Силин старался править веслом, как его учили гольды.
   «Завтра, если не доберусь до устья, то останусь без сухарей. Улугу говорил, что речка большими кривунами идет в Амур, снизу на бате подниматься за пороги десять дней. Это сто верст. За два дня должно снести меня течение. Я ему не поверил. И сейчас не верю. Если такая быстрая река, то обратно за два дня пройдешь, если туда – десять. Да, какой два – день, не больше!»
   Тимоха повеселел, но тут его так стукнуло корягой по голове, что он чуть не повалился. Повел по лбу – все в крови, ухо тоже разбито, оглянулся, а впереди уже мчится новый навес из мертвых деревьев. Надо с лодкой под него нырять. «А что там? Водопад? Скала? Ах, мать честная!» Еле выгреб к берегу и осмотрелся. «Пески взять на пробу?» Он знал, что на быстрине редко попадается золото.
   «Но ведь Егор выплыл? Вынесет и меня. Только может быть, что это все еще другая речка. Что же тогда?»
   Тимоха поймал линька и пожарил его над костром, изрезав бока рыбе и насадив на палку, натер солью. Рыба с сухарем и густой чай – славный ужин.
   Утром река, разбиваясь на рукава, опять зашумела на перекате. Долина ее была стеснена, углы утесов высились из-за пойм и островов. В русле виднелись остатки скал и большие камни.
   Перекат Тимоха обошел по тихому руслу, но едва вышел из него на стремнину, как течение с силой, толчками подхватило его лодку и понесло. Река ревела и грохотала, волнами вздымаясь над закрытыми водой камнями. Оморочка ударилась дном о шивер, еще один камень царапнул ее, зелень берега, мерцающее галечниковое дно понеслись со страшной быстротой.
   «А ну, ни черта! – вдруг осмелел Тимоха и направил лодку в самую пену. – Что-то получится!»
   Раздался удар. Острый камень пропорол бересту, вода залилась в лодку. Тимоха успел перебросить на островок весло и мешок. Течение сбивало его с ног. Стоило шагнуть, как оступился в выбоину каменистого ложа, его потащило, ударило о корягу, сбило с ног.
   «Вот когда начало меня мутить!» – подумал мужик.
   Острые камни рвали его одежду. Его катило по дну, и вскоре он на карачках очутился на камне. Оморочка его зацепилась за дерево с утонувшими корнями, лежавшими против течения между камней.
   Тимоха добрел до островка, взял мешок и стал искать брод к берегу. Стало глубже. Тимоха захватил мешок зубами и с решимостью рванулся вперед, оттолкнулся от дна и ухватился руками за громадную ветвь ободранной лиственницы, пролегшей с берега на остров над глубокой водой.
   По ветке Тимоха вскарабкался на ствол и огляделся. Его оморочку сорвало водой с дерева, унесло к завалу колодника. Она билась, но под колодник с течением не шла, держась, как поплавок.
   Тимоха перебрался на берег и развязал мешок. Все промокло, но сухари высушить можно. Кремень и огниво с собой и спички в поясе, в железной коробке – сухие. «Слава богу! Русский человек не пропадет… Меня на какое болото ни кинь – я проживу! Ладно, жить можно!»
   По колоднику перебрался к своей оморочке, наклонился, но не мог ее ухватить. Зацепился ногой за сук и головой вниз спустился к самой воде, достал руками оморочку и, бродя ими в ледяной воде, нашел в закрытом носу топор. Отнес его на сухое место, а потом вытащил оморочку на колодник. Перегнал оморочку пониже и вытащил на пески, где кончался перекат. Оморочка вся разорвана и разбита. Без иглы не починишь, да и нечем ее зашивать.
   Верно говорил Иван Бердышов, что на перекатах надо вылезать на берег и тащить лодку или нести оморочку на руках. «Умный Иван! Ума – палата! Купец! Все знает! Но ведь колодник скопляется каждый год в новом месте, Пока его увидишь – уже налетел, выскакивай на бревна и сам еще угадаешь тут же под низ, тогда до свидания! Мне еще ладно обошлось. Слава богу! Как большая вода, так лес ломает и несет. Нынче вода была такая, что в прибрежных деревьях висят выворотни, принесенные течением».
