— Ты же не в первый раз рыбачишь, — напомнила она Корли.
   — Знаю, только терпеть не могу. Даже если бы миллион раз рыбачил. Если она захочет, в один миг ногу откусит.
   — Не одну ногу, Корли, — ухмыльнулся Люк, — обе сразу, то есть если захочет.
   — А если мне наскучит твое нытье, я ей велю это сделать, — добавила Семели.
   — Ничего смешного! — воскликнул Корли, приплясывая на месте, как мальчишка, которому приспичило пописать.
   — Стой спокойно! — рявкнул Люк. — Мы рыбу ловим, а ты ее распугиваешь! Скажи спасибо, что ее не Дьявол пасет.
   У Корли затряслись руки.
   — Если бы Дьявол, я в воде не стоял бы! Меня даже на берегу бы не было!
   Семели заметила темное пятно, мелькнувшее по направлению к ним под водой на глубине пары футов, подняв рябь на воде.
   Шла Дора, гоня перед собой рыбу.
   — Готовьтесь, — предупредила она. — Идет.
   Корли испустил тихий тонкий испуганный стон, но остался на месте, держа свой конец сети.
   Пятно неуклонно приближалось к Люку и Корли, потом сеть вдруг наполнилась, плещущая рыба оживила, вспенила воду. Мужчины свели шесты вместе, вытащили сеть из воды. В ней билось десятка два добрых молли, даже пара окуней.
   — Будет на ужин свежая рыба! — воскликнул Люк.
   — Она меня задела! — Корли вертел головой из стороны в сторону. Если бы шея позволила, совершал бы полные обороты. — Хотела укусить!
   — Просто плавником зацепила, — возразил Люк.
   — Все равно! Тащи сеть на берег!
   — Не забудьте немножко оставить, — сказала Семели, — или Дора сильно обидится.
   — Конечно, конечно! — заторопился Корли, сунул в сеть руку, вытащил трепыхавшуюся шестидюймовую молли. — Хватит?
   — Парочки хватит.
   Он выбросил в лодку одну и другую, направился к берегу.
   Семели подняла за скользкий хвост выброшенную, разевавшую рот рыбу, поднесла к воде, пропела:
   — Дора... милая! Где ты, детка?
   Дора, видно, ждала на дне, ибо мигом вынырнула на поверхность. Сначала появился выпуклый черепаший панцирь, изборожденный поросшими водорослями складками, точно горный хребет, протянувшись из конца в конец на добрых три четверти фута. Потом из-под воды выскочили две головы, четыре глаза-бусинки уставились на Семели, обе зубастые пасти распахнуты в ожидании. На обоих языках виднелись червеобразные отростки, которыми Дора приманивала рыбу, сидя днем на дне, дожидаясь обеда. Наконец, воду рассек длинный хвост, плывший за ней на манер длинной мокасиновой змеи.
   Ученые наверняка все отдали бы, чтобы взглянуть на Дору, самую крупную, дьявольскую, фантастическую грифовую черепаху на свете, но она принадлежит Семели, никто никогда к ней и близко не подойдет.
   Она бросила рыбу левой голове. Могучие острые челюсти щелкнули посередине, откусив хвост и голову, которые над водой поймала правая голова. Пара конвульсивных глотков — пасти снова открылись.
   Семели скормила правой вторую рыбу с тем же результатом, вытянула над водой руки. Головы охотно подставились.
   — Хорошая девочка, — заворковала она, поглаживая макушки. Дора от удовольствия била длинным хвостом. — Спасибо за помощь. Теперь лучше беги, пока землечерпальщиков нет.
   Чудовищная черепаха бросила на нее последний взгляд и исчезла.
   Выпрямляясь, Семели мельком увидела собственное отражение во вспененной воде и еще раз вгляделась. Не слишком любила смотреться в зеркало, но время от времени рассматривала себя, гадая, что было бы, если бы на голове росли нормальные волосы — черные, темные, рыжие, светлые, все равно — длинные, в отличие от данных с рождения.
