— Пока нет.
— А если я вам скажу, что еще осенью фон Аренсберг ездил на охоту с принцем Ольденбургским, Кобенцелем и Гогенбрюком? И что все они были вооружены этими самыми винтовками? Весьма знаменательное совпадение.
— Винтовка-то хоть хорошая? — спросил Иван Дмитриевич.
— Неплохая.
— Так в чем же дело? Пускай.
— Но есть и получше. — Поручик начал нерв-ничать. — Скажу без ложной скромности, сам предложил превосходную модель. Трудился над ней три года и довел до совершенства. Ударник прямолинейного движения! Представляете? Пружина спиральная! Дайте лист бумаги, я нарисую.
— Не надо, — испугался Иван Дмитриевич.
По этому предмету он знал лишь то, о чем во время унылых семейных обедов по воскресеньям распространялся тесть, отставной майор. Ружье, точнее русское ружье, он считал особым стреляющим добавлением к штыку, который, как известно, молодец, чего про пулю не скажешь. В числе главнейших достоинств, какими должно обладать это второстепенное добавление, тесть полагал два: толщину шейки приклада и вес. Чем толще шейка, тем труднее перерубить ее саблей, когда пехотинец, защищаясь от кавалерийской атаки, поднимет ружье над собой. А тяжесть оружия развивает выносливость у нижних чинов. Если оружие будет чересчур легким, солдаты избалуются.
Поручик вскочил и начал ходить по гостиной.
— У моей модели прицел на полторы тысячи шагов! — почти кричал он. — У Гогенбрюка всего на тысячу двести. У меня гильза выбрасывается автоматически, да! У него выдвигается вручную. Сами австрийцы его систему отвергли, а мы приняли. Почему?
— Может быть, так дешевле обходится переделывать старые ружья?
— Ха! На чем бы другом экономили.
— Или фон Аренсберг получил взятку от Гогенбрюка. Как военный атташе, он был вхож в высшие сферы, мог помочь.
— Наоборот, — сказал поручик. — Идея принадлежала князю, а Гогенбрюк был только его орудием. Как и принц Ольденбургский. Тот, впрочем, невольным орудием.
— Ничего не понимаю, — признался Иван Дмитриевич.
— Эх вы… Я уверен, князь имел секретное задание своего правительства содействовать ослаблению русской армии. Ситуация на Балканах такова, что рано или поздно мы будем драться там не только с султаном, но и с Веной.
— Далась вам эта ситуация на Балканах!
Поручик понизил голос:
— Кто-то должен был помешать фон Аренсбергу осуществить эти планы.
— Вы имеете в виду его убийцу?
— Попрошу не употреблять при мне это слово!
— То есть? — не понял Иван Дмитриевич.
— Не убийца, нет! Мститель.
— Но не вы же, надеюсь, отомстили ему столь зверским способом?
— Скажу откровенно, такая мысль приходила мне в голову. И, думаю, не мне одному.
Иван Дмитриевич насторожился:
— Кому же еще?
— Многим честным патриотам.
— Вы знаете их по именам?
— Имя им — легион! — мрачно сказал поручик. — Вам, господин Путилин, уже невозможно отказаться вести расследование. Я вас не осуждаю. Но заранее хочу предупредить: не проявляйте излишнего усердия!
— О чем это вы? Я исполняю свой долг.
— Ваш долг — служить России!
— Ей и служу. Я охраняю покой моих сограждан.
— Граждане бывают спокойны в могучем государстве, — возразил поручик, — а не в том, чья армия вооружена винтовками Гогенбрюка. Скажите, могу ли я надеяться, что мститель фон Аренсбергу схвачен не будет?
— Нет, — твердо ответил Иван Дмитриевич. — Не можете.
— Я вызову вас на дуэль!
— А я, — спокойно улыбнулся Иван Дмитриевич, — не приму ваш вызов.
— Ах так? — Внезапным кошачьим движением поручик ухватил его за нос. — Шпынок полицейский!
