Взглянула на Смоллета.

— Лучше ты расскажи обо всем, Том. Я не могу, даже теперь, по прошествии стольких лет…

Я кивнул.

— Я все расскажу, Фрэнк, так как это в интересах правды. Но при одном условии: никто не должен досаждать Татане. Завтра она уедет, и у тебя единственная возможность с нею побеседовать — сейчас. — Я поведал Смоллету историю Татаны. Когда же я дошел до детального описания происшедшего в квартире Берии на Малой Никитской, Татана извинилась и ушла в туалет.

Я закончил рассказ тем, как разделались с ее отцом, и Смоллет воскликнул:

— Ей богу, Том, ты зря ушел из журналистики! Однако, какие доказательства ты можешь представить?

— Какие могут быть доказательства? Ты же не думаешь, что девушка может такое о себе сочинить?

Смоллет прищурился:

— Слушай, старик, какая ей от этого выгода? Или тебе?

Я помедлил. Совсем не плохо, если Смоллет будет думать, что мы преследуем корыстные цели.

— Я-то не очень заинтересован, а ей, бедняге, сотня-другая не повредит.

Смоллет нахмурился.

— Я должен сначала переговорить с моим редактором. Возможно, он захочет с нею встретиться. Ведь надо это как-то доказать.

— Давай посмотрим на это с другой стороны, — сказал я. — Как утверждает американский издатель, эти дневники напичканы описанием сексуальных приключений Берии. И всем известно, что он любил молоденьких девочек. Возможно, в дневниках есть и этот эпизод.

Смоллет уставился на меня хитрыми глазами.

— А ты, случайно, не читал эти дневники? Как я понимаю, ты ездил в Будапешт не для того, чтобы побывать на вечеринке Фланагана? А для чего ты встречался с венгерским поэтом? Не для того ли, чтобы получить от него кое-какие материалы и перевезти их на Запад?

— Оставлю это без комментариев, Фрэнк.

Татана возвратилась к столу и молча села. Смоллет обратился к ней:

— Татана, могли бы вы встретиться с моим редактором? Он очень тактичный и понимающий человек. Насколько мне известно, вы нынче собираетесь уехать?

После некоторых уговоров Татана согласилась.

* * *

Редактор оказался спокойным, даже застенчивым человеком. Он отнесся к ней с большим сочувствием, и ее история его взволновала. Она согласилась на фотографию, и было решено, что ее рассказ напечатают после публикации дневников, которая, как редактору стало известно, состоится недели через две. Он заключил с Татаной контракт, согласно которому она получит гонорар в пятьсот фунтов при условии, что никому больше не расскажет об эпизоде с Берией.

Татана была в хорошем расположении духа и вечером пригласила меня в ресторан.

Часть шестая

Перехитрить хитреца вдвойне приятно.

Жан де Лафонтен
ЗАПИСЬ ШЕСТАЯ

Москва, февраль 1953 г.

Вчера Хозяин пригласил на субботу в Кунцево. Не сказал зачем, но похоже хочет возобновить старую традицию трапезничать в тесном кругу. Может, прощальный вечер? Георгий М. говорил, что он тяжело болен.

Сначала хотел отказаться, но не решился. На всякий случай приказал Надорайя прислать моих мальчиков.

Тем временем у меня созрел план, который я доверил Рафику, зная, что он унесет его в могилу. Я сказал ему, что Хозяин арестовал единственного человека, который может его спасти — кардиолога Виноградова. С другой стороны, всем известно, что мы, грузины, вопреки природе, можем жить очень долго, до ста лет и дольше. И хотя Сам чувствует себя неважно, нет гарантии, что это конец. Потому считаю, что наша надежда — это Лукомский. Как член Медицинской Академии он избежал ареста, но всякое может случиться.

Я приказал моим людям схватить профессора и доставить к Рафику. Лукомский трясся от страха. Я предложил ему французского коньяка, и он немного пришел в себя. Я тут же приступил к делу.

«Он серьезно болен, — сказал я. — Но может прожить еще месяц-другой и за это время натворить дел. Поэтому, товарищ профессор, перед вами простой выбор: либо вы помогаете мне, либо ждете, пока он нас сотрет в порошок. Вы специалист по заболеваниям сердца и вы знаете, что он пьет, и потому, надеюсь, у вас не будет особых трудностей».

