Страница:
Зенон откинулся на подушки, тяжело дыша. Становилось так жарко, что даже в мраморной беседке, расположенной в тени раскидистых крон оливковых деревьев, нельзя было спастись от духоты.
– Феофилакт сообщает, что ты приобрел свою Светораду, когда та уже была с сыном, и что в Глебе столько же крови Малеилов, сколько родниковой воды в Понте Эвксинском.
– Ну допустим, некоторые родники бьют из скал и под побережьем, – начал вяло оправдываться Ипатий, но замолчал под взглядом брата. Тот, казалось, видел его насквозь. Ипатий не смел ему лгать. И тогда он стал говорить, что его сын от Хионии, Варда, всегда грубо и пренебрежительно вел себя с ним, а когда Ипатий привез Светораду, то он и вовсе попросту нахамил ему, обозвав старым развратником. Последняя их встреча вышла такой скандальной, что теперь Ипатий готов оставить все свое состояние и недвижимость сыну Светорады, а не жестокосердному, непочтительному Варде, который только и делает, что выказывает свое презрение и расстраивает родителя. В то же время Глеб всегда приветлив, ласков и искренне любит Ипатия, как отца родного.
Все это Ипатий говорил, не глядя на брата, пока тот не положил свою горячую влажную ладонь на его запястье.
– Успокойся. И послушай, что я скажу. Ты можешь сколько угодно говорить о своей любви к сыну Светорады, но тебе не изменить того, что есть: он чужой тебе по крови. А Варда – твой сын и мой племянник. И так уж вышло, что я, не имеющий потомства, хочу, чтобы он унаследовал и твое, и мое состояние, чтобы именно он стал продолжателем нашего рода. Зов крови превыше всего. А Варда не так уж плох, сколько бы ты на него ни гневался.
– Он зол на меня за Хионию, – не поднимая глаз, произнес Ипатий.
– Да, Варда рос с ней, и для нее он хороший сын. Он чтит ее род и даже называет себя Вардой Солунским, в честь города Фессалоники, откуда родом ее семья. Варда, как и многие, считает Хионию святой женщиной, а ее проказу – всего лишь испытанием Господним. Варда, между прочим, уверен, что ты предал его мать ради язычницы– девки. Но ведь ты слышал и ранее такие разговоры о себе, не так ли? Однако подумай о самом Варде. Он ушел из дома совсем мальчишкой, чтобы стать воином пограничных войск, и дослужился до высокого чина. А когда арабские пираты напали и разграбили Фессалоники, Варда проявил себя как герой и получил даже пост помощника градоначальника по обороне. Теперь он уже хартуларий[20] гарнизона в городе Ираклия.[21] Кстати, прибывший в этот город на смотр войск брат и соправитель нашего императора кесарь Александр особо отметил его. Так что Варда вот– вот станет командиром веститоров.[22]
Говоря все это, Зенон не мог не заметить, что глаза Ипатия заблестели при упоминании об успехах его родного сына. Но он все– таки сдержался. Сказал только:
– Хартуларий в Ираклии Понтийской? Хм. Как близко от нас. А мне не доложили, что кесарь Александр тут. И вообще, видит Бог, я удивлен, что брат нашего императора Александр решился наконец– то заняться делами, а не проводит время в праздном безделье.
– Ты не должен так отзываться о соправителе нашего божественного базилевса.
Но Ипатий лишь сказал, что если бы он раньше знал о пребывании Александра в феме Оптиматы, то непременно послал бы ему вестового с приглашением на пир в Оливий. А с кесарем, возможно, решился бы позвать и Варду. Хотя и тогда его мало порадовало бы, если бы Варда ответил на приглашение.
После этих слов Ипатий поднялся и пошел в сторону дома, откуда уже доносился голос Светорады. Надо же, за всеми этими разговорами он пропустил, когда она вернулась. А у них ведь в Оливии сегодня большой пир, на который приглашено немало гостей. Даже сановный Евстафий Агир, проэдр синклита,[23] прибудет с супругой, а уж если сам глава сената проводит лето в провинции, то Ипатию необязательно бросать все дела тут, чтобы пасть перед троном императора.
О своем же сыне Варде Ипатий предпочел не думать. Это было больно… Ипатию же хотелось думать о приятном.
Двойное окно с полукруглым верхом было изящно разделено посередине витой колонной. Причем весь проем богато оплетали гирлянды вьющихся растений, даря сумрак и прохладу в знойный день, затеняя покой, отчего свет в помещении отдавал зеленью, словно вода в бассейне с рыбками. Да и вообще все в этой комнате было зеленоватым: отделанные мрамором стены, пушистый ковер на полу, придвинутая к стене пышно убранная кровать с ниспадающими складками легкого, как газ, балдахина.
Таким же зеленоватым, словно покрытым мхом, было и круглое мягкое сиденье без спинки, на котором перед зеркалом сидела княжна Светорада. Вокруг суетились служанки: одна подавала душистые притирания, другая укладывала заплетенные в косы волосы в изящную прическу, третья расставляла перед княжной шкатулки с драгоценными украшениями, пытливо глядя на хозяйку, дабы подать то, что та выберет. Однако взгляд Светорады был отрешенным. То, что случилось с ней этим утром, все еще не шло из головы, вызывая потаенное волнение и трепет. Подумать только… Как это было безрассудно… и как прекрасно!
– Вы прикажете выбрать янтарь? – спросила, стараясь расшевелить непривычно задумчивую госпожу, наставница Дорофея. – К зеленому шелку он очень подойдет. И он ныне в такой цене! Даже не верится, что это всего– навсего застывшая смола, как уверяет благородный Ипатий. Но как великолепно! И так идет к вашим глазам, милая Ксантия!
