Владимир Войнович
 
Лицо неприкосновенное

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

 
   Было это или не было, теперь уж точно сказать нельзя, потому что случай, с которого началась (и тянется почти до наших дней) вся история, произошел в деревне Красное так давно, что и очевидцев с тех пор почти не осталось. Те что остались, рассказывают по-разному, а некоторые и вовсе не помнят. Да, по правде сказать, и не такой это случай чтоб держать его в памяти столько времени. Что касается меня, то я собрал в кучу все, что слышал по данному поводу и прибавил кое-что от себя, прибавил, может быть, даже больше, чем слышал. В конце концов, история эта показалась мне настолько занятной, что я решил изложить ее в письменном виде, а если вам она покажется неинтересной, скучной или даже глупой, так плюньте и считайте, что я ничего не рассказывал.
   Произошло это вроде бы перед самой войной , не то в конце мая, не то в начале июня 1941 года , в этих, примерно, пределах.
   Стоял обыкновенный, жаркий, как бывает в это время года, день. Все колхозники были заняты на полевых работах, а Нюра Беляшова, которая служила на почте, прямого отношения к колхозу не имела и была в тот день выходная, копалась на своем огороде окучивала картошку.
   Было так жарко, что, пройдя три ряда из конца в конец огорода, Нюра совсем уморилась. Платье на спине и под мышками взмокло и, подсыхая, становилось белым и жестким от соли. Пот затекал в глаза. Нюра остановилась, чтобы поправить выбившиеся из-под косынки волосы и посмотреть на солнце скоро ли там обед.
   Солнце она не увидела. Большая железная птица с перекошенным клювом, заслонив собой солнце и вообще все небо, небо, падала прямо на Нюру.
   — Ай! — в ужасе вскрикнула Нюра и, закрыв лицо руками, замертво повалилась в борозду.
   Кабан Борька, рывший землю возле крыльца, отскочил в сторону, но, увидев, что ему ничего не угрожает, вернулся на прежнее место.
   Прошло сколько-то времени. Нюра очнулась. Солнце жгло спину. Пахло сухой землей и навозом. Где-то чирикали воробьи и кудахтали куры. Жизнь продолжалась. Нюра открыла глаза и увидела под собой комковатую землю.
   « Что же я лежу?» — подумала она недоуменно и тут же вспомнила про железную птицу.
   Нюра была девушка грамотная. Она иногда читала «Блокнот агитатора», который регулярно выписывал парторг Килин. В «Блокноте» недвусмысленно говорилось, что всяческие суеверия достались нам в наследство от темного прошлого и их надо решительно искоренять. Эта мысль казалась Нюре вполне справедливой. Нюра повернула голову вправо и увидела свое крыльцо и кабана Борьку, который по-прежнему рыл землю. В этом не было ничего сверхъестественного. Борька всегда рыл землю, если находил для этого подходящее место. А если находил неподходящее, тоже рыл. Нюра повернула голову дальше и увидела чистое голубое небо и желтое слепящее солнце.
   Осмелев, Нюра повернула голову влево и снова упала ничком. Страшная птица существовала реально. Она стояла недалеко от Нюриного огорода, широко растопырив большие зеленые крылья.
   «Сгинь!» — мысленно приказала Нюра и хотела осенить себя крестным знамением, но креститься, лежа на животе, было неудобно, а подниматься она боялась.
   И вдруг ее словно током пронзило: «Так это же аэроплан!» И в самом деле. За железную птицу Нюра приняла обыкновенный самолет «У-2», а перекошенным клювом показался ей неподвижно застывший воздушный винт.
   Едва перевалив через Нюрину крышу, самолет опустился, пробежал по траве и остановился возле Федьки Решетова, чуть не сбив его правым крылом. Федька, рыжий мордатый верзила, известный больше под прозвищем Плечевой, косил здесь траву.
   Летчик, увидев Плечевого, расстегнул ремни, высунулся из кабины и крикнул:
   — Эй, мужик, это что за деревня?