Он начал говорить, что за ним следят, но я обещал все устроить. Потом отпустил его домой, чтобы он все хорошо обдумал. К вечеру он вернулся с четырьмя голубыми капсулами. Это было американское противораковое средство, которое принимается маленькими порциями строго по часам. Если принять все лекарство сразу, наступит кома, причем симптомы будут напоминать симптомы отравления алкоголем, и кома может продолжаться несколько дней.

Я угостил его коньяком и дал понять: если он что-нибудь напутал, получит по медицине двойку с летальным исходом.

Москва, март 1953 г.

Вчера в пять вечера позвонил Поскребышев и сообщил, что Хозяин собирает всех в кремлевском кинозале в восемь.

Собрались все — Георгий М., Хрущев, Микоян, даже Молотов с Ворошиловым. Все было, как в старые времена. Сам выглядел вполне в форме, я даже не ожидал. Хотя и был какой-то серый и осунувшийся. Меня он приветствовал тычком в бок и словами: «Ну, висельник, надеюсь, ты не скучаешь без дела? Твои люди, похоже, оккупировали Кремль!» И, как всегда, сверкнул глазами, когда я ответил: «Я действую в интересах бдительности и безопасности. Хозяин».

Он переключился на других, подразнил Молотова по поводу его бледности: «Тебе нужно чаще бывать на воздухе. Оторвись от стола и займись настоящим делом!»

Было ясно, что вечер будет не из легких.

Показывали в этот раз фильм о гангстерах, французского довоенного производства, но я его почти не смотрел. После фильма мы все направились в Кунцево. Хозяин увидел моих ребят и Надорайя, но ничего не сказал. На даче он пил больше обычного, был в хорошем настроении и продолжал шутить — заставил, например, Молотова выпить залпом полбутылки бургундского и только потом разрешил ему сесть за стол.

Прошло несколько часов. Я заметил, что Старик стал совсем серым, глаза затуманились, речь была вялая. В три часа утра, когда он отлучился в туалет, у меня выдалась возможность всыпать в его бокал содержимое четырех капсул, которые дал мне Лукомский. Порошок моментально растворился, и вино было прозрачным, как и прежде.

Я пережил жуткий момент, когда он возвратился и по ошибке взял бокал Ворошилова. Я тут же указал ему на это и пошутил, что он неосторожен — а вдруг кто-нибудь подсыпал маршалу яд в бокал. Самому это понравилось, а Ворошилов побледнел.

Через час все разошлись, так как Старик объявил, что устал. Выйдя на улицу, я понял, что никогда так не радовался, как в этот раз, увидев Надорайя с моими преданными мальчиками, охранявшими мою машину.

Москва, март 1953 г.

Георгий М. первым поднял тревогу. Это было в воскресенье ночью. Видимо, Сам весь день проспал — обычное дело после ночного кутежа. Но когда он с наступлением ночи не вышел из своих апартаментов, Хрусталев забеспокоился. Старика нашли спящим на полу в его кабинете. Решили не будить, только перенесли на диван. Георгий М. был очень обеспокоен и вызвал Хрущева.

Я в это время еще ничего не знал. Затем в полдень позвонил Георгий и сообщил, что Хозяину плохо и они вызвали Лукомского (я специально устроил так, чтобы в поле зрения не было других врачей).

Когда я приехал на дачу, он еще не очнулся. Профессор был подле него, одетый в строгий костюм, собранный — все как полагается. Прибыли другие — в том числе его дочь. Она была сдержанна и печальна, но вела себя так, будто у нее было не больше причин сокрушаться, чем у других.

В семь утра Лукомский заявил, что наше присутствие не имеет смысла. Перед моим уходом он сказал мне, что такое состояние может длиться дня два-три. Я не преминул ему пригрозить, чтобы он держал язык за зубами.

Через два дня состояние резко ухудшилось. Нас созвали в Кремль, и Поскребышев сообщил, что, по-видимому, Хозяин умирает. Это вызвало у меня любопытное ощущение — будто умирал жестокий суровый родитель, которого ты боялся.

На следующий день к нему вернулось сознание, и я испугался — а вдруг не сработало американское средство и грузинское долголетие победило?

Он по-прежнему лежал на диване в кабинете. Иногда открывал глаза, пытался что-то сказать, дышал тяжело, как астматик. Он выглядел маленьким и усохшим, и глядя на него трудно было поверить, что этот человек в течение тридцати с лишним лет держал в страхе и повиновении огромную страну, имел сильное влияние на Рузвельта и облапошил Черчилля.

