Вскоре после рождения дочери удрученному ее болезнью отцу предложили отправиться в длительную командировку за рубеж, в дружественный Вьетнам, и он не смог отказаться. Во-первых, ему посулили денег, во-вторых, и это главное, предстояло внедрять во вьетнамскую жизнь его же авторские инженерные разработки. Папа уехал на целый год, младенец Зоя осталась с мамой и бабушкой.
   Во Вьетнаме русский специалист неожиданно серьезно занемог. Очень серьезно, речь шла о жизни и смерти. Дипломированные медики пытались ему помочь, но тщетно, и тогда вьетнамские товарищи отвезли слабеющего не по дням, а по часам инженера в деревню близ Ханоя, к местному знахарю.
   Знахарь, играючи, поставил на ноги ценного специалиста, а русский через переводчика поведал светилу народной медицины Востока о дочурке с болезнью крови и спросил у светила совета. Светило покачало лысой головой со смешной бороденкой а-ля Хо Ши Мин и заявило: девочка избавится от «дурной крови» в том случае, если ее ежедневно кормить свежими трепангами.
   Где в СССР водятся трепанги? Разве что на Дальнем Востоке. Но отец больного ребенка посчитал, что проще продлить контракт с зарубежными нанимателями и вывезти семью во Вьетнам, чем переезжать из Москвы во Владивосток.
   Таким образом, совсем-совсем маленькая советская подданная Зоя Сабурова оказалась в братском Вьетнаме. Папа работал не покладая рук, мама сидела с дитем и каждый день ходила на рыбный рынок за дешевыми – по донгу за штуку – трепангами.
   И случилось чудо – девочка избавилась от неизлечимой болезни. Однажды доктор из советского посольства взял у малышки очередной анализ крови и ахнул – нормальная кровь нормального ребенка, никаких патологий.
   Счастливый отец повез дочь к деревенскому знахарю со смешной бородкой. Папа щедро наградил знахаря, а тот, довольный, пожелал осмотреть девочку и нашел, что у нее «слабое хи».
   «Хи» по-вьетнамски – это то же самое, что «ки» по-японски или «ци» по-китайски. Это – «внутренняя жизненная энергия». Знахарь посоветовал научить девочку «тайки-куэн», что в переводе означает «кулак великого предела». И не стоит бояться грубого «кулак» в сочетании с романтическим «великого предела». Да, тайки-куэн – это прежде всего один из видов единоборств, придумали его китайцы, на их языке он называется «тайдзи-цюань». Да, техника тайдзи-тай-шоу, что означает «толкающие руки», является грозным оружием, но упражнения по методикам «великого предела» – это еще и самый короткий, самый эффективный и самый безопасный путь гармонизации жизненных сил.
   Недаром Великий Кормчий, товарищ Мао, собрал когда-то лучших мастеров тайдзи и повелел создать комплекс упражнений для оздоровления нации.
   Недаром созданный по указу Мао комплекс из двадцати четырех плавных движений хитрые западные капиталисты позаимствовали у Красного Китая и заставляют его разучивать тружеников передового капиталистического производства.
   Недаром в СССР в разгар перестройки тайдзи-цюань приобрело ажиотажную популярность и… Впрочем, вьетнамский дедушка советовал обучать Зою «великому пределу» в те времена, когда Горбачев целовался с Брежневым… Однако, раз уж зашла речь о тайдзи в СССР, признаемся честно – у отечественных фанатов сего мягкого стиля кунг-фу ни здоровья, ни боевых навыков не прибавлялось, как бы они ни фанатели, поскольку не было у нас Учителей, сравнимых – хотя бы сравнимых! – по классу мастерства с Наставником, коего порекомендовал Зоиному папе знахарь из деревушки в окрестностях города Ханоя.
   Знахарь поведал, где в Ханое практикует Настоящий Мастер, разрешил при знакомстве с Мастером сослаться на себя, светлейшего, и вскоре мама начала водить малышку Зою на занятия к старику-китайцу.
   Он был «хуатяо», Зоин Учитель, то есть китаец, живущий за пределами Поднебесной. К хуатяо коренные жители Вьетнама относятся так же, как российский интернационал к евреям. В том смысле, что кто-то относится к ним адекватно, а кто-то наоборот. Поначалу китайский Мастер просто побоялся – пуганый был – отказать семье советского специалиста, тем паче что русский сослался на авторитетного знахаря из числа национального большинства. Потом Мастер проникся к белой девочке любовью и жалостью. Узкоглазые люди вообще очень чадолюбивы. Затем девочка начала крепнуть и делать первые успехи, и он стал жалеть ее еще больше. Мастер разглядел в ней искру недюжинного ума, он знал, что умным жить в этом мире гораздо труднее, чем всем остальным, отсюда и острая, щемящая жалость, пронзающая иглой его доброе сердце.