   В воде отражалось лицо женщины лет двадцати пяти, на которое никто второй раз не оглянется, но и не назовет некрасивым. Если кто и оглянется, то на волосы, на спутанную серебристо-белую гриву, облаком летевшую следом, — косматым, растрепанным ветром грозовым облаком, неподвластным никаким расческам. Вообще никаким, насколько известно. В детстве она долго пыталась с ними справиться.
   Волосы были вечным проклятием. Семели не помнила, здесь ли, в лагуне, она родилась; не помнила, когда мама уехала из лагуны и увезла ее в Таллахасси[11]. Помнится только тамошняя начальная школа.
   Первые воспоминания — дети тычут пальцами на волосы, дразнят ее «старухой». Во что бы они ни играли, никто не принимал в компанию Старуху Семели, поэтому в школьные и дальнейшие годы она в основном оставалась одна. В основном. Отверженность уже плохо, но другие девчонки на этом не останавливались. Нет, толпами гонялись за ней, срывали шляпу, под которой она прятала волосы, цеплялись, дергали ради забавы. Она без конца плакала у мамы на плече, прибегая из школы. Дома — только дома — чувствовала себя в безопасности, мама была единственным другом.
   Семели ненавидела свои волосы. Иначе ее не дразнили бы, а играли, дружили бы с ней — ей больше всего на свете нужен был хоть какой-нибудь друг. Разве это слишком большое желание? Если б не волосы, она была бы своей. Маленькой Семели очень этого хотелось.
   Шляпы не помогали, в семь лет она решила наголо остричься. Взяла мамины портновские ножницы и защелкала. Теперь вспоминает с улыбкой, а тогда было совсем не до смеха. Увидев ее, мама вскрикнула. Единственная подруга пришла в ужас, выхватила ножницы, попыталась поправить дело, не добившись большого успеха.
   Дети в школе лишь сильней насмехались.
   Теперь, впрочем, не насмехаются, с мрачным удовлетворением заключила Семели, продевая в просверленные в раковинах отверстия тонкий кожаный шнурок, висевший на шее. Некоторые, по крайней мере. Кое-кто никогда уже не засмеется.
   Дора оставила за собой рябь и круги на воде. Рисунок почему-то напомнил вчерашний сон о чьем-то пришествии издалека. Глядевшую в воду Семели осенило прозрение. Она вдруг поняла:
   — Он здесь.

10

   Международный аэропорт Майами оказался более многолюдным и суетливым, чем Ла-Гуардиа. Джек пробирался к транспортной стоянке сквозь орды прибывающих и убывающих пассажиров. Сел в кольцевой автобус до пункта проката автомобилей. Чтобы помочь фирме выбраться со второго места, предпочел «Эвис». Выбрал самую неприметную с виду машину — бежевый «бьюик-сенчури».
   В больнице советовали ехать по главной флоридской магистрали, но он вместо этого двинулся по 1-му Федеральному шоссе. Дольше будет. Парень в красном пиджаке в конторе фирмы «Эвис» снабдил его картой, указав по ней путь, в который он и пустился.
   Кругом лежала Южная Флорида, плоская, словно крышка стола, под безжалостным солнцем, сиявшим в усеянном облачками небе сквозь влажную дымку, нависшую над землей. Кто-то где-то назвал Флориду огромной песчаной дюной, рудиментарным органом, прицепленным к континенту. Очень даже похоже на то.
   Ожидалась более живописная картина, но кроны пальм вдоль дороги вяло обвисли, увядшие у стволов, серо-коричневые на концах. Вокруг выжженная трава и кусты. Видимо, из-за засухи, упомянутой Эйбом.