Мы по очереди дежурили возле него. Светлана тоже была здесь, держала его за руку, когда он приходил в себя. Ближе к вечеру Лукомский объявил, что он бессилен помочь. Поскребышев вызвал фельдшера, и тот поставил пиявки сзади на шею. Поскребышев объяснил, что это излюбленное средство лечения среди русских крестьян — пусть все знают, что были использованы все возможные методы для спасения «отца».

Появился его сын василий, пьяный в стельку. Разыграл Гамлета, скорбящего по отцу, и его вскоре выпроводили, хотя он и оказывал сопротивление.

Конец наступил в 9.30 вечера. Он хрипев, лицо его почернело, изо рта пошла пена, и через двадцать минут, в 9.50 он умер.

Поскребышев тут же сообщил новость на московское радио, где заранее был заготовлен текст на случай смерти, и распорядился играть музыку Чайковского. Вокруг тела столпились люди, некоторые плакали. Было бессмысленно там находиться, и я уехал в город.

* * *

Саша Димитров приехал в Лондон через неделю после публикации дневников. «Тайм» объявила книгу бестселлером, журналы наперебой вопрошали, как будут реагировать на обвинения Брежнев, Косыгин, маршал Гречко и другие. «Нью-Йорк Таймс» поместила обширную передовицу, где говорилось об опасной кампании очернительства советских руководителей. Советская пресса таила зловещее молчание. Королевский институт международных дел в Лондоне высказал предположение, что книга всего лишь подделка (такое же заключение они сделали ранее по поводу мемуаров Хрущева). Левое крыло в британском парламенте требовало запрета на распространение книги в Англии. Издательство «Бурн» сразу же реализовало весь выпуск книги и готовило переиздание. Чарльз Уитмор даже дал согласие на скромное торжество по поводу успеха книги, являвшейся «вкладом в современную историю».

Перед отъездом из Москвы Димитрову вручили американское издание книги. Он подписал четыре бумаги, обязательство никому не показывать книгу и возвратить ее по приезде назад. Он прочел ее в самолете по дороге в Лондон и нашел интересной. Хотя, конечно, это была подделка. Вряд ли такой осторожный человек как Берия мог доверить бумаге свои сокровенные мысли. Он мог указать кое-какие имена, даты, встречи, но вряд ли записывал признания — из осторожности и из экономии времени. И вес же у Саши оставались сомнения, и ему не терпелось отыскать авторов и все выяснить.

В Лондоне он зашел в советское посольство, где ему посоветовали разыскать Татану Бернштейн в девичестве — Татану Шумара.

Вероятнее всего, она грузинка, подумал Димитров. И вполне возможно, что описанный в книге эпизод мог иметь место. Из секретных досье было известно, что ее отец пропал без вести вначале пятидесятых. Больше никаких подробностей не существовало, так как досье времен Берии либо уже были уничтожены, либо подменены.

В Кингз Колледж ему сообщили, что Татана Шумара отсутствовала вот уже два месяца, адреса не оставляла, но в воскресной газете появилось ее интервью.

Расспросы о ее друзьях не дали ничего: ему сообщили, что она предпочитала одиночество.

В Лондоне он вышел на Фрэнка Смоллета и сделал удачный ход. Он представился американским писателем, работающим над книгой о британской прессе. Он читал статьи Смоллета, дал им высокую оценку и мечтал побеседовать с ним о нравах Флит-стрит. Не будет ли господин Смоллет так любезен, чтобы принять приглашение на ленч?

Ленч растянулся на несколько часов. Когда закончили вторую бутылку, Смоллет был уже готов, и Саша решил пойти в наступление. Он вскользь упомянул историю Татаны Шумара и Берии, и Смоллет немедленно прореагировал:

— Ничего девчушка! Трахнули в двенадцать лет. Как тебе? Ну прямо набоковская Лолита!

Саша поболтал для отвода глаз о молоденьких девочках, потом поинтересовался, как Смоллет узнал историю Татаны.

Тот пьяно пробормотал:

— Тс-с-с! Обещал помалкивать об этом, с нее тоже взяли обещание молчать. Она исчезла, куда — не знаю!

Саша не настаивал, только подливал Смоллету вина. Вскоре тот сам разговорился. Беспорядочно поведал о вечере Фланагана, о стычке между ним и Ласло, упомянул Тома Мэлори.

— Мэлори? — заинтересовался Саша.

— Ну да, Том. Пишет романы. Может, знаешь? Давай еще закажем бутылку, а?

— А этот Мэлори, какое он имеет отношение к Татане? — И Саша снова подлил вина в бокал Смоллету.