Нос будто в тисках зажало, и не хватало сил освободиться, оторвать безжалостную руку. От боли и унижения слезы выступили на глазах. Иван Дмитриевич был грузнее телом, в борьбе задавил бы поручика, но с железными его клешнями совладать не мог. Он замахал кулаками, пытаясь достать обидчика, стукнуть по нахальному конопатому носу, но поручик держался на расстоянии вытянутой руки, а его рука была длиннее.
— Попомнишь меня! Ой попомнишь! — приговаривал он, жестоко терзая пальцами носовой хрящ.
В носу уже хлюпало.
Тогда Иван Дмитриевич воспользовался извечным оружием слабейшего — зубами. Изловчившись, он цапнул поручика за ладонь, в то место, где основание большого пальца образует удобную для укуса выпуклость, известную в хиромантии как «бугор Венеры». Мясистость его свидетельствовала о больших талантах поручика в этой области, где покойный князь мог бы стать ему достойным соперником. Оба они, живой и мертвый, владели, видимо, волшебным ключом от сундуков, ларчиков и шкатулочек, чьи замочные скважины окружены алыми, влажными от ночной росы лепестками царицы цветов — розы.
Таким замечательным ключом Иван Дмитриевич похвалиться не мог, но зубы у него были крепкие. Выругавшись, поручик отпустил его нос, левой рукой достал из кармана платок, зажал им кровоточащую рану и, заслышав шаги в коридоре, скользнул к выходу. В дверях он едва не столкнулся с Певцовым. Тот проводил его удивленным взглядом, затем с не меньшим удивлением увидел покрасневший нос и увлажнившиеся от боли глаза Ивана Дмитриевича.
— Что за тип? — спросил Певцов.
— А-а, какой-то сумасшедший.
— Я думал, ваш агент.
— Еще чего! Таких не держим.
— Зачем он приходил?
— Излить душу. Рассказывал мне, какой сволочью был князь фон Аренсберг.
— И вы расстроились до слез?
— Это-то? — Иван Дмитриевич промокнул глаза платочком. — Это я от смеха. Уморительный малый… Ну а что рассказал ваш болгарин? Боев, кажется?
— Кое-что рассказал, — садясь в кресло, важно ответил Певцов. — По долгу службы вам, полагаю, известна деятельность «Славянского комитета»…
— Разве в его деятельности есть что-то предосудительное? Насколько я знаю, эта организация создана по инициативе властей и находится под высочайшим покровительством.
— Вы преувеличиваете. В высших сферах отношение к ней двоякое, но в данном случае это не важно. Дело вот в чем. Месяц назад «Славянский комитет» провел сбор пожертвований в пользу болгар, бежавших от турецких насилий на территорию Австро-Венгрии, а фон Аренсберг взялся переправить эти деньги по назначению.
— Зачем он это сделал?
— Надеялся таким способом завоевать симпатии некоторых влиятельных лиц в Петербурге, сочувствующих славянскому движению. Хотек его затею не одобрил, но втайне от него князь все-таки принял деньги и выдал расписку. Тогда-то на горизонте и появился Боев. Ему, оказывается, удалось добиться, чтобы часть собранных пожертвований передали на нужды землячества болгарских студентов в России. Третьего дня Боев приходил сюда за деньгами, но фон Аренсберг согласился выдать ему оговоренную сумму не раньше, чем «Славянский комитет» по-новому оформит все финансовые документы. Следующее их свидание назначено на сегодня, на девять часов утра, но Боев на него не пришел.
— Почему?
— Сам он говорит, что прибежал с опозданием, когда в дом никого не впускали. Ночью, дескать, готовился к экзамену, заснул только на рассвете и, соответственно, проспал.
— А что нашли при обыске?
— Ничего существенного. След укуса тоже не обнаружен.
— Вы осмотрели ему руки до локтей?
— До плеч. Потом заставил его раздеться до пояса и обследовал все тело.
— И отпустили?
— Напротив. Посадил на гауптвахту.
— Помилуйте! На каком основании?