   Плечевой нисколько не удивился, не испугался и, приблизившись к самолету, охотно объяснил, что деревня называется Красное, а сперва называлась Грязное, а еще в их колхоз входят Клюквино и Ново-Клюквино, но они на той стороне реки, а Старо-Клюквино, хотя и на этой, относится к другому колхозу. Здешний колхоз называется «Красный колос», а тот имени Ворошилова. В «Ворошилове» за два последние года сменилось три председателя: одного посадили за воровство, другого — за растление малолетних, а третий, которого прислали для укрепления, сперва немного поукреплял, а потом как запил, так и пил до тех пор, пока не пропил личные вещи и колхозную кассу, и допился до того, что в припадке белой горячки повесился у себя в кабинете, оставив записку, в которой было только слово «эх» с тремя восклицательными знаками. А что это «Эх!!!» могло значить, так никто и не понял. Что касается здешнего председателя, то он хотя тоже пьет без всякого удержу, однако на что-то еще надеется.
   Плечевой хотел сообщить летчику еще ряд сведений из жизни окрестных селений, но тут набежал народ.
   Первыми подоспели, как водится, пацаны. За ними спешили бабы, которые с детишками, которые беременные, а многие и с детишками и беременные одновременно. Были и такие, у которых один ребятенок за подол цепится, другой за руку, вторая рука держит грудного, а еще один в животе поспевает. К слову сказать, в Красном (да только ли в Красном?) бабы рожали охотно и много, и всегда были либо беременные, либо только что после родов, а иногда и вроде только что после родов, а уже и опять беременные.
   За бабами шкандыбали старики и старухи, а с дальних полей, побросав работу, бежали и остальные колхозники с косами, граблями и тяпками, что придавало этому зрелищу сходство с картиной «Восстание крестьян», висевшей в районном клубе.
   Нюра, которая все еще лежала у себя в огороде, снова открыла глаза и приподнялась на локте.
   « Господи, — сверкнула в мозгу ее тревожная мысль, — я здесь лежу, а люди давно уж глядят».
   Спохватившись на свои, еще не окрепшие от испуга ноги, она проворно пролезла между жердями в заборе и кинулась к постепенно густевшей толпе. Сзади стояли бабы. Нюра, расталкивая их локтями, стонала:
   — Ой, бабы, пустите!
   И бабы расступались, потому что по голосу Нюры понимали, что ей край надо пробиться вперед.
   Потом пошел слой мужиков. Нюра растолкала и их, говоря:
   — Ой, мужики, пустите!
   И, наконец, очутилась в первом ряду. Она увидела совсем близко самолет с широкой масляной полосой аж по всему фюзеляжу и летчика в коричневой кожаной куртке, который, прислонившись к крылу, растерянно глядел на подступавший народ и вертел на пальце потертый шлем с дымчатыми очками.
   Рядом с Нюрой стоял Плечевой. Он посмотрел на нее сверху вниз, засмеялся и сказал ласково:
   — Ты гляди, Нюрка, живая. А я думал, тебе уже все. Я ведь аэроплан первый заметил, да! Я тут у бугра сено косил, когда гляжу: летит. И в аккурат, Нюрка, на твою крышу, на трубу прямо, да. Ну, думаю, сейчас он ее счешет.
   — Брешешь ты все, — сказал Николай Курзов, стоявший от Плечевого справа.
   Плечевой споткнулся на полуслове, посмотрел на Николая тоже сверху вниз, поскольку был выше на целую голову, и, подумав, сказал:
   — Брешет собака. А я говорю. А ты свою варежку закрой да и не раскрывай, пока я тебе не дам разрешения. Понял? Не то я тебе на язык наступлю.