— Он мне позвонил и познакомил меня с нею. Совершенно неожиданно. И мой главный, знаешь, сколько ей заплатил? Пятьсот фунтов. За простой рассказ. Хотя, возможно, это действительно имело место. Да и в книге об этом написано. Ты ведь читал?

— Нет, еще не читал, — лгал Саша.

— Горячий материал. Не удивлюсь, если полетит половина Кремля! — хихикнул Смоллет.

— А Мэлори в Лондоне живет?

— Нет. У него работа в Германии. На каком-то радио, в Мюнхене, кажется. — И вдруг Смоллет спохватился: — А зачем тебе знать? Уж не на ЦРУ ли работаешь? И вообще, ты писатель?

— Да. Я пишу книги, — сказал Саша, улыбаясь.

— Собираешься писать, как вышла книга о Берии? Книгу о книге? Неплохая будет история. А почему ты не пьешь?

— Да ты что, я пью — Саша отпил вина.

— Хочешь, скажу тебе, что я на самом деле думаю? — Смоллет понизил голос. — Думаю, Мэлори был в Будапеште, чтобы встретиться с одним венгром, который передал ему дневники Берии. А при чем тут девочка — не пойму. Кажется, Мэлори ее знает по Кембриджу.

— А что это за венгр?

— Пожилой, худой. Имя дурацкое — Ласло — кажется, псевдоним.

Саша больше не задавал вопросов. Смоллет был совсем пьян. Спотыкаясь, пошел звонить девушке. Саша проскользнул в туалет и быстро записал в книжку только что полученную информацию.

* * *

За два дня до того, как Саша прибыл в Лондон, Макс Фром посетил Мюнхен. Лучший оперативник ЦРУ оказался в Мюнхене по делу, связанному с публикацией дневников Берии. Поиски привели его к директору радио «Свободная Европа».

Дон Морган выслушал вопрос Макса Форма, подумал с минуту и сказал:

— Скорее всего, вам нужен Борис Дробнов. Уехал из Союза в 1961 году, жил в Штатах. Его отец был известным ученым во времена Сталина, и Борису здесь поначалу пришлось несладко — никто не верил, что он приехал на Запад по собственному желанию. Многие были рады, когда он ушел с радио пять месяцев тому назад. Он был хорошим исследователем, с работой вполне справлялся, но неприятен в общении — никаких манер, никакого такта.

Фром внимательно слушал, потом сказал:

— Я справлялся в архивах: оказывается, он там много работал — как раз незадолго до увольнения. Изучал историю советского режима с конца войны до 1953 года — как раз тот период, который освещается в книге. Дело серьезное. Госдепартамент хочет докопаться до истины.

Морган ответил:

— Если издатели не предъявят иск за подделку — а они скорее не сделают этого, так как книга оказалась доходной — я не вижу, что вы в этом случае сможете сделать?

— Моя задача — установить, что это на самом деле подделка, — сказал Фром, — и отыскать авторов, а что делать дальше — пусть решают в госдепартаменте. А каковы взгляды Дробнова? Наверное, он антикоммунист?

Морган пожал плечами:

— Не более, чем кто-нибудь другой. Он заочно осужден па десять лет тюрьмы за отъезд из Союза.

— Он знает грузинский?

— Трудно сказать, он никогда об этом не говорил.

— Он когда-нибудь принадлежал к какой-нибудь подпольной группе?

— Наверное, нет. Мы за этим строго следим. Мы стараемся придерживаться политического нейтралитета, мистер Фром. И избегаем явной пропаганды, — Морган дежурно улыбнулся.

— Я наводил справки в Украинской социалистической партии и в других местах, — сказал Фром. — Все категорически отрицают причастность к книге. Хотя многие считают, что это подлинник.

Морган вздохнул:

— В том-то и дело. Я тоже ломал голову над тем, подлинник ли это. Мы, конечно, упомянули об этих дневниках в наших передачах, но не выразили четкого мнения.

— У нас проблемы посложнее, — вздохнул Фром. — А какой паспорт у Дробнова?

— Временный немецкий, хотя он прожил на Западе уже десять лет. Никак не хочет терять советское гражданство. Славянская сентиментальность!

— Тем хуже для него! Ему приходится возиться с визами при переезде из страны в страну. У вас есть его фотография?

— Да, в личном деле.

— Дайте мне, пожалуйста, одну-две копии. А как он выглядит?

— Очень массивный, невысокий. Мясистое лицо, начал лысеть.