Светорада машинально взяла свои длинные серьги из янтаря, быстро скользнув взглядом по лицу Дорофеи. Эта матрона вечно сует свой длинный нос куда не следует. Правда, ее положение при Светораде двусмысленно: как дальняя родственница Ипатия, которую он приблизил, когда ему понадобилось место ее старого дома в Константинополе для строительства собственного особняка, Дорофея получила право чувствовать себя полноправным членом семьи, но роль наставницы низводила ее до уровня зависящей от госпожи служанки. В голове княжны мелькнула мысль, что Дорофея не преминет сообщить Ипатию о случившемся, если, конечно, ей что– то известно. Вон как она пеняла Светораде за то, что та задержалась на море и не явилась на утреннее богослужение в церковь. И все же, если бы Дорофея видела хозяйку с молодым мужчиной на берегу, это бы повергло ее в такой шок, что она не лебезила бы сейчас. Другое дело – Силантий, верный Сила. Этот так лукаво поглядывал на Светораду, что было похоже, будто его тешили какие– то потаенные думы. Но он не выдаст. Древлянин по происхождению,[24] некогда ставший добычей ловцов людей на Днепре, он прибыл в Константинополь в оковах. Наверняка Силу с его мощью и угрюмым взглядом ждали рудники, если бы как раз тогда Светораде не понадобился раб– охранник. Признав в этом пленнике русича, она решила купить его. Ибо здесь, в такой дали от Руси, уже не имело значения, к какому из присоединенных князем Олегом племен принадлежит славянин, – тут они все были земляками.
– Вас что– то волнует, прекрасная Ксантия? – не отставала от непривычно притихшей княжны Дорофея. Она смотрела на Светораду немного искоса, отчего ее худое лицо с длинным носом на фоне пляшущих зеленоватых теней казалось особенно неприглядным.
Светорада вздохнула и приняла из рук одной из служанок позолоченную диадему, богато украшенную крупными светло– золотистыми каплями янтаря – как раз под цвет ее глаз. Служанки стали шумно восхищаться, называя хозяйку янтарной красавицей. Она сама невольно улыбнулась. Да, пусть, как утверждает Ипатий, янтарь – древняя смола, но в далекой от северных морей Византии он стоил неимоверно дорого и был как никогда в моде. Этот янтарный гарнитур Ипатий приобрел для нее еще в Херсонесе, здесь же, в Византии, он считался удивительной роскошью.
Светорада оглядела себя в полированном металле большого овального зеркала. Для сегодняшнего пира она надела бледно– зеленую столу[25] из легкого шелка, струившегося прямыми складками от горла до самого пола. Этот дивный византийский шелк был тонко расшит замысловатыми золотистыми узорами, повторяющими рисунок пальмовых листьев. По подолу и на обшлагах рукавов рисунок становился более плотным, богато мерцал, утяжеляя почти невесомый шелк. Ее плечи по обычаю были укрыты украшенным янтарем оплечьем из более плотной зеленой ткани, а длинные янтарные серьги почти ложились на него. Ну и диадема, удерживающая прическу, которую Светорада по обычаю замужних женщин должна была скрывать, однако, зная, как ее красят солнечно– золотистые волнистые волосы, она сейчас просто прикрыла их легкой сеткой с более тяжелыми золотыми шариками по краю. Такая роскошь… У самой Светорады захватило дух, когда она вновь бросила взгляд в зеркало. И не поверишь, что некогда она прошла через скитания и горе, познала неволю и тяжкий труд. Двадцать пять лет! А поглядеть – так ее красота только расцвела за эти годы в Византии, проведенные в покое, богатстве и неге. Личико Светорады осталось гладким и нежным, губы почти по– детски пунцовыми, черты лица совершенны, глаза блестят, а тело все такое же стройное – с прямой спиной и высокой грудью, с легкими длинными ногами. Правда, она, следуя здешней моде, скрывает свою фигуру под богатыми одеждами византийского кроя. Но тут уж так принято: тело, человеческая плоть – греховны и не должны привлекать внимания. Все дело в лице, в глазах, которые отражают душу. Однако для византийских женщин принято даже глаза держать опущенными долу, тем самым демонстрируя скромность и смирение. Но вот к этому Светорада уж никак не могла привыкнуть, ее манера вести себя с княжеским достоинством и всякому смело смотреть в глаза вызывала у ромеев оторопь… и восхищение. Ибо Светорада умела понравиться как манерами, так и умением расположить к себе – то ли неожиданно игривым взглядом, то ли приветливым вниманием.
И когда в ее комнату вошел Ипатий, чтобы проверить, готова ли жена к выходу, она встретила его ясной улыбкой и теплом своих янтарных переливающихся глаз. Может, была даже подчеркнуто приветлива и мила с ним, ибо в глубине души чувствовала вину. Ведь изменила же ему, такому верному, заботливому, влюбленному… Почитай мужу, что бы там ни думали византийцы об их долгом сожительстве. На Руси за измену мужу женщину могли забить до смерти камнями – если, конечно, знали об этом наверняка. Ипатий не должен заподозрить ничего такого. Пусть Светорада и поддалась страстному порыву, бросившему ее в объятия красивого незнакомца, пусть нежность и страсть сделали ее сегодня раскованной и бесстыдной наядой, но это ее тайна, она не признается в ней. Ибо это причинит Ипатию боль.
В честь приема гостей в Оливии Ипатий тоже принарядился. На нем была далматика сочного лилового цвета, оплечье мерцало драгоценными украшениями, а на переброшенной через плечо хламиде[26] из нежно– голубой парчи переливались вытканные серебристыми нитями лики святых. На поднявшуюся ему навстречу княжну он посмотрел с веселым восхищением, взял ее руки в свои.
– Янтарная!
В его голосе звучало гордое воодушевление, она же стала торопливо сообщать, что уже была в кухне, проверила, все ли было сделано, как она велела. Светорада умела прекрасно готовить, давала точные и подробные указания кухаркам, причем ее фантазия и умение сделать из обычного застолья некое представление создали ей славу непревзойденной хозяйки. А сегодня она велела приготовить не просто любимые в Византии яства, но и блюда иных народов, в среде которых ей пришлось побывать. Конечно, византийцы почитали мир вне Византии варварским, но если блюдо было умело приготовлено и подано, никто не откажется его попробовать. Однако главным украшением стола сегодня будет сваренный особым способом суп, который Светорада сама придумала, сама следила за его приготовлением, сама давала указания. Это было для нее своего рода творчеством, и она оживилась, подумав о том, какое впечатление на гостей произведет ее новая задумка.
Ипатий расцеловал ее в обе щеки:
– Я верю в твое мастерство изумительной хозяйки, моя княжна. Одно меня угнетает: из– за предписаний лекаря я мало что смогу попробовать из твоих яств. Но от твоего великолепного супа меня даже строгий патриарх не заставил бы отказаться.