   После этого он поглядел на народ, подмигнул летчику и, оставшись доволен произведенным впечатлением, продолжал дальше:
   — Эроплан, Нюрка, от твоей трубы прошел вот на вершок максима. А минима и того менее. А если б он твою трубу зачепил, так мы бы тебя завтра уже обмывали, да. Я бы не пошел, а Колька Курзов пошел бы. Он до женского тела любопытный. Его прошлый год в Долгове в милиции три дня продержали за то, что он в женскую баню залез и под лавкой сидел, да.
   Все засмеялись, хотя знали, что это неправда, что Плечевой это придумал сейчас. А когда перестали смеяться, Степан Луков спросил:
   — Плечевой, а Плечевой, а ты когда увидал, что эроплан за трубу зачепится, испужался, ай нет?
   Плечевой презрительно сморщился, хотел сплюнуть, да некуда было — всюду народ. Он проглотил слюну и сказал:
   — А чего мне пужаться? Эроплан не мой, и труба не моя. Кабы моя была, может, спужался б.
   В это время один из мальчишек, крутившихся тут же под ногами у взрослых, изловчился и шарахнул по крылу палкой от чего крыло загудело, как барабан.
   — Ты что делаешь? — заорал на мальчишку летчик. Мальчишка испуганно юркнул в толпу, но потом снова вылез. Палку, однако, выбросил.
   Плечевой, послушав какой звук издало крыло, покачал головой и спросил у летчика со скрытым ехидством:
   — Свиной кожей обтянуто?
   Летчик ответил:
   — Перкалью.
   — А чего это?
   — Такая вещь, — объяснил летчик. — Материя.
   — Чудно, — сказал Плечевой. — А я думал он весь из железа.
   — Кабы из железа, — влез опять Курзов, — его бы мотор в высоту не поднял.
   — В высоту поднимает не мотор, а подъемная сила, — сказал известный своей ученостью кладовщик Гладышев.
   За образованность Гладышева все уважали, однако в этих его словах усомнились.
   Бабы этих разговоров не слушали, у них была своя тема. Они разглядывали летчика в упор, не стесняясь его присутствия, словно он был неодушевленным предметом, и вслух обсуждали достоинства его туалета.
   — Кожанка, бабы, — чистый хром, — утверждала Тайка Горшкова. — Да еще со складками. Для их, видать, хрома не жалеют. жалеют.
   Нинка Курзова возразила:
   — Это не хром, а шевро.
   — Ой, не могу! — возмутилась Тайка. — Какое ж шевро? Шевро то с пупырышками.
   — И это с пупырышками.
   — А где ж тут пупырышки?
   — А ты пошшупай — увидишь, — сказала Нинка.
   Тайка с сомнением посмотрела на летчика и сказала:
   — Я бы пошшупала, да он, наверно, щекотки боится.
   Летчик смутился и покраснел, потому что не знал, как на это все реагировать.
   Его спас председатель Голубев, который подъехал к месту происшествия на двуколке.
   Само происшествие застало Голубева в тот момент, когда он вместе с одноруким счетоводом Волковым проверял бабу Дуню на предмет самогоноварения. Результаты проверки были налицо: председатель слезал с двуколки с особой осторожностью, он долго нащупывал носком сапога железную скобу подвешенную на проволоке вместо подножки.
   В последнее время пил председатель часто и много, не хуже того, что повесился в Старо-Клюквине. Одни считали что он пил, потому что пьяница, другие находили, что по семейным причинам. Семья у председателя была большая: жена , постоянно страдавшая почками, и шестеро детей, которые вечно ходили грязные, вечно дрались между собой и много ели. Все это было бы еще не так страшно, но , как на грех, дела в колхозе шли плохо. То есть не так, чтобы очень плохо, можно было бы даже сказать хорошо, но с каждым годом все хуже и хуже.
   Поначалу, когда от каждой избы все стаскивали в одну кучу, оно выглядело внушительно, и хозяйствовать над этим было приятно, а потом кое-кто спохватился и пошел тащить обратно, хотя обратно-то не давали. И председатель себя чувствовал вроде той бабы, которую посадили на кучу барахла сторожить. Окружили ее с разных сторон, в разные стороны тащат. Одного за руку схватит, другой в это время из-под нее еще что-нибудь высмыкнет, она к тому, этот убежал. Что ты будешь делать?