   Джек добрался до дороги номер 1, также известной по песне как Дикси-хайвей[12], попав в небольшую пробку по направлению к югу. Водители, озиравшиеся на аварию на встречной северной полосе, несколько притормозили его. Глядя на полицейские проблесковые маячки, мигалки «скорой помощи», он с внезапной горечью подумал, что все точно так же вытягивали шеи при несчастном случае с отцом.
   Минуя место происшествия, машины снова набирали скорость.
   Какое-то время Джек с опаской ожидал, что вдоль 1-го Федерального шоссе замелькают типичные американские городки, достаточно теплые для пальм, с выстроившимися в парадные шеренги «Денни», «Венди», «Макдональдсами», «Блокбастерами», «Шевронами», «Тексако»[13]. Очередное свидетельство огорчительной унификации Америки, боязни непривычного, неприятия уникальности.
   Потом на глаза начали попадаться бильярдные, колбасные, испанские вывески. Кубинское и мексиканское влияние. «Рыбное» заведение. Ну ладно, не типичный американский город. Город с собственным привкусом.
   Окраска построек била в глаза. Никакого серого стандартного гранита. Палитра густо насыщена пастельными цветами, особенно бирюзовыми и коралловыми. Здания смахивают на шербет — апельсиновый, клубничный, лаймовый, лимонный, дынный — с какими-то незнакомыми ароматами. Торговая галерея выкрашена в оттенки подгнившей лимонной кожицы.
   Дальше к югу одна за другой шли конторы по продаже подержанных автомобилей всех экспортирующих машины стран вперемежку со всевозможными «автомобильными средствами связи», «глушителями Мидас», «шинами Гудир», десятками безымянных автомастерских. Видно, здешний народ помешан на автомобилях.
   Он почувствовал голод, заметил кафе под названием «Синий краб», принадлежавшее некой Джоуни, свернул с дороги. В заведении, украшенном изделиями местных ремесел, с расписанными местными живописцами стенами, было почти пусто — в конце концов, не сезон. Трое других посетителей прилипли к телевизору, где погодный канал демонстрировал зеленые, желтые и оранжевые завитки — предположительно тропический шторм «Элвис», — интересуясь, когда, черт возьми, дождь пойдет.
   С парой кондиционеров в заведении Джоуни было б комфортней, но они разогнали бы грубый земной аромат флоридской атмосферы. Джек расположился под потолочными вентиляторами, заказав у официантки местное пиво. Она принесла какой-то «Айбор Голд», оказавшийся дьявольски вкусным, поэтому он выпил еще с крабовым сандвичем, изготовленным, видимо, в лучшем мире. Дамочка вполне может открыться в Верхнем Истсайде и горя не знать.
   Наевшись досыта, он вышел. «Элвис» наверняка тоннами льет воду на Джэксонвилл и остальной север Флориды, а здесь тучи хоть и усеяли небо, ни одна не похожа на дождевую. Прогноз сухой до костей. Хотя густо-влажный воздух липнет к коже вроде слюнявого поцелуя нелюбимой тетки.
   В машине Джек покрутил ручку настройки приемника в поисках музыки — предпочтительно рока — и нашел только кантри, испанскую речь, сладкоголосых проповедников, кричащих об Иисусе.
   Хотите верить в Иисуса — отлично. Хотите, чтобы я верил в Иисуса, — тоже хорошо. Хотите, чего вам угодно. Только кричать зачем?
   Наконец, наткнулся на волну рока, услышал Лу Рида и быстренько переключился на автоматическую настройку, давно придя к заключению, что Лу Рид — блестящий исполнитель, всю жизнь изображавший из себя автора песен, не способного ни петь, ни сочинить мелодию.
   Тюнер остановился на танцевальной музыке. Джек не танцевал, ритм звучал монотонно, поэтому отыскал какую-то женщину, исполнявшую «Летних ребят» в двойном ритме, и сдался, когда убогий орган попытался сопроводить сольную импровизацию Кутча Корчмара. Разве Дон Хенли заслуживает подобного обращения?