Фром заметил:

— Это сходится с описанием, которое мы получили у издателей в Нью-Йорке. — Он встал. — Ну пока все, мистер Морган. Остались только копии с фотографии.

— Я сейчас же распоряжусь об этом, — Морган приятно улыбнулся, открывая перед гостем дверь.

Макс Фром оставил себе одну фотографию, а остальные отправил в Лэнгли, Вирджиния. Позвонил агентам в Лондоне, Париже. Женеве, Риме, Вене, Стокгольме и дал задание проследить передвижение временного немецкого паспорта Дробнова Бориса за последние пять месяцев.

К шести вечера он получил ответы, в пяти случаях сообщалось, что Дробнов получал визы в Италию, Англию, Францию, Австрию и Швейцарию. Фром распорядился уточнить подробности его пребывания в этих странах через местную полицию.

Фром продолжил расспросы на радио и установил, что Дробнов в последнее время был близок с английским писателем Томом Мэлори, уволившимся с радио одновременно с Дробновым. Он вновь связался с агентами и дал указания установить, сопровождал ли Дробнова в поездках Томас Мэлори. Агент в Вене вскоре сообщил подробности вечера Фланагана в Будапеште.

Фрому многое стало ясно. Дробнов и Мэлори написали эту книгу вдвоем. Нашли подходящую бумагу, машинку с грузинским шрифтом и организовали перевод книги на менгрельский. А венгра использовали как автоpa письменного свидетельства, которое теперь находится в банке в Нью-Йорке. Фром признавался себе, что план был гениально прост. Ему оставалось только радоваться тому, что наказание преступников не входило в круг его обязанностей.

На следующий день он уже располагал информацией, полностью подтверждающей его предположения. Более того, ему удалось обнаружить переводчика. В одном из отчетов говорилось, что Дробнов и Мэлори заезжали ненадолго в Кембридж; они же во Франции останавливались в отеле вместе с гражданкой Израиля Татаной Бернштейн, уроженкой Грузии. Бернштейн оказалась именно той женщиной, которая дала британской газете сенсационное интервью об ее изнасиловании Берией.

Агенты предоставили массу других сведений о троице, в том числе и адрес отеля во Франции в Вердене, где они останавливались шесть дней тому назад.

Прямых доказательств преступления не было, но и не было сомнений в том, что оно имело место. Фром отправил соответствующий доклад в Лэнгли и ждал дальнейших указаний.

На следующее утро он выехал во Францию.

* * *
Свидетельство Мэлори

Это был маленький городишко, расположенный у реки. Через реку был перекинут узкий мост. Неподалеку от моста находилось кафе, где рабочие закусывали по дороге на виноградники, а пенсионеры играли в домино.

Отель соединялся стеклянной верандой с рестораном. В номерах отеля с громадными окнами, задернутыми темно-красными шторами, имелись большие кровати и просторные ванные, отделанные плиткой из камня. Борис выбрал его из стратегических и сентиментальных соображений: он находился в двух часах езды от Женевы недалеко от швейцарской границы, был самым центром винодельческого рая и весь утопал в виноградниках.

Мы находились здесь уже неделю. Борис уехал в Цюрих, чтобы завершить договор о переводе денег за границу. На следующий день мы должны были открыть отдельные счета в банке: триста тысяч долларов на имя Татаны и по миллиону триста пятьдесят тысяч на мое имя и Бориса.

В отеле было мало проживающих, но ресторан ни когда не пустовал: многие туристы заезжали сюда пообедать по дороге на юг. Из постоянных посетителей выделялись три полных француза в темных костюмах, по виду торговцы вином; они ели много и всегда в полном молчании. За соседним столиком сидел и пил воду бледный мужчина, приехавший накануне; рядом с ним располагались коротышка с женой, огромной женщиной с громким голосом; она была очень болтлива.

Мы с Татаной собирались на экскурсию. Владелец отеля, которому мы импонировали, приготовил для нас холодный ленч и бутылку вина. День был ясный и тихий — к обеду, видимо, могла разыграться жара.

Мы решили ехать по желтой дороге в Боне и затем в Туили. Татана радостно говорила, как мечтает осесть навсегда во Франции — купить заброшенную виллу, отремонтировать ее, обставить и устраивать грандиозные званые вечера, приглашать друзей и знакомых. За последнее время она очень изменилась и, кажется, отдавала предпочтение мне. Она по-прежнему ласково обращалась с Борисом, но я знал, что она уже больше не спала с ним. Со мной она истово предавалась любви, но вместе с тем стала еще более отчужденной и загадочной.