   Председатель тяжело переживал создавшееся положение, не понимая, что не он один виноват в этом. Он все время ждал, что вот приедет какая-нибудь инспекция ичревизия, и тогда он получит за все и сполна. Но, пока что, все обходилось. Из района наезжали иногда разные ревизоры, инспектора и инструкторы, пили вместе с ним водку, закусывали салом и яйцами, подписывали командировочные удостоверения и уезжали подобру-поздорову. Председатель даже перестал их бояться, но, будучи человеком от природы неглупым, понимал, что вечно так продолжаться не может и что нагрянет когда-нибудь Высшая Наиответственнейшая Инспекция и и скажет свое последнее слово.
   Поэтому, узнав, что за околицей, возле дома Нюры Беляшовой, приземлился самолет, Голубев ничуть не удивился. Он понял, что час расплаты настал, и приготовился встретить его мужественно и достойно.
   Счетоводу Волкову он приказал собрать членов правления, а сам, пожевав чаю, чтобы хоть чуть-чуть убить запах, сел в двуколку и поехал к месту посадки самолета. Поехал навстречу своей судьбе.
   При его появлении толпа расступилась, образовав между ним и летчиком живой коридор. По этому коридору председапредседатель довольно твердой походкой прошел к летчику и издалека протянул ему руку.
   — Голубев Иван Тимофеевич, председатель колхоза, — четко назвал он себя, стараясь дышать на всякий случай в сторону.
   — Лейтенант Мелешко, — представился летчик.
   Председателя несколько смутило, что представитель Высшей Инспекции такой молодой и в таком скромном чине, но он виду не подал и сказал:
   — Очень приятно. Чем могу служить?
   — Да я и сам не знаю, — сказал летчик. — У меня маслопровод лопнул и мотор заклинило. Пришлось вот сесть на вынужденную.
   — По заданию? — уточнил председатель.
   — Какое задание? — сказал летчик. — Я вам говорю — на вынужденную. Мотор заклинило.
   «Давай, давай заливай больше», — подумал про себя Иван Тимофеевич, а вслух сказал:
   — Если чего с мотором, так это можно помочь. Степан, — обратился он к Лукову, ты бы пошуровал, чего там такое. Он у нас на тракторе работает, — объяснил он летчику. Любую машину разберет и опять соберет.
   — Ломать не строить, — подтвердил Луков и, достав из бокового кармана своей промасленной куртки разводной гаечный ключ, решительно двинулся к самолету.
   — Э-э, не надо, — поспешно остановил его летчик. — Это не трактор, а летательный аппарат.
   — Разницы нет, — все еще надеялся Луков. — Что там гайки, что здесь. В одну сторону крутишь закручиваешь, в другую сторону крутишь — откручиваешь.
   — Вам надо было не здесь садиться, — сказал председатель, — а возле Старо-Клюквина. Там и МТС, и МТМ враз бы все починили.
   — Когда садишься на вынужденную, — терпеливо объяснил летчик, — выбирать не приходится. Увидел поле не засеяно прижался.
   — Травопольной системы придерживаемся, потому и не засеяно, — сказал председатель, оправдываясь. Может, хотите осмотреть поля или проверить документацию? Прошу в контору.
   — Да зачем мне ваша контора! — рассердился летчик, видя, что председатель к чему-то клонит, а к чему, непонятно. Хотя подождите. В конторе телефон есть? Мне позвонить надо.
   — Чего ж сразу звонить? — обиделся Голубев. — Вы бы сперва посмотрели, что к чему, с народом бы поговорили.
   — Послушайте, — взмолился летчик, — что вы мне голову морочите? Зачем мне говорить с народом? Мне с начальством поговорить надо.