   Мастер плюнул на табу, на запреты делиться секретами Искусства «великого предела», которые веками оставались достоянием его семьи, и научил малышку притворяться простой, становясь сложной, добиваться своего, соглашаясь со всем, казаться побежденной, когда выигрываешь, и победительницей, когда поражение неизбежно.
   Он учил ее без слов. Его вопросами были пассы «толкающих рук», ее ответами – понимание сути его движений. Он учил ее находить в себе все ответы на любые вопросы. Его наука походила на игру, на веселую забаву взрослого с малышом. За малостью лет девочка не осознавала, чему ее учат и что ее вообще учат чему-то. Но она училась, и он ее учил.
   Думала ли мать девочки, с умилением наблюдая за «игрой» старого китайца с малышкой, что много-много лет спустя, после смерти Зоиного отца, после Зоиного неудачного замужества, после того, как Зоин институтский диплом станет никому не нужным в новой России, привитые китайским Мастером навыки подсознательного понимания бытия помогут Зое Михайловне Сабуровой найти сытое место в диких московских джунглях конца двадцатого века? Нет, конечно, ни о чем подобном ее мама не думала, глядя на улыбающегося китайца и смеющуюся маленькую дочурку.
   А думал ли бывший спецназовец, учредивший «курсы по подготовке частных телохранителей», что серьезная девушка с высшим техническим образованием, одна из первых откликнувшаяся на его рекламное объявление, окажется лучшим, самым талантливым и самым усидчивым курсантом?
   А телохранители по найму из отставных оперов-комитетчиков, думали ли они, что смазливая бабенка с несерьезной справкой об окончании анекдотических курсов, пришедшая наниматься в только что организованное Охранное агентство, вскоре будет приглашена в суперконцерн «Никос», единственная из всего агентства?..
   …Бибикнул клаксон, впритирку к Зоиному «Форду» припарковался «Мерседес» Евгения Владимировича Пушкарева. Начальник перелез из водительского кресла в соседнее, опустил стекло на правой автомобильной дверце, Зоя выключила музыку и тоже опустила прозрачную преграду.
   – Доброе утро, красавица, – пророкотал басом начальник.
   – Шутите? Какое же оно «доброе»? Не на танцы ехать собираемся.
   – А я гляжу, ты разоделась как на бал.
   – Темно-синий брючный костюм, по-вашему, не годится для крематория?
   – Лучше б черный и построже.
   – Евгений Владимирович, в четырнадцать ноль-ноль я обязана быть вместе с сыном на цирковом представлении. У отца моего ребенка сегодня премьера номера. Ребенку обещано на нее попасть.
   – Намекаешь, что на поминки ты…
   – Не пойду, хоть режьте. Заезжаю к маме за дитем и в цирк.
   – Из крематория в цирк… М-да, угораздило тебя, Сабурова, родить от клоуна.
   – Хуже – от фокусника. Любовь зла, Евгений Владимирович, и она, злорадствуя, маскирует козлов под принцев. Спасибо небесам хотя бы за то, что мой сын унаследовал от своего папаши цвет волос и только… Евгений Владимирович, а кто это? Вон тот, гориллообразный?
   Пока они беседовали, из дверей здания «Никос» начался исход сотрудников, которые ожидали условленного времени в офисных помещениях службы безопасности. Всех, кроме одного великана, Зоя прекрасно знала.
   – Это, Сабурова, новенький. Взят на должность покойника Феди. Чемпион Москвы по бодибилдингу, между прочим. Первое место в этом году взял.
   – Он знал Федю?
   – Может, и видел на соревнованиях по культуризму. А может, и не видал покойника ни разу в жизни. Я велел новичку поприсутствовать, чтоб посмотрел, какое шикарное поминальное мероприятие мы закатим, чтобы сразу понимал – мы семья, по-иностранному – «мафия».
   – Вы циник, Евгений Владимирович.
   – А ты разве нет?