   Тимоха снял шапку и помолился. Потом, еще не зная, как ему быть и что делать, прошелся по отмели песка, подле которой гладко и красиво бежала река. Только сейчас начал он чувствовать, что случилась большая беда. Спасся, а что дальше?
   На одном из камней, выступивших из воды, увидел он что-то желтое.
   Тимоха плюнул и с презрением пошел за своим мешком; надо вынуть и разложить сухари, пока жаркое солнце. Он помнил, что у него в мешке свое золото, рублей на пятьдесят по самой дешевой цене. За это золото он еще поторгуется с баркасниками, со скупщиками, с живодерами и со спиртоносами. Все Тимохе поклонятся, заразы! Только бы живым добраться!
   Тимоха высушил одежду, сухари, крупу. Мошка слетелась, и он, голый, обмывшись в ледяном ключе, жался под защиту дыма от костра из гнилушек, но и там комары и мошка кусали его жестоко. Желтый камень вспомнился ему и не выходил из головы. Он как врезался ему в мозг. Это не зря…
   «А вон след от костра, затеска на дереве… Это Егор тут мыл, его тут место!»
   Тимоха зарядил ружье, выпалил в одну сторону, потом – в другую, целясь в лес.
   Но, выстрелив, он вдруг почувствовал, что перепугал этим сам себя. Надо было собраться с духом. Мошка опять накинулась на него, как по команде, и живо привела в чувство.
   «А ну, схожу, чем черт не шутит, вдруг золото. Конечно, я знаю, что – нет, но все равно, делать нечего! А то потом буду думать, что проворонил…»
   Голый мужик вдруг все бросил и бегом пустился по пескам. Он подрубил высокую березу, очистил вершину, чтобы сучья не сбили желтого камня, и повалил ее. Она со всеми ветвями легла близ камня. Вырубил шест и, опираясь на него, осторожно пошел по стволу. Солнце блеснуло на желтом камне, как на полированном. От волнения он бросил шест и, как белка, полез через ветви. Добрался по стволу до самого камня, протянул руку. Билось течение, дрожала и билась береза, и Тимошку била лихорадка. «Вот и говорят «золотая лихорадка», – подумал он. – Ребятишки в деревне теперь грамотеи, прочитали и про «золотую лихорадку» где-то в Калифорнии!»
   «Анафемский род!» Голый Тимоха свалился с березы и теперь висел под ней, держась руками и ногами, спиной к ледяному потоку. Березу как раз подвело течением к шиверу, и Тимоха успел взять камень. Он очень холодный.
   «А ну как я бы его уронил!»
   Сам не помня себя, как бы на трех ногах, Тимоха, как зверь, шагал по стволу и чуть не свалился в воду. Он вылез на песок. «Значит, на этой реке никто не жил и от сотворения мира никто, кроме Егора и гиляков, на ней не бывал». Мужик перекрестил находку.
   Долго он рассматривал самородок. Сходил к реке, умылся холодной водой.
   «Нет, кажется, все верно! Егор открыл «золотую долину»… «Ну, Тимоха, теперь не дрогни!» – с яростью думал мужик.
   Он взял свой ковш и стал мыть тут же, на отмели. В каждом ковше после промывания оставались значки.
   «Быть не может, что все это золото! Кусок золота, тут золотников… Лежит на камне! Дьявол положил! Неправда! Этого нет! Поп сам не верит!»
   Егор не солгал. Через полчаса и Тимоха нашел гнездо бобов из золота. Подумалось: «Егоровы бобы-то!»
   Ночью Тимоха бредил, просыпался и хватался за топор. Утром он снова мыл и опять нашел гнездо знаков. Мужик в ужасе сознавал, какое чудовищное богатство ему идет.
   По скале шла жила с проблесками золота. «Рудное кругом золото! И почему так люди за ним охотятся, такая же руда, а подай каждому, увидят и как сбесятся, и я вот ополоумел!»