   « Во какой разговор пошел, — отметил про себя Голубев. — на „Вы“ и без матюгов. И с народом говорить не хочет, а прямо с начальством».
   — Дело ваше, — сказал он обреченно. — Только я думаю, с народом поговорить никогда не мешает. Народ, он все видит и все знает. Кто сюда презжал, и кто чего говорил, и кто кулаком стучал по столу. А чего там говорить! Он махнул рукой и пригласил к себе в двуколку. Садитесь, отвезу.
   Звоните сколько хотите.
   Колхозники снова расступились. Голубев услужливо подсадил летчика в двуколку, потом взгромоздился сам. При этом рессора с его стороны до отказа прогнулась.

2

 
   Дежурный по части капитан Завгородний в расстегнутой гимнастерке и давно не чищеных, покрывшихся толстым слоем пыли сапогах, изнывая от жары, сидел на крыльце штаба и наблюдал за тем, что происходило перед входом в казарму где размещалась комендантская рота.
   А происходило там вот что. Красноармеец последнего года службы Иван Чонкин, маленький, кривоногий, в сбившейся под ремнем гимнастерке, в пилотке, надвинутой на большие красные уши, и в сползающих обмотках, стоял навытяжку перед старшиной роты Песковым и испуганно глядел на него воспаленными от солнца глазами.
   Старшина, упитанный розовощекий блондин, сидел, развалясь, на скамеечке из некрашеных досок и, положив ногу на ногу, покуривал папироску.
   — Ложись! — негромко, словно бы нехотя скомандовал старшина, и Чонкин послушно рухнул на землю.
   — Отставить! — Чонкин вскочил на ноги. — Ложись! Отставить! Ложись! — Товарищ капитан! — крикнул старшина Завгороднему. — Вы не скажете, сколько там на ваших золотых?
   Капитан посмотрел на свои большие часы Кировского завода (не золотые, конечно, —старшина пошутил) и лениво ответил — Половина одиннадцатого.
   — Такая рань, — посетовал старшина, — а жара уже хоть помирай. — Он повернулся к Чонкину. Отставить! Ложись! Отставить!
   На крыльцо вышел дневальный Алимов.
   — Товарищ старшина, — закричал он, — вас к телефону!
   — Кто? — спросил старшина, недовольно оглядываясь.
   — Не знаю, товариш старшина. Голос такой хриплый, будто простуженный.
   — Спроси, кто.
   Дневальный скрылся в дверях, старшина повернулся к Чонкину.
   — Ложись! Отставить! Ложись!
   Дневальный вернулся, подошел к скамейке и, с участием глядя на распластанного в пыли Чонкина, доложил:
   — Товарищ старшина, из бани звонят. Спрашивают: мыло сами будете получать или пришлете кого?
   — Ты же видишь, я занят, — сдерживаясь, сказал старшина.
   — Скажи Трофимычу — пусть получит. И снова к Чонкину: — Отставить! Ложись! Отставить! Ложись! Отставить!
   — Слышь, старшина, — полюбопытствовал Завгородний. — А за что ты его?
   — Да он, товариш капитан, разгильдяй, — охотно объяснил старшина и снова положил Чонкина. Ложись! Службу уже кончает, а приветствовать не научился. Отставить! Вместо того, чтоб как положено честь отдавать, пальцы растопыренные к уху приставит и идет не строевым шагом, а как на прогулочке. Ложись! Старшина достал из кармана платок и вытер вспотевшую шею. Устанешь с ними, товариш капитан. Возишься, воспитываешь, нервы тратишь, а толку чуть. Отставить!
   — А ты его мимо столба погоняй, — предложил капитан. — Пусть пройдет десять раз строевым шагом туда и обратно и поприветствует.
   — Это можно, — сказал старшина и заплевал папироску. — Это Вы правильно, товарищ капитан, говорите. Чонкин, ты слышал, что сказал капитан?
   Чонкин стоял перед ним, тяжело дыша, и ничего не отвечал.