   Для скорбящих сослуживцев подали автобус. Специально для тех, кто оставляет личные авто на служебной стоянке в связи с желанием отравиться алкоголем на поминках. Таковых желающих оказалось большинство. Автобус с эскортом из дюжины легковушек тронулся, разумеется, чуть позже назначенного часа, ожидая опаздывающих. Дорога предстояла неблизкая, для прощания с Федором Степанцовым «мафия» арендовала загородный крематорий, самый дорогостоящий и престижный из представленных рынком ритуальных услуг.
   Выстроенный целиком из мрамора в тиши подмосковных лесов, вдали от шумных автострад и населенных пунктов, по-домашнему небольшой крематорий обслуживал максимум три группы скорбящих в сутки – утром, днем и вечером. И никакого конвейера, и никаких встреч между группами, все четко, все продумано до мелочей. Основная фишка эксклюзивной кремации заключалась в том, что усопшего сразу же после церемонии прощания предавали огню, как предают земле умершее тело на кладбищах. А наивысшим техническим достижением дельцов престижного ритуала являлось ноу-хау под названием «бездымный процесс». То есть – ни единой зловещей трубы над мраморной постройкой не торчало.
   Автобус и кортеж легковых автомобилей припарковались на просторной, охраняемой автостоянке. Более никакого транспорта на стоянке не наблюдалось, а значит, родственники покойного задерживались. Скорбящие сослуживцы пошли по ухоженной сосновой аллее, поднялись по мрамору ступенек, расположились в зале для ожидания. Родственники прибыли вскоре, и церемония началась без промедлений.
   Гроб с покойным нарядным Федей Степанцовым лежал на постаменте посередине круглой залы. У подножия постамента теснились венки, с потолка свисало, распластавшись над открытым гробом, нечто черное и бархатное. Играла оригинальная траурная музыка – квартет музыкантов на подиуме за гробом исполнял сочинение современного композитора, написанное по заказу владельцев этого, конкретного крематория. Скорбящие теснились полукругом у стен. Отменно поставленным голосом с профессиональным трагизмом солидный церемониймейстер средних лет толкал речь о невосполнимой утрате.
   Зоя покорно слушала церемониймейстера, старалась не смотреть в сторону родственников и мысленно прощала Феде все обиды и сама просила у усопшего прощения, пока в речь церемониймейстера и в ее мысленный монолог не вклинился шепот Евгения Владимировича.
   Как-то очень естественно, бочком-бочком, не привлекая к себе особенного внимания, господин Пушкарев переместился поближе к Зое, как-то очень ловко, будто смахивая скупую мужскую слезу, нагнулся к ее уху и прошептал:
   – Сабурова, я, старый пень, совершенно запамятовал поговорить с тобой о главном. Слушай, Сабурова, твой подопечный прилетает завтра в девять, с утреца, да?
   – Может быть, после поговорим? – прошептала Зоя, оглядываясь украдкой. Нет, никто не заметил, что они с начальником шушукаются в самый-пресамый неподходящий момент. Пока никто.
   – А чего время зря терять? Или тебе интересно слушать речугу этого попугая? Или музыка понравилась?
   – Вы циник.
   – Ага, первый циник на деревне. Слушай, Сабурова, встретишь завтра Николая Маратовича, вверни ему по дороге из Шереметьева, мол, Пушкарев хотел бы пробиться в течение дня к нему на прием, а то к Маратовичу очередь вплоть да четверга будущей недели и…
   И тут прогремел взрыв! Рвануло в гробу под лопаткой у покойника. Не то чтобы оглушительно, но звучно. Не так, чтобы особо мощно, однако боковины гроба покорежило и верхнюю половину мертвого тела Феди Степанцова подбросило. С перепугу упал на пол ничком церемониймейстер и закрыл затылок руками. Кинулись врассыпную музыканты. Завизжали женщины из числа родственников.
   А мертвое тело Степанцова тем временем продолжало гнуться в окоченевшей пояснице.
   – Родственников на улицу! – заорал Пушкарев. – Савельев, обеспечить родственникам медпомощь! Корастылев, останься, осмотришь, сам понимаешь что, сам знаешь на предмет чего. Смирнов, к администрации, узнай, кто подходил к гробу и когда, всех задержи! Наумов и Александров отвечают за порядок на парковке! Родственников в автобус! По машинам свободные и ждать остальных!
   Поднаторевшие на ниве безопасности сотрудники выполняли приказы начальника быстрее, чем он успевал их отдавать. Одни бросились открывать двери, другие окружили стайку шокированных родственников. Спец по компьютерам и взрывному делу (редчайшее сочетание) Корастылев шагнул к гробу. Смирнов побежал к запасному выходу, к дверце, за которой скрылись музыканты. Только новичок, чемпион по бодибилдингу, принятый на работу вместо Степанцова, стоял столбом с отвисшей челюстью и, вылупив бельма, таращился на своего предшественника.