Певцов улыбнулся.
— Я, господин Путилин, излагаю вам голые факты. Выводы оставляю при себе, иначе результаты собственных разысканий вы невольно начнете подгонять под мои подозрения.
— Вы так думаете? — оскорбился Иван Дмитриевич.
— Да, но в этом нет никакой вашей вины. Согласитесь, между полицией и жандармами есть известная разница в положении, которую вы при всех ваших талантах и амбициях не можете не сознавать. Моя мысль имеет большую ценность, чем ваша, не потому, что я умнее, а потому, что я — это я. Не хотелось бы подавлять вас авторитетом нашего ведомства.
Придавая значительность этой мысли, часы на стене пробили пять раз.
— Тогда, пожалуйста, объясните мне, — попросил Иван Дмитриевич, возвращая разговор на почву голых фактов, — почему князь пригласил к себе Боева в такую, по его понятиям, рань? После бессонной ночи, проведенной в Яхт-клубе, он мог бы назначить ему свидание и попозже.
— Князь не хотел, чтобы о его встрече с Боевым стало известно. Как правило, в девять и даже в десять часов утра он еще спал, поэтому наблюдение за домом устанавливалось где-то к полудню.
— За ним следили? — поразился Иван Дмитриевич. — Кто?
Но Певцов уже спохватился, что наболтал лишнего.
— Извините, господин Путилин, вам это знать ни к чему, — отрезал он.
— Тайна, затрагивающая государственные интересы России?
— Именно.
— В таком случае, — поколебавшись, все-таки решился Иван Дмитриевич, — советую обратить внимание на того преображенского поручика, с которым вы только что чуть в дверях не столкнулись. Не знаю, к сожалению, его фамилии. Зато знаю, что этот малый изобрел какую-то волшебную винтовку, отвергнутую нашими чинушами из Военного министерства.
К тому времени как часы пробили четверть шестого, он успел рассказать о кознях барона Гогенбрюка, также не сделав никаких выводов. Факты, и ничего больше.
— А если я вам скажу, что еще осенью фон Аренсберг ездил на охоту с принцем Ольденбургским, Кобенцелем и Гогенбрюком? И что все они были вооружены этими самыми винтовками? Весьма знаменательное совпадение.
— Винтовка-то хоть хорошая? — спросил Иван Дмитриевич.
— Неплохая.
— Так в чем же дело? Пускай.
— Но есть и получше. — Поручик начал нерв-ничать. — Скажу без ложной скромности, сам предложил превосходную модель. Трудился над ней три года и довел до совершенства. Ударник прямолинейного движения! Представляете? Пружина спиральная! Дайте лист бумаги, я нарисую.
— Не надо, — испугался Иван Дмитриевич.
По этому предмету он знал лишь то, о чем во время унылых семейных обедов по воскресеньям распространялся тесть, отставной майор. Ружье, точнее русское ружье, он считал особым стреляющим добавлением к штыку, который, как известно, молодец, чего про пулю не скажешь. В числе главнейших достоинств, какими должно обладать это второстепенное добавление, тесть полагал два: толщину шейки приклада и вес. Чем толще шейка, тем труднее перерубить ее саблей, когда пехотинец, защищаясь от кавалерийской атаки, поднимет ружье над собой. А тяжесть оружия развивает выносливость у нижних чинов. Если оружие будет чересчур легким, солдаты избалуются.
Поручик вскочил и начал ходить по гостиной.
— У моей модели прицел на полторы тысячи шагов! — почти кричал он. — У Гогенбрюка всего на тысячу двести. У меня гильза выбрасывается автоматически, да! У него выдвигается вручную. Сами австрийцы его систему отвергли, а мы приняли. Почему?
— Может быть, так дешевле обходится переделывать старые ружья?
— Ха! На чем бы другом экономили.
— Или фон Аренсберг получил взятку от Гогенбрюка. Как военный атташе, он был вхож в высшие сферы, мог помочь.