   Дальше попалась какая-то «Гейтор-кантри» на волне 101,9. Немного кантри неплохо, лучше всего Хэнк Уильямс — предпочтительно старший, — Бак Оуэнс, Мэл Тиллис, мрачные баллады типа «кроме блохастого пса, никто меня не любит, будьте добры, передайте-ка сюда бутылочку виски». Он минут на пятнадцать задержался на этой волне. Три песни, три певца, все звучат одинаково. Неужели такова ужасная правда насчет современной музыки кантри? Она уже погублена? Единственный главный солист выступает под бесчисленным множеством разных имен? Точно не скажешь, но мелодию трех песен определенно выводит один и тот же парень.
   Ладно. Покончено с радио.
   Джек увидел указатель на Новейшн, свернул с 1-го шоссе направо на дорогу к западу, прямую, как линия меридиана. Будто кто-то дал кому-то компас, каток, полную бочку асфальта и сказал: «На запад, молодой человек! На запад!» Вполне разумно. Ни гор, ни долин. Единственные подъемы, попавшиеся на дороге из аэропорта, остались позади.
   Он смотрел на хилые пальмы, сосны по обочинам. Мальчишкой работал с садовником-декоратором, хорошо знал северную зелень, но эти деревья даже здоровые были в загадкой. Мертвые серые кроны лежат на верхушках, как раздавленный и выброшенный с дороги зверек, унесенный ветром.
   Вдоль дороги стоят исключительно маленькие приземистые ранчо с чрезмерно большими дворами и навесами для машин вместо гаражей, прижимаясь к земле, как бы от чего-то прячась. Время от времени, вопреки общему правилу, вырастал магазин в полтора этажа. Излюбленный цвет — тошнотворно-зеленый тон окислившейся меди; на крышах тут и там торчат тарелки спутниковых антенн размерами с пиццу. Джек ожидал увидеть множество крыш из красной черепицы, но они были редкостью. В основном стандартный асбестовый шифер, чаще всего старый. Как ни странно, во дворах перед самыми убогими домами росли самые величественные пальмы.
   Несмотря на слабое знакомство с тропической и субтропической растительностью, баньян он узнал сразу по торчащим в воздухе корням. По дороге в Новейшн их полным-полно. На некоторых участках стоят с двух сторон, переплетая ветви, превращая ухабистую дорогу в волшебный зеленый лиственный туннель.
   Узнал пару кокосовых пальм по висевшим в кронах желтоватым орехам. Растения, которые в Нью-Йорке живут только в горшках, в комнатах, тщательно поливаемые и удобряемые, расползаются здесь повсюду, как сорняки.
   Вот и высокая белая водонапорная башня, увенчанная названием города, а по форме похожая на ручную гранату, которые немцы во время Первой мировой войны кидали в союзников. У подножия пыльное футбольное поле, вокруг него средняя школа, начальная школа и колледж.
   Магазин кормов. Для кого? Ни единой домашней скотины не видно.
   Джек вдруг сразу очутился в городке Новейшн, быстро отыскал центр всего из четырех кварталов. В больнице объяснили, как отсюда ехать. Дважды свернув направо с Мейн-стрит, он подъехал к терпимо старому трехэтажному кирпичному зданию цвета канталупы. Судя по вывеске на фасаде, это и есть цель назначения.
   "ГОРОДСКАЯ БОЛЬНИЦА НОВЕЙШН
   Служба здравоохранения округа Дейд"
   Джек поставил машину в углу стоянки для посетителей рядом с жалкими кактусами и направился в душной поздней дневной жаре к парадному входу. Разбитый артритом старик в справочном окошке назвал номер отцовской палаты на третьем этаже.
   Через несколько минут он стоял перед дверью под номером 375. Дверь была открыта. Виднелось изножье кровати, торчавшие под покрывалом ступни пациента. Остальное скрывалось за ширмой. Ничего не слышно, в палате никого, кроме больного.