Мы остановились в Боне, чтобы выпить кофе. За столиком мы шутили о том, как было бы забавно, если бы Борис вдруг удрал с тремя миллионами. Потом мы пошли к реке. Никого вокруг не было. Татана разделась и искупалась. Я тоже искупался. Потом мы разложили на траве ленч. Татана уговорила меня выпить вина, и мы начали болтать о Кембридже. Она смеялась и маленькими глотками пила вино, лежа на спине. «Иди ко мне», — сказала потом она.

Когда мы разомкнули объятия, она лежала с закрытыми глазами, улыбалась. Мы допили вино и уснули. Меня разбудило прикосновение ее руки.

В тот момент я услышал шум машины.

— Там кто-то есть, — сказал я.

Она засмеялась.

— Вот и хорошо. Покажем им, что не только французы умеют любить.

…Потом мы снова плавали, лежали друг подле друга на траве, пока не спала жара. И только тогда сели в ситроен и поехали. В полукилометре от нашей стоянки мы миновали машину, стоявшую у обочины. В ней никого не было.

По дороге мы завернули на заправочную станцию и вновь выехали на шоссе. Вдруг я почувствовал, что за нами кто-то следует. Это была та самая машина — большой рено с лионским номером. Я не мог ясно видеть водителя, а видел только соломенную шляпу с полями и темные очки.

Я ничего не сказал Татане, но стал обдумывать план действия. Мой ситроен выжимал не более девяноста милей в час и не мог состязаться в скорости с рено. Я мог попытаться оторваться от него только в Шалоне. Шалон большой город, но я не знал его, а водитель рено мог в нем прекрасно ориентироваться. Может, остановиться у обочины и ждать дальнейшего развития событий?

Потом у меня появилась идея. Дорога была разделена на две половины бордюром. Время от времени мелькали разломы в бордюре, оставленные на случай дорожных ремонтных работ. Я приказал Татане застегнуть ремень и, когда показался очередной коридор, резко затормозил и круто повернул руль. Машина пошла юзом и, миновав край бордюра, оказалась на другой половине дороги. Рено на большой скорости пронесся мимо. Я гадал, завернет ли он на следующем разломе или нет? Кажется, не завернул. А мы уже мчались в противоположном направлении. Я рассказал о своих подозрениях Татане.

— Может, это просто совпадение, — сказала она с сомнением.

— Я не собираюсь рисковать тремя миллионами долларов. Наверное, это был кто-нибудь из отеля. Я почему-то вспомнил бледного человека, который пил воду в ресторане. — Возможно, он работает на русских или американцев, или даже швейцарцев. Кто бы он ни был, нам надо убираться отсюда. И предупредить Бориса. У него этот идиотский паспорт, из-за которого ему приходится оформлять визы на въезд и везде оставлять следы своего пребывания.

— Только бы шпик не оказался русским, — вздохнула Татана. — Если он русский — мы пропали.

— Хуже всего Борису: он все еще советский гражданин, — заметил я. — Скорее всего это был американец. Издатель, возможно, что-то заподозрил и попросил ЦРУ расследовать дело. — Я помолчал, потом добавил…

— Хорошо, что деньги у нас. Если надо — завтра мы можем быть на другом конце света.

Прибыв в отель, мы сразу же пошли в мой номер и позвонили Борису в Цюрих. В трубке вибрировал знакомый голос:

— Мон шер, все у меня в сумке! Все было так просто! Показываешь паспорт, оставляешь образец подписи — и все формальности!

С трудом остановив поток восторгов, я рассказал Борису о случившемся.

— Я думаю, ты излишне драматизируешь ситуацию, мон шер.

— Хотелось бы и мне так думать, — сказал я с горечью и повесил трубку. Я спустился вниз, к владельцу отеля.

— Произошли изменения в наших планах, и мы собираемся сегодня ночью уехать в Париж, — сказал я ему. — Если кто-то будет нас спрашивать, сообщите, что нас можно найти в Париже через Америкэн Экспресс. Да, кстати, кто этот человек, что приехал позавчера, такой бледный?

— Это американец. Месье Фром. Он разве не ваш знакомый?

— Да нет. А почему вы так думаете?

— Он все расспрашивал меня о вас, сразу по приезде. И я назвал ваши фамилии. Он был очень настойчив. — Потом он улыбнулся и подмигнул мне хитро: — Я думаю, что он очень интересуется вашей дамой.