Он почти по– отечески поцеловал ее в лоб под очельем янтарной диадемы. Прикрыл глаза, вдыхая ее запах, но когда она мягко отстранилась, едва смог сдержать вздох. Будь это богобоязненная ромейская женщина, он бы принял ее сдержанность за целомудрие. Однако Светорада была пылкой и смелой в любви, и он с горечью осознавал, что в последнее время она отдаляется от него. Или он от нее. Эх, годы, годы…
И тем не менее, когда Ипатий под руку со Светорадой вышел на крыльцо виллы Оливий, они смотрелись настоящей супружеской парой, богатой и уважаемой.
Ипатий стоял под мраморными колоннами портика, Светорада – чуть в стороне. За розовыми колоннами в атриуме[27] приятно звенели струи фонтана. Они высоко вырывались из пасти глазастого бронзового дельфина, позеленевшего от влаги, и радужно рассыпались мельчайшими брызгами в воздухе, перед тем как упасть в круглый бассейн. Свежесть, исходящая от фонтана, несколько умеряла жару. И все же прибывавшие на званый пир гости, по ромейской моде разодетые в тяжелые одежды, богато тканные золотом, спешили скорее оказаться в тени колоннады, дабы скрыться от палящих даже в эту закатную пору лучей солнца.
Когда к крыльцу подкатила запряженная сильными гнедыми лошадьми коляска проэдра Евстафия Агира, Ипатий лично помог ему сойти на землю, низко склонился.
– Слава Иисусу Христу!
– Во веки веков!
Они смотрели друг на друга с явной симпатией.
– Ну и жара, – вздохнул, поправляя складки парчовой хламиды, Агир.
Его серые прищуренные глаза лучились весельем, взгляд казался живым и молодым, хотя ему было уже за сорок. Свою черную бороду Агир коротко подстригал; его обветренное, но породистое, покрытое здоровым загаром лицо с орлиным носом, темными выразительными глазами и тонкогубым насмешливым ртом казалось весьма значительным. Взяв Ипатия под руку, он стал подниматься к колоннам портика виллы; следом за ним шла его маленькая неказистая жена Анимаиса в алом, жестко накрахмаленном головном покрывале. Светорада, раскланявшись с Агиром (он ей нравился, и она не смущалась под его откровенно восхищенными взглядами), подала руку его супруге. Признаться, эту Анимаису она едва переносила, так как от той веяло неискренностью и завистью. Когда– то хорошенькая, с возрастом она словно ссохлась от постоянных постов, а может, и от дурного нрава, отчего ее узкое лицо стало похоже на мордочку крысы – коричневато– смуглое, с остреньким носиком и постоянно бегающими темными глазками.
– О, как я погляжу, у вас новая роспись на стенах, – сказала супруга проэдра, окидывая взглядом стены триклиния,[28] куда Светорада провела ее, чтобы угостить фруктовым напитком со льдом. – И надо же, ни одной божественной темы, все мирское. – Анимаиса осуждающе поджала губы.
Светорада тоже посмотрела на стенную роспись, где были изображены сцены сельской жизни: крестьяне, подрезающие лозы или идущие за плугом, пляшущие в хороводе поселянки, рыбаки, тянущие невод, а на главной стене – охотники, преследующие оленя.
– Это была моя идея, – спокойно заметила она гостье. – Вы ведь в курсе, милая Анимаиса, что я не так давно вошла в лоно Церкви. И чего же вы хотите от столь мало знающей новообращенной, как я?
Княжна говорила вполне миролюбиво, но в ее голосе прозвучали такие непреклонные нотки, что надменная Анимаиса невольно прикусила язычок и с опаской покосилась на отходившую от нее княжну.
Над купами миртов и лавров гасло вечернее небо, но духота, похоже, не собиралась спадать. Светорада решила проверить, как идет подготовка к пиру. Столы в триклинии были поставлены в виде подковы. Рабы в малиновых туниках с черной каймой суетились вокруг них, расставляя стеклянные чаши и подливая благовонное масло в высокие бронзовые светильники. Светорада увидела брата Ипатия Зенона, который с видом знатока следил за каждым устанавливаемым на стол блюдом.
– Надеюсь, вы останетесь довольны, – лукаво улыбнулась ему Светорада.
Зенон ответил что– то неопределенное. С сожительницей брата он был любезен ровно настолько, насколько это вообще мог выказать человек его положения, обладающий чувством собственного достоинства. Однако Светорада знала, как Зенон любил и ценил Ипатия, сколько сделал как для его возвышения, так и для того, чтобы помочь ему с разводом. Безуспешно, впрочем. Светорада подумала, что пока они тут, в провинции Оптиматы, она почти не ощущает неполноценности их с Ипатием брака: к ней относятся любезно, почитают ее мужа, и даже священники из Пантелеймоновского монастыря не слишком строго смотрят, когда патрикий приезжает с новообращенной в христианство Светорадой на службу в их церковь. Другое дело в Константинополе, где положение княжны более чем щекотливое. Возможно, в этом была одна из причин, отчего молодая славянка решила принять веру Христову, к которой уже стала привыкать.
Светорада вернулась на лестницу у портика, где Ипатий по– прежнему выполнял роль радушного хозяина. Каждому из вновь прибывших гостей он говорил несколько приятных слов: у одного справлялся о здоровье супруги, другому выражал радость по поводу встречи, третьего дружески обнимал и провожал в атриум, где гости беседовали, сидя у фонтана на удобных скамьях под увитыми вьющимися розами колоннами. Светорада увидела, как Ипатий дружески обнял крепкого мужчину военной выправки. Ипатий заранее предупредил, что на пир прибудет некий Прокл Пакиан, херсонит, некогда служивший под начальством Ипатия в далекой Таврике. Светорада должна его помнить, уверял Ипатий, однако княжна так и не поняла, кем был в Херсонесе этот рыжеватый, уже поседевший воин. Тогда, пять лет назад, в ее судьбе проходили столь стремительные перемены, что новые люди казались какими– то неясными бликами и никто особо не остался в памяти. Тем не менее при встрече с херсонитом Проклом она учтиво раскланялась.