   Больной... Отец... Папа.
   Джек нерешительно занес ногу через порог и отдернул.
   Чего я боюсь?
   Известно чего. Он все время с самого начала оттягивал не только приезд, но и мысли об этом моменте. Не хотелось увидеть отца, единственного оставшегося в живых родителя, неподвижным трупом. Конечно, он жив, но только в физическом телесном смысле. Личность внутри тела с острым, хоть и занудным умом представителя среднего класса, любителя джина, сладких леденцов, дурных каламбуров, безобразных гавайских рубашек недоступна, отгорожена стенами, скрыта, может быть, навсегда. Чего никак не хочется видеть.
   Черт возьми, это уж слишком с моей стороны, решил Джек, шагнул в палату и подошел к койке. Потом вытаращил глаза.
   Господи Иисусе, что это с ним? Ссохся?
   Присутствовавшие в изобилии синяки ожидались: голова забинтована, на лбу лиловая шишка с гусиное яйцо, оба глаза подбиты. Но отец на больничной кровати кажется неправдоподобно маленьким. Он никогда не был крупным мужчиной, даже в среднем возрасте оставался худощавым и стройным, а сейчас выглядит совсем плоским и хрупким вроде миниатюры, двухмерной карикатуры, засунутой в конверт постели.
   Кроме подвешенного над кроватью аппарата для внутривенных вливаний с воткнутой в тело иглой, под матрасом висит другой сосуд для мочи. На мониторе вдоль светящейся линии тянутся ровные пики сердечного ритма.
   Может быть, это не он. Джек искал знакомые черты. Рта почти не видно под зеленой кислородной маской из прозрачного пластика. Такой загорелой кожи он даже не помнил, но узнал возрастные пигментные пятна на лбу, отступившую линию седых волос. Голубые глаза спрятаны за закрытыми веками, нет очков в стальной оправе, которые снимались лишь на ночь, в душе или менялись на солнцезащитные.
   Тем не менее да, это он.
   Невыносимо тяжело стоять в полной беспомощности и смотреть на отца...
   Они очень редко виделись за последние пятнадцать лет, причем всегда по папиной инициативе. В одном из первых детских воспоминаний пятилетний Джек в бейсбольной перчатке размерами вполовину меньше его самого ловит мяч, которым они по кругу перебрасываются с отцом, сестрой Кейт, братом Томом. Папа с Кейт ему постоянно подыгрывали, Томми всегда заставлял промахнуться.
   В твердой взрослой памяти хранится худощавый спокойный мужчина, редко повышавший голос — но когда повышал, его слушали; редко поднимавший руку — но когда поднимал, единственный быстрый шлепок по заднице давал понять ошибку. Он работал бухгалтером в фирме «Артур Андерсон», потом — за десятки лет до финансового скандала — перешел в «Прайс уотерхаус», где служил до выхода на пенсию.
   Никогда не выставлялся, не лез в общество, никогда не имел роскошного автомобиля — предпочитал «шевроле», — никогда не покидал дом на западе Джерси, который они с мамой купили в середине пятидесятых. Типичный представитель среднего класса с доходами среднего класса, с моралью среднего класса. Он не менял ход истории, кончины его не заметит и не оплачет никто, кроме живущих членов семьи и неуклонно сужающегося круга старых друзей. И все-таки папа из тех людей, которых, по словам Джоэла Маккри[14] в «Броске в горы», всегда можно спокойно впустить к себе в дом.
   Джек подошел к койке слева, с другой стороны от капельницы, подтащил стул, сел, взял отца за руку, слушая ровное медленное дыхание. Надо сказать что-нибудь, только что — неизвестно. Говорят, люди в коме слышат, что происходит вокруг. Не особенно верится, но не вредно попробовать.