   Меж тем покойник выпал из гроба с изуродованными боковинами, свалился с постамента, лег на венки, выставив на обозрение спину.
   Наряжали мертвеца в морге для обеспеченных в фирменный костюмчик, пошитый специально для усопших на практичном Западе, где резонно полагают, что не фига зря переводить ткань и прикрывать те части отжившего тела, которые все равно никто, кроме кочегаров крематория, никогда не увидит.
   Зрелище обнаженной спины цвета хозяйственного мыла с рваной раной промеж лопаток вызвало у гориллообразного чемпиона столбняк.
   – Мужчина! – Зоя подскочила к остолбеневшему бодибилдеру, взяла его за грудки, встряхнула. – Мужчина, очнитесь!
   – А?..
   – Чеши отсюда, я сказала! Бегом, марш! – Зоя подтолкнула чемпиона к выходу и в два прыжка оказалась рядом с ожидающим бомбежек церемониймейстером на полу. – Вставайте и на выход, церемония окончена! Быстро вставайте с пола, простудитесь.
   – Больше взрывов не будет? – задал наивный вопрос профессиональный Харон, убирая руки с затылка, отрывая от мраморных плит перекошенное гримасой ужаса лицо.
   – Не знаю, – соврала Зоя.
   На самом деле она была уверена – бояться нечего. Это же очевидно, как дважды два: цель злоумышленников – превратить трагедию в фарс, хотели бы большего – заложили в гроб не пукалку, а чего посерьезнее.
   Вопрос, как они сумели засунуть в гроб пукалку?.. И кто эти чертовы «они»? Кто эти юмористы хреновы?.. И зачем понадобилось устраивать кощунство?.. Как? Кто? На фига?..
   Размышляла о злободневном Зоя Сабурова, сидя за рулем «Форда» на парковке в начале аллеи, ведущей к мраморному крематорию. Пушкарев велел взять ситуацию под контроль и ждать. Те, кому было велено, исполняли приказы начальника, свободные не суетились, не мешали людям работать.
   «Ловкости устроителям сегодняшней пародии на теракт не занимать, – думала Зоя, изредка поглядывая на часы. – При желании они могли бы начинить труп тротилом, и взрывоопасное чучело человека рвануло бы в топке крематория. Выдержали бы несущие опоры мраморного строения? Могли бы и не выдержать. И что тогда?.. Тогда был бы скандал огромных масштабов… А что мы имеем на настоящий момент?.. Скандальчик, который останется между нами, между «Никосом» и хозяевами крематория. Обеим сторонам не нужны лишние разговоры… И каков вывод?.. Он очевиден – нас запугивают, нам демонстрируют ловкость и решительность… И цинизм за гранью всякой морали… Черт! Черт побери, уже одиннадцатый час, мы с Лешкой в цирк опаздываем!..»
   Небо сжалилось над материнскими проблемами Зои, вдалеке сосновой аллеи нарисовались Пушкарев, Смирнов, Корастылев и двое служителей крематория. Все, кроме Пушкарева, были нагружены ворохом пальто, шуб и полушубков. К автостоянке тащили верхнюю одежду сотрудников «Никоса» и скорбящих родственников, каковая была ими оставлена в смежном с основным круглым залом помещении.
   «Сейчас Пушкарев отправит родственников и две трети подчиненных восвояси, – легко догадалась Зоя и повернула ключ в замке зажигания. – Для следственно-розыскных мероприятий я Пушкареву ни на фиг не нужна, – Зоя плавно тронула «Форд», выруливая к дороге на волю, опустила стекло в автомобильной дверце. – Ну а для меня в настоящий момент время дороже норкового манто…»
   Плавный вираж, «Форд» притормаживает, загородив путь Пушкареву и носильщикам верхней одежды, Зоя высовывается в открытое оконце:
   – Евгений Владимирович, разрешите мне…
   – Езжай, Сабурова.
   – Смирнов! Макс, прихвати в офис мои меха, хорошо?
   – О’кей, Зоя Михайловна.
   – Евгений Владимирович, если что – мой мобильник включен и всегда под рукой…
   Рев стосковавшегося по лихой езде мотора, и верный механический конь мчит умелую наездницу из Подмосковья в Черемушки, где у Зоиной мамы гостит внучек Алешенька. Домчались с ветерком и мелкими проблемами, за неуемную прыть четырехколесного коня наезднице пришлось отдать постовым ГИБДД на въезде в столицу хрустящую денежку с портретом американского президента.