   Тимошка пал духом. Теперь он понял, почему Егор вернулся отсюда такой невеселый. Он не в силах был придумать, что можно сделать, как взять хотя бы часть этого богатства.
   И даже выпить нельзя! Пьяному как-то легче придумать! Золото есть, а выпить на него не могу. Какая-то издевка! Нет, царь наш несправедливый! Это он виноват! – с горечью подумал Силин. – Может, так и погибну с этим золотом… Куда эта речка идет? Не хватит сухарей… С голоду подохнешь, а золото останется, и кинуть такой прииск жалко, кто-нибудь другой откроет. Теперь уже все знают, Улугушка разболтал, и Егор по дурацкой своей справедливости врать не врет и правду толком сказать боится, а всех возмутил, и скоро сюда попадут хищники. Надо успевать!.. Хоть сколько-нибудь еще набрать, пока силы есть. Знать бы, далеко ли я от Амура?»
   Теперь золото огорчало мужика, повергало в страх, в смятение. Он сидел у костра и, схватившись за бороду, глядел на грудку самородков.
   «Ну, что бы ни было, мыть и мыть буду, все равно, пусть сдохну, а намою! С золотом, наверное, сдыхать как-то легче, не даром пропадешь».
   Тимошка до поздней ночи мыл. Он доработался до того, что ленился выбирать в ковше мелкие крупицы, а хватал лишь значки.
   «А может, это не золото? Я выйду на реку, а меня засмеют. Сухарей нет. Сожрал последний. Кто бы привез, дал бы за один сухарь десять золотников!»
   Комары, мошка изъели лицо и руки. Глаза опухли от укусов, за ушами все изъедено в кровь.
   Вечером жарил рябчика и все время ждал, что из темноты прилетит пуля. А сухарей больше не было.
   – Э-эй! – заорал Тимоха.
   Никогда раньше не боялся Силин, что кто-то вздумает стрелять в него.
   «Самому начать отстреливаться опять? Вон кто-то идет или стоит? Кто это? Стрелить его, заразу?»
   Тимоха схватил ружье, приложился и выпалил. Черная фигура стояла на месте. Тимоха пошел посмотреть. Это коряга. «Как я ее днем не видел? Вот бывают такие чудеса! Являются человеку! Еще Иван про это говорил».
   Ночью снились золотые стручки, горох, баба хлеб пекла. Утром было как-то противно, сам голодный и словно натощак объелся золота, самородками набились голова, брюхо, тошнит. Все время думаешь о богатстве, оно давит, противно. Золото ворвалось в его трудовую жизнь, переменило весь ход дум и чувств. Помнились, но как-то смутно, дети, дом. Казалось, золотые комья лезут у него из носу и из глаз. «Сбесился я! С ума сошел. Готово! Лихорадка золотая началась! Вот она!»
   Тимошка еще немного помыл нехотя. Жадности уже не стало. «Пусть это золото остается, кому себя не жалко! А мне теперь что золото, что песок!»
   Последний самородочек он не взял, пнул его ногой обратно в воду.
   … Тимоха вырубил несколько сухих деревьев, связал их тальниковой корой. Вернулся, нашел в воде откинутый пинком самородок, сложил золото в мешочки.
   Река вынесла его к вечеру на какую-то протоку, а к ночи он увидел огонек вдали. Пришлось грести. Тальниковые рощи стали во тьме выше.
   Тимошка пожалел, что не делал заметок, засечек, не занял место, кинул прииск прежде времени, как ненужный, перепугался чего-то, словно с девкой загулял, а жены струхал и дело до конца не довел. А теперь жалко. «Ну не беда, я свое возьму! Я пойду с Егором, он же справедливой жизни ищет и у меня мое не отберет. Хотя он засечки-то сделал, говорит, место остолбил. А я только череп поставил, чтобы припугнуть, да не там, где надо! А Егор глупости говорит: «Мы, бедные, жили честно! Как будем жить богатые? Мы богатство добыли трудом, как мы с ним сумеем обойтись?» Каким трудом? Глупости это, я раз плюнул и набрал, только неделю голодал и смерти от неизвестности боялся и думал, что меня из темноты застрелят. И все! Вот теперь я гульну. Я им всем покажу, как надо гулять, богаделкам!»