   — Эй, пап... Это я, Джек. Если ты меня слышишь, сожми руку или пальцем пошевели...
   Отец вдруг вымолвил что-то похожее на «блуд». Джек опешил:
   — Папа, что ты сказал? Что?
   Краешком глаза заметил, как что-то мелькнуло, оглянулся на плотную молодую женщину в белом, которая вошла в палату с пюпитром-дощечкой в руках. Приземистая фигура, кожа цвета кофе с молоком, короткие темные волосы, на шее стетоскоп.
   — Вы родственник? — спросила она.
   — Сын. Вы сестра?
   Женщина коротко — слишком коротко — улыбнулась:
   — Нет, я его лечащий врач. Доктор Хуэрта, — протянула она руку. — Была дежурным невропатологом прошлой ночью, когда вашего отца доставила «скорая».
   Он пожал ей руку, представился:
   — Джек. Зовите меня просто Джек, — и кивнул на отца. — Он только что заговорил!
   — Правда? И что сказал?
   — По-моему, похоже на «блуд».
   — Понимаете, что это значит?
   — Нет.
   Может, услышал мой голос и хотел сказать блудный сын.
   — Бессмысленная речь... обычна в его состоянии.
   Джек несколько секунд разглядывал доктора Хуэрту. Как она в свои годы успела закончить медицинский институт, тем более стать специалистом?
   — А в каком он состоянии? Как его дела?
   — Не так хорошо, как хотелось бы. Кома — семь баллов.
   — Из десяти?
   — Нет, — покачала она головой. — Мы здесь пользуемся индексом Глазго. Хуже всего три балла — глубокая кома. Оптимально — пятнадцать. Оцениваем по глазным, речевым, двигательным импульсам. Глазной балл у вашего отца единица — они постоянно закрыты; речевой — два, то есть он время от времени произносит какие-то звуки, как вы только что слышали.
   — Получается всего три, — подсчитал Джек.
   Звучит довольно погано.
   — Моторные реакции оцениваются в четыре балла. Он реагирует на болевые стимулы.
   — На какие болевые стимулы? Не хотелось бы найти на подошвах следы от горящих окурков!
   Доктор Хуэрта вытаращила глаза:
   — Боже сохрани! Неужели вы думаете...
   — Простите, простите. — Успокойтесь, леди, ради всего святого. — Шучу.
   — Я надеюсь, — сказала она с негодующим взглядом. — Для проверки моторных рефлексов мы пользуемся специальной иглой. Четыре балла плюс три дают семь. Не совсем хорошо, но могло быть и хуже. — Она бросила взгляд на планшет. — Рефлексы не нарушены, жизненные показатели и анализы хорошие. Ультразвуковое исследование мозга не показывает ни инсульта, ни внутреннего кровотечения, в ПП крови нет.
   — Что такое ПП?
   — Позвоночная пункция. Спинно-мозговая жидкость.
   — Хорошо, что нет крови?
   Доктор Хуэрта кивнула:
   — Нет признаков внутричерепного кровотечения. Впрочем, сердце на пределе.
   — Да? — встрепенулся Джек. — Сердце? У него всегда было хорошее сердце.
   — Прошлой ночью началась фибрилляция — хаотичное нерегулярное сердцебиение, — нынче утром повторилась. Я вызвала кардиолога для консультации, доктор Рестон его осмотрел. В обоих случаях у вашего отца спонтанно восстановился нормальный ритм, но все это указывает на определенную степень сердечной недостаточности.
   — Опасна эта самая фибрилляция?
   — Основная опасность в том, что в левом желудочке может образоваться тромб, попасть в мозг и вызвать инсульт.
   — Замечательно, — вздохнул Джек. — Как будто комы мало.
   — Доктор Рестон для профилактики прописал разжижающие кровь препараты. Расскажите, пожалуйста, чем он болел. Я работаю в потемках, ничего о нем не зная, кроме адреса и даты рождения из водительских прав. Лечился ли он от каких-нибудь заболеваний, включая сердечные? Какие принимал лекарства?