   — А вид какой! Весь в пыли, лицо грязное, не боец, а одно недоразумение. Десять раз туда и сюда, равнение на столб, шагом… старшина выдержал паузу, — марш!
   — Вот так, — оживился капитан. — Старшина, прикажи: пусть носок тянет получше, сорок сантиметров от земли. Эх, разгильдяй!
   А старшина, ободренный поддержкой капитана, командовал:
   — Выше ногу. Руку согнуть в локте, пальцы к виску. Я тебя научу приветствовать командиров. Кругом… марш!
   В это время в коридоре штаба зазвонил телефон. Завгородний покосился на него, но не встал, уходить не хотелось.
   Он закричал:
   — Старшина, ты посмотри, у него обмотка размоталась. Он же сейчас запутается и упадет. Прямо со смеху умрешь. И зачем только такое чучело в армию берут, а, старшина?
   А телефон в коридоре звонил все настойчивей и громче. Завгородний неохотно поднялся и вошел в штаб.
   — Слушаю, капитан Завгородний, — вяло сказал он в трубку.
   Расстояние между деревней Красное и местом расположения части составляло километров сто двадцать, а может быть, больше, слышимость была отвратительная, голос лейтенанта Мелешко забивали какой-то треск, музыка, и капитан Завгородний с трудом понял, в чем дело. Сначала он даже не придал сообщению лейтенанта должного значения и вознамерился вернуться к прерванному зрелищу, но по дороге от телефона к дверям до него дошел смысл того, что он только что услыхал. И, осознав случившееся, он застегнул ворот гимнастерки, отер сапог о сапог и пошел докладывать начальнику штаба.
   Постучав кулаком в дверь (начальник штаба был несколько глуховат), Завгородний, не дожидаясь ответа, приоткрыл ее и, переступив порог, закричал:
   — Разрешите войти, товарищ майор?
   — Не разрешаю, — тихо сказал майор, не поднимая головы от своих бумажек.
   Но Завгородний не обратил на его слова никакого внимания, он не помнил случая, чтобы начальник штаба кому-либо что-либо разрешил.
   — Разрешите доложить, товарищ майор?
   — Не разрешаю. — Майор поднял голову от бумаг. — Что у вас за вид, кпитан? Не бриты, пуговицы и сапоги не начищены.
   — Пошел ты… — вполголоса сказал капитан и весело посмотрел майору в глаза.
   По губам капитана начштаба понял примерный смысл сказанного, но не был уверен в этом, поскольку вообще не мог себе представить, чтобы младший по званию дерзил старшему. Поэтому он сделал вид, что не понял капитана, и продолжал свое:
   — Если вам не на что купить крем в военторге, я вам могу подарить баночку.
   — Спасибо, товарищ майор, — вежливо сказал Завгородний. — Разрешите доложить: у лейтенанта Мелешко отказал мотор, и он сел на вынужденную.
   — Куда сел? — не понял начштаба.
   — На землю.
   — Перестаньте острить. Я вас спрашиваю, где именно приземлился Малешко.
   — Возле деревни Красное.
   — Что же делать? — Он растерянно посмотрел на Завгороднего.
   Тот пожал плечами.
   — Вы начальник, вам виднее. По-моему, надо доложить командиру полка.
   Начальник штаба и раньше не отличался большой смелостью по отношению к вышестоящим командирам, но теперь, по причине глухоты, боялся их еще больше, помня, что его в любое время могут уволить в запас.
   — Командир сейчас занят, — сказал он, — руководит полетами.
   — Вынужденная посадка — летное происшествие, — напомнил Завгородний. — Командир должен знать.
   — Значит, вы думаете, удобно отрывать командира для этого дела?
   Завгородний промолчал.
   — А может, Мелешко сам как-нибудь справится с этим? Завгородний посмотрел на него с сочувствием. Начштаба перевелся сюда из пехоты и мало понимал в летном деле.