   Вечером Тимоха опять отстреливался от коряг и выворотней. А утром пожалел, что много пороха зря истратил. Он сел на плот и немного отплыл, увидал крыши.
   – Кто у вас тут всех покрепче? – весело спросил Тимоха стоявшего под обрывом одинокого парня в повом картузе.
   – Курносов хорошо живет, только болеет нынче, заразная какая-то… Никита Жеребцов торгует. Враз обует и оденет! Кажись, дома…
   Оборванный Тимошка закинул мешок за спину и пошагал.
   – Тятя, к вам пришли! – сказал парень в картузе, заглядывая в какую-то амбарушку.
   Через открытую дверь видны были куски материи на полках и большая куча лыковых веревок на земляном полу. Лыко сушилось на низкой крыше амбарчика и висело на стенах.
   Вылез хозяин. Тимошку даже малость покоробило, что попал он к этакому волосатому чудовищу.
   – Ночевать можно у тебя?
   Жеребцов взглядом смерил гостя с ног до головы. «Еще один оттуда же! – подумал он. – Гостенек!»
   Мужичок хотя и оборван, но держится бодро. Разговаривает без подобострастия. Картуз, одежда и борода перепачканы глиной. Жеребцов давно приметил плывущего мужика и послал сына на берег, чтобы перехватил возможного покупателя. «С добычей, – решил он, – и не с малой!»
   – Ночевку по себе сыщи, – ответил Жеребцов.
   – А ну, открой свой магазин!
   – Перминский, што ль? – спросил Жеребцов.
   – С Уральского.
   – Слыхать по разговору! – Жеребцов быстро положил лыко на скамеечку. – Милости прошу!
   Ему хотелось знать, откуда один за другим выходят уральские старатели. Окает гость, не врет, в самом деле уральский. По разговору лучше, чем по паспорту, человека узнаешь.
   – Своего как не принять! Дальний, а все сосед, родной!
   Никита так сердечно сказал, что Силин даже пожалел его. Страшный человечище, а оказывается – доброта. Но Тимоха не очень доверял.
   – А у нас хлеба поспевают поздней, – говорил Жеребцов, вводя гостя в дом.
   Тимоха опечалился при упоминании об уборке, и Никита это заметил, догадываясь, что гость его пахарь и чувствует себя виноватым. «Значит, идут они один за другим по следу Кузнецова!»
   На подоконнике лежала подзорная труба. Силин знал, что это за штука. Такая была у соседа его уральского торгаша Федьки Барабанова. Он в эту трубу смотрел и узнавал, работают или нет у него на покосе батраки – беглые каторжные, а те потом удивлялись только, откуда хозяин все знает.
   Но сейчас не покос. А на островах хлеб не сеют и не жнут. Не меня ли он выглядывал? Дом у Жеребцова над обрывом, высоко над рекой.
   – Покупателей-то далеко видать на подъезде, – сказал Силин.
   Забыл Жеребцов убрать эту трубу, а теперь не решился, не надо подавать вида, что укор гостя попал в цель. Тимоха заметил, как всполошился хозяин.
   С золотом в мешке Тимоха почувствовал себя смелей обычного. Постоянное чувство вины и боязни, которое всю жизнь давило мужика, вдруг исчезло, И это было целым открытием. Он подумал, что, может быть, уж не такая хитрая штука стать умным. Надо только попасть на хорошую жилу и не сплоховать, хапнуть вовремя и не раскидать потом богатства, удержаться. Он вспомнил старую свою присказку: «Богатый и ума прикупит, а бедный – дурак дураком!»
   Он приметил, что Никита, кажется, жаден и не прочь унижаться ради выгод… «Только бы мне не перехватить лишнего!» – подумал Силин при виде бутылки с водкой. С непривычки, он понимал, трудно удержаться… Да, может, и не стоит!