— Наоборот, — сказал поручик. — Идея принадлежала князю, а Гогенбрюк был только его орудием. Как и принц Ольденбургский. Тот, впрочем, невольным орудием.
— Ничего не понимаю, — признался Иван Дмитриевич.
— Эх вы… Я уверен, князь имел секретное задание своего правительства содействовать ослаблению русской армии. Ситуация на Балканах такова, что рано или поздно мы будем драться там не только с султаном, но и с Веной.
— Далась вам эта ситуация на Балканах!
Поручик понизил голос:
— Кто-то должен был помешать фон Аренсбергу осуществить эти планы.
— Вы имеете в виду его убийцу?
— Попрошу не употреблять при мне это слово!
— То есть? — не понял Иван Дмитриевич.
— Не убийца, нет! Мститель.
— Но не вы же, надеюсь, отомстили ему столь зверским способом?
— Скажу откровенно, такая мысль приходила мне в голову. И, думаю, не мне одному.
Иван Дмитриевич насторожился:
— Кому же еще?
— Многим честным патриотам.
— Вы знаете их по именам?
— Имя им — легион! — мрачно сказал поручик. — Вам, господин Путилин, уже невозможно отказаться вести расследование. Я вас не осуждаю. Но заранее хочу предупредить: не проявляйте излишнего усердия!
— О чем это вы? Я исполняю свой долг.
— Ваш долг — служить России!
— Ей и служу. Я охраняю покой моих сограждан.
— Граждане бывают спокойны в могучем государстве, — возразил поручик, — а не в том, чья армия вооружена винтовками Гогенбрюка. Скажите, могу ли я надеяться, что мститель фон Аренсбергу схвачен не будет?
— Нет, — твердо ответил Иван Дмитриевич. — Не можете.
— Я вызову вас на дуэль!
— А я, — спокойно улыбнулся Иван Дмитриевич, — не приму ваш вызов.
— Ах так? — Внезапным кошачьим движением поручик ухватил его за нос. — Шпынок полицейский!
Нос будто в тисках зажало, и не хватало сил освободиться, оторвать безжалостную руку. От боли и унижения слезы выступили на глазах. Иван Дмитриевич был грузнее телом, в борьбе задавил бы поручика, но с железными его клешнями совладать не мог. Он замахал кулаками, пытаясь достать обидчика, стукнуть по нахальному конопатому носу, но поручик держался на расстоянии вытянутой руки, а его рука была длиннее.
— Попомнишь меня! Ой попомнишь! — приговаривал он, жестоко терзая пальцами носовой хрящ.
В носу уже хлюпало.
Тогда Иван Дмитриевич воспользовался извечным оружием слабейшего — зубами. Изловчившись, он цапнул поручика за ладонь, в то место, где основание большого пальца образует удобную для укуса выпуклость, известную в хиромантии как «бугор Венеры». Мясистость его свидетельствовала о больших талантах поручика в этой области, где покойный князь мог бы стать ему достойным соперником. Оба они, живой и мертвый, владели, видимо, волшебным ключом от сундуков, ларчиков и шкатулочек, чьи замочные скважины окружены алыми, влажными от ночной росы лепестками царицы цветов — розы.
Таким замечательным ключом Иван Дмитриевич похвалиться не мог, но зубы у него были крепкие. Выругавшись, поручик отпустил его нос, левой рукой достал из кармана платок, зажал им кровоточащую рану и, заслышав шаги в коридоре, скользнул к выходу. В дверях он едва не столкнулся с Певцовым. Тот проводил его удивленным взглядом, затем с не меньшим удивлением увидел покрасневший нос и увлажнившиеся от боли глаза Ивана Дмитриевича.
— Что за тип? — спросил Певцов.
— А-а, какой-то сумасшедший.
— Я думал, ваш агент.
— Еще чего! Таких не держим.
— Зачем он приходил?
— Излить душу. Рассказывал мне, какой сволочью был князь фон Аренсберг.
— И вы расстроились до слез?