   — Кажется, как-то упоминал, что ежедневно пьет аспирин, а больше...
   — Проходил здесь обследование у какого-нибудь врача?
   Джек смутился, ничего не зная о жизни отца ни здесь, ни до переезда из Джерси. Знал, где он поселился, но никогда у него не бывал. По правде сказать, пребывал в полном неведении, особенно о здоровье.
   И вот теперь явился без приглашения.
   Как бы это сказать...
   — Он не часто рассказывал о собственном здоровье.
   — Редкий случай, — улыбнулась доктор Хуэрта. — Люди в его возрасте только об этом и говорят.
   — Он поправится?
   — К сожалению, не могу сказать. Если сердечный ритм стабилизируется, думаю, выкарабкается без особых необратимых потерь. О наезде не вспомнит, однако...
   — О наезде? — переспросил Джек. — Как это случилось?
   — Не имею понятия, — пожала она плечами. — Знаю только, что его доставили в бессознательном состоянии с травмой головы. Спросите в полиции.
   В полиции... замечательно. С полицией поговорим в последнюю очередь.
   Она полезла в карман.
   — Я еще зайду к нему утром. Если что-нибудь вспомните о состоянии его здоровья, сообщите. — И вручила ему карточку.
   Он сунул ее в карман.

11

   После ухода докторши Джек опять повернулся к отцу, шагнул к койке...
   — Значит, ты один из сыновей Томаса.
   Он вздрогнул, слыша булькнувший голос, будто кто-то полоскал горло керосином, испугался, не слыша, чтоб кто-то вошел, после того, как сам входил в пустую палату.
   — Кто здесь?..
   — Я, милый.
   Голос шел из-за занавески. Он дотянулся, отдернул. В кресле в темном углу сидела худая плоскогрудая старуха. Черные волосы зачесаны назад в тугой пучок, темная кожа кажется еще темнее в канареечно-желтой блузе без рукавов и ярких розовых бермудских шортах, но расу в тени распознать невозможно. На полу рядом стояла большая соломенная хозяйственная сумка.
   — Когда вы пришли?
   — Все время здесь была, — протяжно и звучно сказала она. Такой акцент встречается на Лонг-Айленде, от Линн-Сэмюэлс до энного градуса, а вот голос... настоящая выхлопная труба грузовика. Сколько пачек сигарет для этого надо выкуривать?
   — С момента моего прихода?
   Старуха кивнула.
   Джек огорчился: как правило, он не допускал подобной беспечности. Поклялся бы, что палата пустая.
   — Вы знакомы с отцом?
   — Мы с Томасом соседи. Одновременно приехали и подружились. Он обо мне никогда не рассказывал?
   — Мы... э-э-э... не часто беседовали.
   — А он постоянно о тебе рассказывал.
   — Вы, наверно, приняли меня за Тома.
   Она тряхнула головой и затараторила со скоростью парового молота:
   — Том-младший будет постарше, Джек. Он про тебя рассказывал. Черт возьми, иногда нельзя было заткнуть ему рот. — Она встала, шагнула вперед, протянула искривленную артритом руку и представилась: — Аня.
   Джек ответил рукопожатием, видя теперь, что женщина белая, точней, кавказской расы[15], ибо цвет кожи можно назвать любым, кроме белого. Глубоко загоревшая кожа, задубеневшая от многолетних солнечных ванн. Руки-ноги костлявые, волосы угольно-черные с седыми корнями.
   Из-за ее спины донесся слабый писк. Джек, приглядевшись, увидел голову крошечной собачонки с большими темными глазами, высунувшуюся из соломенной сумки.
   — Это Ирвинг, — объяснила она. — Поздоровайся.
   Чихуахуа снова пискнул.
   Джек выпустил ее руку.