   – Нет ли у тебя рубах продажных, исподнего… Новые бы брючки! – сказал Силин. – Сапожки тоже…
   – Есть, как же! Да закуси!
   – Нет… Допрежь надо прифорситься. Давай вот прикинь, сколько дашь за такой самородок?
   Жеребцов не стал жаться.
   «Потеха! – подумал Силин. – Я брал даром, а он дает такие вещи! Новые! Да хоть вдвое бы меньше дал, и то выгода!»
   – А вот это видел? – вытащил Тимоха из кармана еще несколько самородков.
   Тимоха, кроме покупок, получил еще несколько ассигнаций.
   Вытопили баню.
   Тимоха пошел мыться и взял с собой мешок с золотом. Оп переоделся во все чистое, в новое белье, сапога и рубаху. Хотелось бы купить пиджак и пальто со шляпой, но такого товара на Утесе не держали.
   – Продай свой! – сказал Силин.
   – Утонешь в нем.
   – Это ничего.
   Тимоха смеялся в душе, глядя, как богатый и степенный мужик угодничает.
   Так было впервые в жизни.
   Тимоха подвыпил изрядно, но на все расспросы, где золото, как ехал, как выбирался, отвечал сбивчиво, путал.
   Силину отвели отдельную горницу в большом доме.
   Утром бородач заглянул в дверь. Все утро Никита сидел на кухне, ожидая пробуждения гостя. «Стукнуть его! Да, ведь это не горбач! Тут живо подымутся мужики, и если не упекут на каторгу, то обойдутся самосудом… Не скроешься!» Он знал, гиляки видели Силина.
   Никите казалось, что, не задумываясь, он при случае шлепнул бы этого мужика пулей в спину. А теперь приходилось терпеть и ждать, и как-то выматывать, выуживать из него…
   – Свининки тебе? Баранинки? Убойны? Что с утра приготовить? – спрашивал хозяин.
   – Парохода нет? – спросил озабоченный Силин.
   – Я на телеграфе узнавал, бегали для вашей милости. Нет, и не слышно. И не выходил.
   Тимоха жил, попивал водочку, ходил в баню и крепился, чтобы не загулять. Приходили соседи Никиты, их жены. Свойскими приятелями стали и Котяй, и Курносов. «Пусть я все пропью, – думал Силин, – но хотя бы про Егорово богатство мне не проболтаться!»
   Сын Никиты, не снимая картуза, вломился в двери с целой оравой парней.
   – Просят мужики гулянку. Мы сами обезденежели. Может, разрешите? – ласково спрашивал постояльца Никита.
   – Разрешаю!
   Пароход не шел. А к Тимохе все еще приставали с расспросами, откуда вышел. Обиняки, и намеки, ит укоры надоели ему. Он уже не мог вытерпеть больше этой неправды. Все смотрели на него, как на скрягу. Он мысленно поставил себя на место мужиков. Выходило, что им обидно. «Хотя бы я их угощу как следует!»
   – Подумаешь! Надо как будто нам скрывать! Нет, не-ет! Мы не таковские, – объявил он. – Мы не только для себя…
   Гуляли допоздна. Девки выводили Тимоху плясать. Вся изба притопывала. Какая-то рябая широкая морда мелькала, терлась подле Тимохи.
   – И-их… И-и-их! – повизгивали бабы.
   – Ах-ах! – прыгал волосатый Жеребцов. – Цветочек!
   «Как дьявол!» – подумал Тимоха. Рябая привела худенькую девушку с толстой косой и с нарумяненными щеками.
   – Вот надо бы дочь скорей замуж выдавать! – зашептала она, сидя тесно подле Тимохи.
   – Давай мне ее!
   Рябая хмыкнула.
   Тимоха хлопнул девку по плечу, та нагнула голову и деланно улыбнулась исподлобья. Кто-то говорил:
   – Че она падчерицу свою привела! Бери, тащи в горницу, она как теленок…
   – Она все хочет сбыть ее с рук…
   – Счет закрыт, – сказал мрачный с похмелья Жеребцов на другой день перед обедом. – Пойдем щи хлебать, больше денег нет и возни нет! Нагулялись…
   – Как это счет закрыт? Хм!.. – выскочил из-под шелкового одеяла Тимоха. – Че уж вечер скоро?
   – Кутить бы можно, да надобно подлого металла, – сказал Никита.
   Силин вспомнил, что череп еще висит на берегу речки и там есть золото. Но в мешке ничего значительного не оставалось. Самородок, осененный крестным знамением, исчез, ушел…
   «А куда дальше? – подумал Тимоха. – Все туда же! Дорога одна, в те же чужие ящики! И девка без толку… И я без золота… Хотя на совесть гульнули!»
   Силин подумал, что придется доставать последнее, мелочь. Все лучшее, отложенное из «заветного», он уж прогулял.
   «Это еще когда-то, может, найдем мы золото на нашей речке, – полагал Никита, – а тут вот оно само. Сам прииск ко мне приехал… Не сдается гость, да теперь уж мы и сами найдем!»
   Тимоха гулял по берегу в красной рубахе и в лакированных сапогах. Впереди с пляской шли бабы и девки, играл гармонист. Пьяные бабы носили Тимошку на руках.
   – Ты на меня, Котяй, претензию не имай! С тобой делился братски, – басил Никита.
   Кто-то ночью стукнул Никиту у ворот, когда он провожал соседей. Метили палкой в голову, а попали скользком, чуть не снесли напрочь ухо. Никита прибежал весь в крови.
   Потом стреляли под окном у Котяя и откуда-то со стороны ответили, словно два дома затеяли перестрелку.
   Но что было – ни Силин, ни Никита не помнили толком на следующее утро. Баба молчала и что-то тихо выговаривала мужу.
   Сплгш подумал, что, может быть, кто-то из парней мстит за девку.
   – Больше не траться. Я тебя теперь угощаю! – говорил Никита. – И то тебе не с чем доехать. Мы тоже братство понимаем и уважаем своих! Тебе надобно явиться к жене с капиталом!

ГЛАВА 8

   В Уральском первый день уборки выдался сухой и почти безветренный, какие редки на Амуре. В эту пору, случалось, ливни и ветры губили ярицу. Поваленная и залитая проливными дождями, она быстро загнивала, и нечего было собирать. Люди не знали голода лишь благодаря торговцам, привозившим муку из Китая и Благовещенска. Охотно давали в долг с отдачей зимой мехами или деньгами, зная, что за здешними мужиками не пропадет.
   Среди хлебов белели окутанные головы мужчин. Осыпая их, как черный дождь, сеяла мошка. К обеду оказалось, что Илья Бормотов перегнал Егора Кузнецова – первого косца в селении. Косили на разных полях, но заметно было, что Илья нынче всех обошел.
   Над Егором посмеивались.
   Илья пришел довольный и свалился, как мешок, под одинокую березу среди поля, глядя, как жена Дуняша вяжет снопы. Не хотелось вставать и идти обедать. Он даже и не думал кого-то перегонять, тягаться. Это было не в его натуре. Денек веселый, литовка новая, наточенная… Илья как пошел, так, кажется, и духа не перевел, пока солнце не поднялось в обед. Оглянулся – много сделал. Захотелось запрыгать и заскакать от радости, почувствовал, что и жене приятно, радость ее как-то к нему доходила.
   Дуня – в плотно повязанном чистейшем легоньком большом платке и белых рукавах, тщательно закрывающих всю руку до кисти от опасного солнца. Все знали его силу. Застегнуты высокие воротники на кофтах.
   Дуня, казалось, и не смотрела на удалую косьбу мужа, а лишь, как покорная рабыня, быстро и старательно шаг за шагом двигалась по его следу.
   После обеда все уснули. Мать Ильи счищала со стола объедки и кости.
   Еще было жарко, и солнце стояло высоко, когда опять все потянулись на поля, медленно и как бы нехотя, еще не размявшись как следует после сладкой истомы.
   Косили и убирали и на другой день. Убранные поля стали велики и просторны, как комнаты, из которых вынесли все. Дуня помнила, что когда-то, в первые годы в ее родной Тамбовке, поля были невелики, мужики за день все скашивали.