— Это-то? — Иван Дмитриевич промокнул глаза платочком. — Это я от смеха. Уморительный малый… Ну а что рассказал ваш болгарин? Боев, кажется?
— Кое-что рассказал, — садясь в кресло, важно ответил Певцов. — По долгу службы вам, полагаю, известна деятельность «Славянского комитета»…
— Разве в его деятельности есть что-то предосудительное? Насколько я знаю, эта организация создана по инициативе властей и находится под высочайшим покровительством.
— Вы преувеличиваете. В высших сферах отношение к ней двоякое, но в данном случае это не важно. Дело вот в чем. Месяц назад «Славянский комитет» провел сбор пожертвований в пользу болгар, бежавших от турецких насилий на территорию Австро-Венгрии, а фон Аренсберг взялся переправить эти деньги по назначению.
— Зачем он это сделал?
— Надеялся таким способом завоевать симпатии некоторых влиятельных лиц в Петербурге, сочувствующих славянскому движению. Хотек его затею не одобрил, но втайне от него князь все-таки принял деньги и выдал расписку. Тогда-то на горизонте и появился Боев. Ему, оказывается, удалось добиться, чтобы часть собранных пожертвований передали на нужды землячества болгарских студентов в России. Третьего дня Боев приходил сюда за деньгами, но фон Аренсберг согласился выдать ему оговоренную сумму не раньше, чем «Славянский комитет» по-новому оформит все финансовые документы. Следующее их свидание назначено на сегодня, на девять часов утра, но Боев на него не пришел.
— Почему?
— Сам он говорит, что прибежал с опозданием, когда в дом никого не впускали. Ночью, дескать, готовился к экзамену, заснул только на рассвете и, соответственно, проспал.
— А что нашли при обыске?
— Ничего существенного. След укуса тоже не обнаружен.
— Вы осмотрели ему руки до локтей?
— До плеч. Потом заставил его раздеться до пояса и обследовал все тело.
— И отпустили?
— Напротив. Посадил на гауптвахту.
— Помилуйте! На каком основании?
Певцов улыбнулся.
— Я, господин Путилин, излагаю вам голые факты. Выводы оставляю при себе, иначе результаты собственных разысканий вы невольно начнете подгонять под мои подозрения.
— Вы так думаете? — оскорбился Иван Дмитриевич.
— Да, но в этом нет никакой вашей вины. Согласитесь, между полицией и жандармами есть известная разница в положении, которую вы при всех ваших талантах и амбициях не можете не сознавать. Моя мысль имеет большую ценность, чем ваша, не потому, что я умнее, а потому, что я — это я. Не хотелось бы подавлять вас авторитетом нашего ведомства.
Придавая значительность этой мысли, часы на стене пробили пять раз.
— Тогда, пожалуйста, объясните мне, — попросил Иван Дмитриевич, возвращая разговор на почву голых фактов, — почему князь пригласил к себе Боева в такую, по его понятиям, рань? После бессонной ночи, проведенной в Яхт-клубе, он мог бы назначить ему свидание и попозже.
— Князь не хотел, чтобы о его встрече с Боевым стало известно. Как правило, в девять и даже в десять часов утра он еще спал, поэтому наблюдение за домом устанавливалось где-то к полудню.
— За ним следили? — поразился Иван Дмитриевич. — Кто?
Но Певцов уже спохватился, что наболтал лишнего.
— Извините, господин Путилин, вам это знать ни к чему, — отрезал он.
— Тайна, затрагивающая государственные интересы России?
— Именно.
— В таком случае, — поколебавшись, все-таки решился Иван Дмитриевич, — советую обратить внимание на того преображенского поручика, с которым вы только что чуть в дверях не столкнулись. Не знаю, к сожалению, его фамилии. Зато знаю, что этот малый изобрел какую-то волшебную винтовку, отвергнутую нашими чинушами из Военного министерства.
К тому времени как часы пробили четверть шестого, он успел рассказать о кознях барона Гогенбрюка, также не сделав никаких выводов. Факты, и ничего больше.
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента