? Вон и он говорит.
   – Как же, ваше сиятельство, – отвечал архитектор.
   Князь опять засмеялся своим холодным смехом.
   – Бонапарте в рубашке родился. Солдаты у него прекрасные. Да и на первых он на немцев напал. А немцев только ленивый не бил. С тех пор как мир стоит, немцев все били. А они никого. Только друг друга. Он на них свою славу сделал.
   И князь начал разбирать все ошибки, которые, по его понятиям, делал Бонапарте во всех своих войнах и даже в государственных делах. Сын не возражал, но видно было, что, какие бы доводы ему ни представляли, он так же мало способен был изменить свое мнение, как и старый князь. Князь Андрей слушал, удерживаясь от возражений и невольно удивляясь, как мог этот старый человек, сидя столько лет один безвыездно в деревне, в таких подробностях и с такою тонкостью знать и обсуживать все военные и политические обстоятельства Европы последних годов.