   День еще ярче, и небо глубже. Все спешили, зная, что враз погода может перемениться. Но предвестников нет. Мать Ильи и его тетка не жаловались. Им обычно сводило спины дня за два-три до ненастья; кого-нибудь из стариков простреливало.
   На высоком берегу, ступая но желтой стерне своими длинными ногами, красавица Дуняша спокойно и ровно вяжет сноп за снопом. Она знает, что старухи ее не любят. «А не придраться! Поди-ка позлись!» – думает она.
   Дул легкий ветер с реки, было сухо и работалось легко. Дуняша, казалось, не знала усталости в работе, как в девичестве на гулянке.
   Вольно на ветерке! Чувствуя свое сильное молодое тело, она гнется и разгибается, как потягивается, особенно когда почувствует, что в нее упрется, недоумевая и помаргивая своими заплывшими глазенками, отстающая от невестки раздобревшая сырая свекровь. «Куда это ты лезешь, куда гонишь?» – как бы хочет сказать старуха. Но не скажет.
   Когда-то Аксинья души в ней не чаяла. Ей до смерти хотелось, чтобы у сына Ильи жена была красавица.
   «Поди-ка попляши вот так! – думает Дуняша, словно дразня своим телом старых женщин. – Оба мы с Ильей в поре, в силе. Что же нам мешать?» Отец Дуняши лучший охотник в Тамбовке. Она и в себе чувствует удалую охотничью кровь. «Нам ли с Ильей не жить!»
   Тетка Арина сзади шаркает чириками. Она с белыми глазами, лицо ее щуплое, нос с горбинкой стал под старость еще длинней.
   Арина идет вровень с Аксиньей.
   Свекровь всегда одинакова, она не злая. Как напуганная всех сторожит, боится всего, всякой перемены, радости, на работе сурова, никому не верит. «Рабы Христовы! – думает Дуняша про отца и дядю мужа, про свекровь Аксинью и про Арину и про многих еще. – Ничего не видят и не понимают, всего боятся… На старых местах люди – рабы. Ничего не видели, не знали и не знают сейчас и знать не хотят. А разве здесь жизнь такая? Разве здесь можно так жить, как мы живем?»
   Сколько раз ласково пыталась говорить Дуня. «Со стариками и дети наши растут рабами; в грязи, дикарятами!»
   Дуняша часто бегает к соседке, к своей милой с детства подружке – к Танюше. А старухи чуть со зла не лопнут. Живо Дуня преобразится, наденет полушалок, новые ботинки.
   Сейчас, на поле, за работой, чувствует она, как чист и весел легкий ветер, как хорошо в мире, и себя чувствует она чистой, легкой. Она соскучилась по чистоте. Ветер заполаскивает ее длинную тяжелую юбку, освежает лицо, руки и ноги, обутые в легкие короткие чирики, шитые мужем из кожи и расшитые как покупные, со строчкой. «Илья ли не мастер!»
   Она вяжет снопы охотно. Но вдруг подумает: «Для чего я стараюсь? Ах, если бы самой можно было наладить все, как хочется, как хорошо бы можно жить!» Дуняша в прошлые годы мыла золото с соседкой Татьяной. Теперь россыпь обеднела. Есть кое-что еще, но труда не стоит. На добытое золото подруги покупали хорошие вещи.
   Дуняша выучилась грамоте. Кузнецовские мальчишки обучали своего отца и Татьяну. Дуня не отстала. Буквы она знала по Псалтырю, учил ее в детстве отец. У Егора теперь много книг в доме. Васька стал заправский читарь.
   Муж Илья – работник каких мало, а в родном доме – батрак. Дуня следит за ним, грязной рубахи на Илье еще не бывало.
   С поля идти домой вечером не хочется. Она чувствует себя дома, как бы на самом дне жизни.
   – Бог ты мой, да что? Спаси и помилуй! Ах, Егор, антихрист, зараза! – вдруг забормотал бородатый Пахом. – Чего это он по «штанам»-то тянет лошадью?