Вообще– то, хозяйке на званом ужине полагалось развлекать только женщин. По местным традициям они даже на пирах держались в стороне от мужчин, а в триклинии стол для них ставился отдельно, на небольшом боковом возвышении у стены. Однако этих строгих правил, особенно если среди приглашенных не было духовных лиц (а на званом пиру Ипатия Малеила таковых как раз и не наблюдалось), да еще в той непринужденной обстановке, какую создал в Оливии Ипатий, не очень– то придерживались. И Светорада видела, как гости порой подходят к женщинам, мило переговариваются, поэтому даже не удивилась, заметив, как сам проэдр прошел под колонны портика к прибывшей на пир хозяйке соседнего поместья, госпоже Прокопии. Он взял ее под руку, а она только смеялась, слушая комплименты улыбающегося Агира.
Светорада тоже была рада приезду этой женщины. Прокопия, которая олицетворяла собой ту счастливую судьбу, о которой мечтали женщины на Руси, наслышанные о чудесах далеких ромейских краев, ей нравилась. Тем более что Прокопия – Капа, как звали ее некогда в Чернигове, – была дочерью русского купца, которой посчастливилось во время приезда с отцом в Константинополь пленить состоятельного византийца. Она осталась тут, давно приняла христианство, сменив имя и родив мужу дочь. Правда, вскоре Прокопия овдовела, что, однако, не мешало ей оставаться хозяйкой обширного поместья с прилегающими к нему виноградниками и пашнями.
Сейчас эта женщина весело болтала с Агиром:
– Вы всегда говорите такие нескромные речи, проэдр, словно хотите смутить столь порядочную и богобоязненную женщину, как я. Но не выйдет. И да будет вам известно, что я не из стыдливых, хотя оценить остроту вполне могу.
Агир смотрел на эту живую пухленькую женщину с высоты своего немалого роста и, улыбаясь, подкручивал ус. Ну прямо лукавый молодец на празднике Купалы[29] в предвкушении ласковых игрищ. Этому солидному ромею нравилась Прокопия, и он почти не обращал внимания на ее юную дочь Грациану, тихо шедшую позади них. И хотя хорошенькая Грациана, старавшаяся держаться в сторонке, была неплохо сложена, насколько об этом можно было судить по ее почти монашеского кроя одеянию, она всегда вела себя так тихо и скромно, что веселая хохотушка мать явно ее затмевала. А в глазах солидного Агира уж точно.
Светорада невольно усмехнулась, глядя на них, а потом украдкой посмотрела туда, где среди собравшихся женщин звучал пронзительный голос супруги проэдра, что– то цитировавшей из популярных стихов поэтессы Кассии.[30] Анимаиса любила быть в центре внимания и, увлеченная собой, не замечала, как ее муж обхаживает веселую вдовушку из соседнего поместья. И только когда гости отправились в триклиний, Агир был вынужден оставить Прокопию и проводить к женскому столу свою Анимаису.
Когда гости расположились в триклинии, Светорада заняла место в центре женского стола. Не очень довольная тем, что ей придется соседствовать с Анимаисой, она куда больше внимания уделяла севшей по другую сторону от нее Прокопии. Та просто умилилась, узнав в одном из поданных к столу блюд славянскую окрошку. Причем по жаре это холодное блюдо с мелко нарубленными овощами и зеленью, приправленными жирной сметаной и кисловатой сывороткой, так хорошо было принято ромеями, что большой котел, из которого слуги разливали окрошку по мискам, быстро опустел. Потом гости с интересом накалывали на вилки[31] пельмени, рецепт которых Светорада вызнала, когда жила у мерян,[32] пробовали маленькими ложечками черную зернистую икру, привезенную из Хазарии, отведали и булгарский кебаб.[33] Гостей насмешил вид вареников с абрикосами, но и с ними они управились с завидной скоростью. Тех же, кто отдавал предпочтение византийской кухне, Светорада попотчевала любимым тут густым пюре из трески, нарезанным пластами твердым валашским сыром, фаршированными зеленью яйцами под соусом, мясными пирогами, начиненными пряностями, маринованными оливками и всевозможными салатами. Подавались и вина – легкие светлые и густые, терпкие темные, а также сладкие красные, которые надо было пить, сильно разбавляя водой, – настолько они были крепкими.
Первый тост за столом был традиционно произнесен за ныне царствующего императора Льва Мудрого, представителя Македонской династии. Второй тоже традиционен – за главу Церкви патриарха Николая Мистика. Поскольку эти два имени прозвучали почти одновременно, люди сразу стали говорить о противостоянии, какое наметилось между отцом Церкви и правителем державы. Опять же дело было в желании Льва вступить в новый брак с Зоей Карбонопсиной – угольноокой или огненноокой, судя по ее имени. Многие говорили, что, хотя красавица Зоя происходит из достойной семьи и уже родила Льву сына, судьба распорядилась так, что ей, видимо, не стать императрицей. Четвертый брак, как– никак… Нет, благочестивый Николай абсолютно прав, что столь строго стоит на своем.
– Именно поэтому Лев и обратился в Рим, к Папе, чтобы его дело рассматривали на Вселенском соборе, – заметил Зенон, изящно отправляя в рот крупную оливку. Он был в курсе событий при дворе и мог сообщить провинциалам последние новости.
Пирующие тут же стали обсуждать известие. Большинство из них были недовольны. Несмотря на то что Папа Римский был главным из пяти иерархов Церкви,[34] византийцы, считавшие себя истинными христианами, возмущались желанием императора решить вопрос не с церковным главой богатого Константинополя, а через посредство Папы из далекого Рима. И они так расшумелись в спорах, что Светорада, сидевшая с отсутствующим видом, вся еще в грезах утреннего свидания, невольно очнулась и прислушалась к разговорам. По сути она даже сочувствовала желанию Льва жениться на матери своего сына и недоумевала, отчего христианская Церковь (самая милосердная и мудрая, как уверяли ее приверженцы) чинит препоны в простом желании базилевса сочетаться браком со своей избранницей. Вот на Руси мужчина мог иметь нескольких жен, но законной считалась только мать его детей, а эти хитромудрствующие ромеи все сомневаются, спорят, шумят о безнравственности государя, который хочет жениться на любимой женщине, хотя она четвертая в ряду его избранниц. Но ведь дети, каких рожали ему иные, уже умерли, а наследник так и слывет бастардом из– за того, что по церковным канонам четвертый брак не может быть признан действительным. Некоторые стали уверять, что человек вообще должен жениться только раз, а все остальное время блюсти целомудрие.
– Феофилакт сообщает, что ты приобрел свою Светораду, когда та уже была с сыном, и что в Глебе столько же крови Малеилов, сколько родниковой воды в Понте Эвксинском.
– Ну допустим, некоторые родники бьют из скал и под побережьем, – начал вяло оправдываться Ипатий, но замолчал под взглядом брата. Тот, казалось, видел его насквозь. Ипатий не смел ему лгать. И тогда он стал говорить, что его сын от Хионии, Варда, всегда грубо и пренебрежительно вел себя с ним, а когда Ипатий привез Светораду, то он и вовсе попросту нахамил ему, обозвав старым развратником. Последняя их встреча вышла такой скандальной, что теперь Ипатий готов оставить все свое состояние и недвижимость сыну Светорады, а не жестокосердному, непочтительному Варде, который только и делает, что выказывает свое презрение и расстраивает родителя. В то же время Глеб всегда приветлив, ласков и искренне любит Ипатия, как отца родного.
Все это Ипатий говорил, не глядя на брата, пока тот не положил свою горячую влажную ладонь на его запястье.
– Успокойся. И послушай, что я скажу. Ты можешь сколько угодно говорить о своей любви к сыну Светорады, но тебе не изменить того, что есть: он чужой тебе по крови. А Варда – твой сын и мой племянник. И так уж вышло, что я, не имеющий потомства, хочу, чтобы он унаследовал и твое, и мое состояние, чтобы именно он стал продолжателем нашего рода. Зов крови превыше всего. А Варда не так уж плох, сколько бы ты на него ни гневался.
– Он зол на меня за Хионию, – не поднимая глаз, произнес Ипатий.
– Да, Варда рос с ней, и для нее он хороший сын. Он чтит ее род и даже называет себя Вардой Солунским, в честь города Фессалоники, откуда родом ее семья. Варда, как и многие, считает Хионию святой женщиной, а ее проказу – всего лишь испытанием Господним. Варда, между прочим, уверен, что ты предал его мать ради язычницы– девки. Но ведь ты слышал и ранее такие разговоры о себе, не так ли? Однако подумай о самом Варде. Он ушел из дома совсем мальчишкой, чтобы стать воином пограничных войск, и дослужился до высокого чина. А когда арабские пираты напали и разграбили Фессалоники, Варда проявил себя как герой и получил даже пост помощника градоначальника по обороне. Теперь он уже хартуларий[20] гарнизона в городе Ираклия.[21] Кстати, прибывший в этот город на смотр войск брат и соправитель нашего императора кесарь Александр особо отметил его. Так что Варда вот– вот станет командиром веститоров.[22]
Говоря все это, Зенон не мог не заметить, что глаза Ипатия заблестели при упоминании об успехах его родного сына. Но он все– таки сдержался. Сказал только:
– Хартуларий в Ираклии Понтийской? Хм. Как близко от нас. А мне не доложили, что кесарь Александр тут. И вообще, видит Бог, я удивлен, что брат нашего императора Александр решился наконец– то заняться делами, а не проводит время в праздном безделье.
– Ты не должен так отзываться о соправителе нашего божественного базилевса.
Но Ипатий лишь сказал, что если бы он раньше знал о пребывании Александра в феме Оптиматы, то непременно послал бы ему вестового с приглашением на пир в Оливий. А с кесарем, возможно, решился бы позвать и Варду. Хотя и тогда его мало порадовало бы, если бы Варда ответил на приглашение.
После этих слов Ипатий поднялся и пошел в сторону дома, откуда уже доносился голос Светорады. Надо же, за всеми этими разговорами он пропустил, когда она вернулась. А у них ведь в Оливии сегодня большой пир, на который приглашено немало гостей. Даже сановный Евстафий Агир, проэдр синклита,[23] прибудет с супругой, а уж если сам глава сената проводит лето в провинции, то Ипатию необязательно бросать все дела тут, чтобы пасть перед троном императора.
О своем же сыне Варде Ипатий предпочел не думать. Это было больно… Ипатию же хотелось думать о приятном.
Двойное окно с полукруглым верхом было изящно разделено посередине витой колонной. Причем весь проем богато оплетали гирлянды вьющихся растений, даря сумрак и прохладу в знойный день, затеняя покой, отчего свет в помещении отдавал зеленью, словно вода в бассейне с рыбками. Да и вообще все в этой комнате было зеленоватым: отделанные мрамором стены, пушистый ковер на полу, придвинутая к стене пышно убранная кровать с ниспадающими складками легкого, как газ, балдахина.
Таким же зеленоватым, словно покрытым мхом, было и круглое мягкое сиденье без спинки, на котором перед зеркалом сидела княжна Светорада. Вокруг суетились служанки: одна подавала душистые притирания, другая укладывала заплетенные в косы волосы в изящную прическу, третья расставляла перед княжной шкатулки с драгоценными украшениями, пытливо глядя на хозяйку, дабы подать то, что та выберет. Однако взгляд Светорады был отрешенным. То, что случилось с ней этим утром, все еще не шло из головы, вызывая потаенное волнение и трепет. Подумать только… Как это было безрассудно… и как прекрасно!
– Вы прикажете выбрать янтарь? – спросила, стараясь расшевелить непривычно задумчивую госпожу, наставница Дорофея. – К зеленому шелку он очень подойдет. И он ныне в такой цене! Даже не верится, что это всего– навсего застывшая смола, как уверяет благородный Ипатий. Но как великолепно! И так идет к вашим глазам, милая Ксантия!
Светорада машинально взяла свои длинные серьги из янтаря, быстро скользнув взглядом по лицу Дорофеи. Эта матрона вечно сует свой длинный нос куда не следует. Правда, ее положение при Светораде двусмысленно: как дальняя родственница Ипатия, которую он приблизил, когда ему понадобилось место ее старого дома в Константинополе для строительства собственного особняка, Дорофея получила право чувствовать себя полноправным членом семьи, но роль наставницы низводила ее до уровня зависящей от госпожи служанки. В голове княжны мелькнула мысль, что Дорофея не преминет сообщить Ипатию о случившемся, если, конечно, ей что– то известно. Вон как она пеняла Светораде за то, что та задержалась на море и не явилась на утреннее богослужение в церковь. И все же, если бы Дорофея видела хозяйку с молодым мужчиной на берегу, это бы повергло ее в такой шок, что она не лебезила бы сейчас. Другое дело – Силантий, верный Сила. Этот так лукаво поглядывал на Светораду, что было похоже, будто его тешили какие– то потаенные думы. Но он не выдаст. Древлянин по происхождению,[24] некогда ставший добычей ловцов людей на Днепре, он прибыл в Константинополь в оковах. Наверняка Силу с его мощью и угрюмым взглядом ждали рудники, если бы как раз тогда Светораде не понадобился раб– охранник. Признав в этом пленнике русича, она решила купить его. Ибо здесь, в такой дали от Руси, уже не имело значения, к какому из присоединенных князем Олегом племен принадлежит славянин, – тут они все были земляками.
– Вас что– то волнует, прекрасная Ксантия? – не отставала от непривычно притихшей княжны Дорофея. Она смотрела на Светораду немного искоса, отчего ее худое лицо с длинным носом на фоне пляшущих зеленоватых теней казалось особенно неприглядным.
Светорада вздохнула и приняла из рук одной из служанок позолоченную диадему, богато украшенную крупными светло– золотистыми каплями янтаря – как раз под цвет ее глаз. Служанки стали шумно восхищаться, называя хозяйку янтарной красавицей. Она сама невольно улыбнулась. Да, пусть, как утверждает Ипатий, янтарь – древняя смола, но в далекой от северных морей Византии он стоил неимоверно дорого и был как никогда в моде. Этот янтарный гарнитур Ипатий приобрел для нее еще в Херсонесе, здесь же, в Византии, он считался удивительной роскошью.
Светорада оглядела себя в полированном металле большого овального зеркала. Для сегодняшнего пира она надела бледно– зеленую столу[25] из легкого шелка, струившегося прямыми складками от горла до самого пола. Этот дивный византийский шелк был тонко расшит замысловатыми золотистыми узорами, повторяющими рисунок пальмовых листьев. По подолу и на обшлагах рукавов рисунок становился более плотным, богато мерцал, утяжеляя почти невесомый шелк. Ее плечи по обычаю были укрыты украшенным янтарем оплечьем из более плотной зеленой ткани, а длинные янтарные серьги почти ложились на него. Ну и диадема, удерживающая прическу, которую Светорада по обычаю замужних женщин должна была скрывать, однако, зная, как ее красят солнечно– золотистые волнистые волосы, она сейчас просто прикрыла их легкой сеткой с более тяжелыми золотыми шариками по краю. Такая роскошь… У самой Светорады захватило дух, когда она вновь бросила взгляд в зеркало. И не поверишь, что некогда она прошла через скитания и горе, познала неволю и тяжкий труд. Двадцать пять лет! А поглядеть – так ее красота только расцвела за эти годы в Византии, проведенные в покое, богатстве и неге. Личико Светорады осталось гладким и нежным, губы почти по– детски пунцовыми, черты лица совершенны, глаза блестят, а тело все такое же стройное – с прямой спиной и высокой грудью, с легкими длинными ногами. Правда, она, следуя здешней моде, скрывает свою фигуру под богатыми одеждами византийского кроя. Но тут уж так принято: тело, человеческая плоть – греховны и не должны привлекать внимания. Все дело в лице, в глазах, которые отражают душу. Однако для византийских женщин принято даже глаза держать опущенными долу, тем самым демонстрируя скромность и смирение. Но вот к этому Светорада уж никак не могла привыкнуть, ее манера вести себя с княжеским достоинством и всякому смело смотреть в глаза вызывала у ромеев оторопь… и восхищение. Ибо Светорада умела понравиться как манерами, так и умением расположить к себе – то ли неожиданно игривым взглядом, то ли приветливым вниманием.
И когда в ее комнату вошел Ипатий, чтобы проверить, готова ли жена к выходу, она встретила его ясной улыбкой и теплом своих янтарных переливающихся глаз. Может, была даже подчеркнуто приветлива и мила с ним, ибо в глубине души чувствовала вину. Ведь изменила же ему, такому верному, заботливому, влюбленному… Почитай мужу, что бы там ни думали византийцы об их долгом сожительстве. На Руси за измену мужу женщину могли забить до смерти камнями – если, конечно, знали об этом наверняка. Ипатий не должен заподозрить ничего такого. Пусть Светорада и поддалась страстному порыву, бросившему ее в объятия красивого незнакомца, пусть нежность и страсть сделали ее сегодня раскованной и бесстыдной наядой, но это ее тайна, она не признается в ней. Ибо это причинит Ипатию боль.
В честь приема гостей в Оливии Ипатий тоже принарядился. На нем была далматика сочного лилового цвета, оплечье мерцало драгоценными украшениями, а на переброшенной через плечо хламиде[26] из нежно– голубой парчи переливались вытканные серебристыми нитями лики святых. На поднявшуюся ему навстречу княжну он посмотрел с веселым восхищением, взял ее руки в свои.
– Янтарная!
В его голосе звучало гордое воодушевление, она же стала торопливо сообщать, что уже была в кухне, проверила, все ли было сделано, как она велела. Светорада умела прекрасно готовить, давала точные и подробные указания кухаркам, причем ее фантазия и умение сделать из обычного застолья некое представление создали ей славу непревзойденной хозяйки. А сегодня она велела приготовить не просто любимые в Византии яства, но и блюда иных народов, в среде которых ей пришлось побывать. Конечно, византийцы почитали мир вне Византии варварским, но если блюдо было умело приготовлено и подано, никто не откажется его попробовать. Однако главным украшением стола сегодня будет сваренный особым способом суп, который Светорада сама придумала, сама следила за его приготовлением, сама давала указания. Это было для нее своего рода творчеством, и она оживилась, подумав о том, какое впечатление на гостей произведет ее новая задумка.
Ипатий расцеловал ее в обе щеки:
– Я верю в твое мастерство изумительной хозяйки, моя княжна. Одно меня угнетает: из– за предписаний лекаря я мало что смогу попробовать из твоих яств. Но от твоего великолепного супа меня даже строгий патриарх не заставил бы отказаться.
Он почти по– отечески поцеловал ее в лоб под очельем янтарной диадемы. Прикрыл глаза, вдыхая ее запах, но когда она мягко отстранилась, едва смог сдержать вздох. Будь это богобоязненная ромейская женщина, он бы принял ее сдержанность за целомудрие. Однако Светорада была пылкой и смелой в любви, и он с горечью осознавал, что в последнее время она отдаляется от него. Или он от нее. Эх, годы, годы…
И тем не менее, когда Ипатий под руку со Светорадой вышел на крыльцо виллы Оливий, они смотрелись настоящей супружеской парой, богатой и уважаемой.
Ипатий стоял под мраморными колоннами портика, Светорада – чуть в стороне. За розовыми колоннами в атриуме[27] приятно звенели струи фонтана. Они высоко вырывались из пасти глазастого бронзового дельфина, позеленевшего от влаги, и радужно рассыпались мельчайшими брызгами в воздухе, перед тем как упасть в круглый бассейн. Свежесть, исходящая от фонтана, несколько умеряла жару. И все же прибывавшие на званый пир гости, по ромейской моде разодетые в тяжелые одежды, богато тканные золотом, спешили скорее оказаться в тени колоннады, дабы скрыться от палящих даже в эту закатную пору лучей солнца.
Когда к крыльцу подкатила запряженная сильными гнедыми лошадьми коляска проэдра Евстафия Агира, Ипатий лично помог ему сойти на землю, низко склонился.
– Слава Иисусу Христу!
– Во веки веков!
Они смотрели друг на друга с явной симпатией.
– Ну и жара, – вздохнул, поправляя складки парчовой хламиды, Агир.
Его серые прищуренные глаза лучились весельем, взгляд казался живым и молодым, хотя ему было уже за сорок. Свою черную бороду Агир коротко подстригал; его обветренное, но породистое, покрытое здоровым загаром лицо с орлиным носом, темными выразительными глазами и тонкогубым насмешливым ртом казалось весьма значительным. Взяв Ипатия под руку, он стал подниматься к колоннам портика виллы; следом за ним шла его маленькая неказистая жена Анимаиса в алом, жестко накрахмаленном головном покрывале. Светорада, раскланявшись с Агиром (он ей нравился, и она не смущалась под его откровенно восхищенными взглядами), подала руку его супруге. Признаться, эту Анимаису она едва переносила, так как от той веяло неискренностью и завистью. Когда– то хорошенькая, с возрастом она словно ссохлась от постоянных постов, а может, и от дурного нрава, отчего ее узкое лицо стало похоже на мордочку крысы – коричневато– смуглое, с остреньким носиком и постоянно бегающими темными глазками.
– О, как я погляжу, у вас новая роспись на стенах, – сказала супруга проэдра, окидывая взглядом стены триклиния,[28] куда Светорада провела ее, чтобы угостить фруктовым напитком со льдом. – И надо же, ни одной божественной темы, все мирское. – Анимаиса осуждающе поджала губы.
Светорада тоже посмотрела на стенную роспись, где были изображены сцены сельской жизни: крестьяне, подрезающие лозы или идущие за плугом, пляшущие в хороводе поселянки, рыбаки, тянущие невод, а на главной стене – охотники, преследующие оленя.
– Это была моя идея, – спокойно заметила она гостье. – Вы ведь в курсе, милая Анимаиса, что я не так давно вошла в лоно Церкви. И чего же вы хотите от столь мало знающей новообращенной, как я?
Княжна говорила вполне миролюбиво, но в ее голосе прозвучали такие непреклонные нотки, что надменная Анимаиса невольно прикусила язычок и с опаской покосилась на отходившую от нее княжну.
Над купами миртов и лавров гасло вечернее небо, но духота, похоже, не собиралась спадать. Светорада решила проверить, как идет подготовка к пиру. Столы в триклинии были поставлены в виде подковы. Рабы в малиновых туниках с черной каймой суетились вокруг них, расставляя стеклянные чаши и подливая благовонное масло в высокие бронзовые светильники. Светорада увидела брата Ипатия Зенона, который с видом знатока следил за каждым устанавливаемым на стол блюдом.
– Надеюсь, вы останетесь довольны, – лукаво улыбнулась ему Светорада.
Зенон ответил что– то неопределенное. С сожительницей брата он был любезен ровно настолько, насколько это вообще мог выказать человек его положения, обладающий чувством собственного достоинства. Однако Светорада знала, как Зенон любил и ценил Ипатия, сколько сделал как для его возвышения, так и для того, чтобы помочь ему с разводом. Безуспешно, впрочем. Светорада подумала, что пока они тут, в провинции Оптиматы, она почти не ощущает неполноценности их с Ипатием брака: к ней относятся любезно, почитают ее мужа, и даже священники из Пантелеймоновского монастыря не слишком строго смотрят, когда патрикий приезжает с новообращенной в христианство Светорадой на службу в их церковь. Другое дело в Константинополе, где положение княжны более чем щекотливое. Возможно, в этом была одна из причин, отчего молодая славянка решила принять веру Христову, к которой уже стала привыкать.
Светорада вернулась на лестницу у портика, где Ипатий по– прежнему выполнял роль радушного хозяина. Каждому из вновь прибывших гостей он говорил несколько приятных слов: у одного справлялся о здоровье супруги, другому выражал радость по поводу встречи, третьего дружески обнимал и провожал в атриум, где гости беседовали, сидя у фонтана на удобных скамьях под увитыми вьющимися розами колоннами. Светорада увидела, как Ипатий дружески обнял крепкого мужчину военной выправки. Ипатий заранее предупредил, что на пир прибудет некий Прокл Пакиан, херсонит, некогда служивший под начальством Ипатия в далекой Таврике. Светорада должна его помнить, уверял Ипатий, однако княжна так и не поняла, кем был в Херсонесе этот рыжеватый, уже поседевший воин. Тогда, пять лет назад, в ее судьбе проходили столь стремительные перемены, что новые люди казались какими– то неясными бликами и никто особо не остался в памяти. Тем не менее при встрече с херсонитом Проклом она учтиво раскланялась.