   — Разрешите отлучиться из части, товариш майор. Я сам доложу командиру.
   — Вот и правильно, — обрадовался майор. — Вы сами идите и доложите ему от своего имени. Вы дежурный по части и имеете право. Постойте, Завгородний. Как же вы уйдете? А вдруг в части что-нибудь случится.
   Но Завгородний уже не слышал его, он вышел и плотно закрыл за собой дверь.
   Примерно через час он вернулся в штаб с командиром полка подполковником Опаликовым и с инженером полка Кудлаем.
   В штабе к тому времени оказался еще подполковник Пахомов, командир батальона аэродромного обслуживания. Он выяснял с начальником штаба какие-то свои дела и при появлении Опаликова хотел уйти, но тот его задержал. Стали обсуждать, что делать. Кудлай сказал, что на складе запасных моторов нет, а из дивизии раньше, чем через неделю ничего не получишь. Завгородний предложил отстыковать крылья погрузить самолет на автомобиль и привезти сюда. Начальник штаба предложил тащить самолет на буксире, чем вызвал презрительную ухмылку Завгороднего. Подполковник Пахомов молчал и что-то отмечал в своем блокнотике, проявляя усердие в службе.
   Опаликов слушал говоривших насмешливо. Потом встал, прошел из угла в угол.
   — Заслушав и обсудив всю ту хреновину, которую каждый из вас нес здесь в меру своих способностей, я пришел к выводу, что самолет мы оставим на месте до прибытия мотора. Если тащить его сто двадцать километров на автомобиле, то от него останутся только дрова. А пока там надо поставить караул, хотя бы от пацанов, чтобы не растащили приборную доску. Это тебя касается. Он махнул рукой в сторону Пахомова.
   Подполковник Пахомов положил блокнот на подоконник и встал.
   — Извините, ничего не получится, — робко сказал он.
   Хотя он был чином равен Опаликову, возрастом старше и непосредственно ему не подчинялся, Пахомов чувствовал превосходство Опаликова над собой, знал, что тот ближе к начальству, раньше его станет полковником, и поэтому обращался к нему на «Вы».
   — Это почему еще не получится? — нетерпеливо спросил Опаликов.
   Он не любил никаких возражений.
   — Вся комендантская рота вторую неделю в карауле, и сменить некем. — Пахомов взял блокнот и заглянул в него.
   Семь человек в лазарете, двенадцать на лесозаготовках, один в отпуске. Все.
   — Ну хоть одного можно найти? Хоть завалящего какогонибудь. Пусть он там поспит возле машины, лишь бы было с кого спросить.
   — Ни одного, товариш подполковник, — при этом Пахомов сделал такое жалкое лицо, что не поверить ему было никак невозможно.
   — Да, дело плохо, — задумался Опаликов и тут же вскрикнул: — Ура! Нашел! Послушай-ка, пошли-ка ты этого….. как его… боец у тебя есть такой зачуханный, на лошади ездит.
   — Чонкин, что ли? — не поверил Пахомов.
   — Конечно, Чонкин. До чего же я все-таки умный человек, — удивился Опаликов и хлопнул себя по лбу ладонью.
   — Так он же… — попробовал возразить Пахомов.
   — Что он?
   — На кухню дрова некому будет возить.
   — Незаменимых людей у нас нет, — сказал командир полка. Этот тезис был апробирован. Подполковник Пахомов не посмел ничего возразить.

3

 
   Дорогой читатель! Вы уже, конечно, обратили внимание на то, что боец последнего года службы Иван Чонкин был маленького роста, кривоногий, да еще и с красными ушами.
   «И что это за нелепая фигура! скажете вы возмущенно. Где тут пример для подрастающего поколения? И где автор увидел такого в кавычках героя?» И я, автор, прижатый к стенке и пойманный, что называется, с поличным, должен признаться, что нигде я его не видел, выдумал из своей головы и вовсе не для примера, а просто от нечего делать.