Вообще– то, хозяйке на званом ужине полагалось развлекать только женщин. По местным традициям они даже на пирах держались в стороне от мужчин, а в триклинии стол для них ставился отдельно, на небольшом боковом возвышении у стены. Однако этих строгих правил, особенно если среди приглашенных не было духовных лиц (а на званом пиру Ипатия Малеила таковых как раз и не наблюдалось), да еще в той непринужденной обстановке, какую создал в Оливии Ипатий, не очень– то придерживались. И Светорада видела, как гости порой подходят к женщинам, мило переговариваются, поэтому даже не удивилась, заметив, как сам проэдр прошел под колонны портика к прибывшей на пир хозяйке соседнего поместья, госпоже Прокопии. Он взял ее под руку, а она только смеялась, слушая комплименты улыбающегося Агира.
Светорада тоже была рада приезду этой женщины. Прокопия, которая олицетворяла собой ту счастливую судьбу, о которой мечтали женщины на Руси, наслышанные о чудесах далеких ромейских краев, ей нравилась. Тем более что Прокопия – Капа, как звали ее некогда в Чернигове, – была дочерью русского купца, которой посчастливилось во время приезда с отцом в Константинополь пленить состоятельного византийца. Она осталась тут, давно приняла христианство, сменив имя и родив мужу дочь. Правда, вскоре Прокопия овдовела, что, однако, не мешало ей оставаться хозяйкой обширного поместья с прилегающими к нему виноградниками и пашнями.
Сейчас эта женщина весело болтала с Агиром:
– Вы всегда говорите такие нескромные речи, проэдр, словно хотите смутить столь порядочную и богобоязненную женщину, как я. Но не выйдет. И да будет вам известно, что я не из стыдливых, хотя оценить остроту вполне могу.
Агир смотрел на эту живую пухленькую женщину с высоты своего немалого роста и, улыбаясь, подкручивал ус. Ну прямо лукавый молодец на празднике Купалы[29] в предвкушении ласковых игрищ. Этому солидному ромею нравилась Прокопия, и он почти не обращал внимания на ее юную дочь Грациану, тихо шедшую позади них. И хотя хорошенькая Грациана, старавшаяся держаться в сторонке, была неплохо сложена, насколько об этом можно было судить по ее почти монашеского кроя одеянию, она всегда вела себя так тихо и скромно, что веселая хохотушка мать явно ее затмевала. А в глазах солидного Агира уж точно.
Светорада невольно усмехнулась, глядя на них, а потом украдкой посмотрела туда, где среди собравшихся женщин звучал пронзительный голос супруги проэдра, что– то цитировавшей из популярных стихов поэтессы Кассии.[30] Анимаиса любила быть в центре внимания и, увлеченная собой, не замечала, как ее муж обхаживает веселую вдовушку из соседнего поместья. И только когда гости отправились в триклиний, Агир был вынужден оставить Прокопию и проводить к женскому столу свою Анимаису.
Когда гости расположились в триклинии, Светорада заняла место в центре женского стола. Не очень довольная тем, что ей придется соседствовать с Анимаисой, она куда больше внимания уделяла севшей по другую сторону от нее Прокопии. Та просто умилилась, узнав в одном из поданных к столу блюд славянскую окрошку. Причем по жаре это холодное блюдо с мелко нарубленными овощами и зеленью, приправленными жирной сметаной и кисловатой сывороткой, так хорошо было принято ромеями, что большой котел, из которого слуги разливали окрошку по мискам, быстро опустел. Потом гости с интересом накалывали на вилки[31] пельмени, рецепт которых Светорада вызнала, когда жила у мерян,[32] пробовали маленькими ложечками черную зернистую икру, привезенную из Хазарии, отведали и булгарский кебаб.[33] Гостей насмешил вид вареников с абрикосами, но и с ними они управились с завидной скоростью. Тех же, кто отдавал предпочтение византийской кухне, Светорада попотчевала любимым тут густым пюре из трески, нарезанным пластами твердым валашским сыром, фаршированными зеленью яйцами под соусом, мясными пирогами, начиненными пряностями, маринованными оливками и всевозможными салатами. Подавались и вина – легкие светлые и густые, терпкие темные, а также сладкие красные, которые надо было пить, сильно разбавляя водой, – настолько они были крепкими.
Первый тост за столом был традиционно произнесен за ныне царствующего императора Льва Мудрого, представителя Македонской династии. Второй тоже традиционен – за главу Церкви патриарха Николая Мистика. Поскольку эти два имени прозвучали почти одновременно, люди сразу стали говорить о противостоянии, какое наметилось между отцом Церкви и правителем державы. Опять же дело было в желании Льва вступить в новый брак с Зоей Карбонопсиной – угольноокой или огненноокой, судя по ее имени. Многие говорили, что, хотя красавица Зоя происходит из достойной семьи и уже родила Льву сына, судьба распорядилась так, что ей, видимо, не стать императрицей. Четвертый брак, как– никак… Нет, благочестивый Николай абсолютно прав, что столь строго стоит на своем.
– Именно поэтому Лев и обратился в Рим, к Папе, чтобы его дело рассматривали на Вселенском соборе, – заметил Зенон, изящно отправляя в рот крупную оливку. Он был в курсе событий при дворе и мог сообщить провинциалам последние новости.
Пирующие тут же стали обсуждать известие. Большинство из них были недовольны. Несмотря на то что Папа Римский был главным из пяти иерархов Церкви,[34] византийцы, считавшие себя истинными христианами, возмущались желанием императора решить вопрос не с церковным главой богатого Константинополя, а через посредство Папы из далекого Рима. И они так расшумелись в спорах, что Светорада, сидевшая с отсутствующим видом, вся еще в грезах утреннего свидания, невольно очнулась и прислушалась к разговорам. По сути она даже сочувствовала желанию Льва жениться на матери своего сына и недоумевала, отчего христианская Церковь (самая милосердная и мудрая, как уверяли ее приверженцы) чинит препоны в простом желании базилевса сочетаться браком со своей избранницей. Вот на Руси мужчина мог иметь нескольких жен, но законной считалась только мать его детей, а эти хитромудрствующие ромеи все сомневаются, спорят, шумят о безнравственности государя, который хочет жениться на любимой женщине, хотя она четвертая в ряду его избранниц. Но ведь дети, каких рожали ему иные, уже умерли, а наследник так и слывет бастардом из– за того, что по церковным канонам четвертый брак не может быть признан действительным. Некоторые стали уверять, что человек вообще должен жениться только раз, а все остальное время блюсти целомудрие.