   Бабушка и внучек дожидались наездницу Зою у парадного, как и было велено вечно опаздывающей одинокой матерью с редкой профессией посредством мобильной телефонной связи. Два слова бабушке своего сына, одевание «ремня безопасности», специально подогнанного до размеров маленького человека, на ребенка, и снова педаль газа в пол, и вновь гонки.
   В окрестностях цирка «Форд» появился без десяти два. Пальтишко, шарфик и шапочку четырехлетнего Леши мамаша закинула на заднее сиденье автомобиля, дабы сэкономить минуты, необходимые на получение номерка в гардеробе. За руку с ребенком пробежались по холодку, Зоя протянула билетерше заранее приготовленные билеты и снова бегом, через фойе, по лестнице, в зрительный зал. И, рассыпаясь в извинениях, вдоль коленок более дисциплинированных зрителей к своим местам. Едва сели – цирковой оркестр заиграл туш, и Зоя с превеликим облегчением вздохнула – успели, слава всем богам! Она сдержала слово, данное маленькому человеку, самому для нее дорогому человечку на всем земном шарике, своему сыну…
   Начало цирковой программы Зое не запомнилось совершенно. Как только она перевела дух, мысли ее умчались вдаль от манежа, мысленно она вернулась в крематорий и всей душой посочувствовала Пушкареву, который вынужден был объясняться с родственниками покойного, решать, как поступить с Фединым телом, как быть с поминками, с чего начинать расследование инцидента. Конечно, Евгений Владимирович уже принял все нужные решения, уже тащит на себе груз ответственности, но…
   Но вот конферансье, ужасно, кстати, похожий на церемониймейстера из крематория, объявил:
   – Выступает лауреат четвертого международного конкурса артистов оригинального жанра Алексей Сабуров!
   Зазвенели литавры, сын дернул Зою за рукав и прошептал:
   – Мама, а я тоже Алексей Сабуров.
   – Да, и ты тоже, – кивнула мама. – Не отвлекайся, слушай дядю во фраке.
   Сынок собрался было полюбопытствовать, что такое «фрак», однако литавры уже отзвенели, и конферансье провозгласил праздничным баритоном:
   – У нас на манеже… – Конферансье взял эффектную паузу, барабанщик заиграл дробь. – Папа Карло!
   Маленький Леша Сабуров встревожился:
   – Мама! Мама, мой папа не карлик!..
   – Разве ты забыл сказку про Буратино?
   – Я помню! У Буратино был папа карлик, а мой папа…
   – Лешка, не морочь мне голову! Смотри – вон твой папа выходит с бородой из ваты и в драных штанах. Смотри-смотри!..
 
   Из-за кулис вышел артист Сабуров в костюме Деда Мороза, с которого сняли шубу, валенки и оторвали полбороды. Очевидно, именно таким художник – постановщик номера представлял себе столяра Карло из сказки бессовестного плагиатора Толстого (тоже, между прочим, Алексея).
   Вслед за весьма спорным образом батьки Карло на арену выскочила Мальвина. Девочка с голубыми волосами, вся из себя в кружавчиках, выглядела далеко не девочкой, а дешевой шлюхой из второразрядного притона. Третьим выбежал пудель, самый настоящий, о четырех лапах, публика догадалась, что это Артемон, однако особо глазастые взрослые недоумевали, отчего Артемон сука, когда, согласно сказке, должен быть кобель.
   Черт знает почему оркестр заиграл «Янки дудл». Под звуки народной американской музыки пахан Карло, шлюха Мальвина и сучка Артемон сделали круг почета по арене. «Кончится тем, что дирекция стационарного цирка прогонит моего бывшего за откровенную халтуру к чертовой матери в шапито», – не без злорадства подумала Зоя, пытаясь вспомнить, сколько пятилеток тому назад состоялся четвертый международный конкурс артистов оригинального жанра, на котором иллюзиониста Сабурова премировали дипломом.
   Дирижер взмахнул палочкой, оркестр резво сменил тему, зазвучала мелодия ретрошлягера из репертуара Аллы Борисовны про маленького волшебника, эдакого Гарри Поттера застойных времен, с которым даром мучился самый известный маг. Помнится, двухгодовалый Леша, впервые услыхав эту песенку в детской телепередаче, спросил у Зои: «Мама, а «даром» – значит бесплатно?»
   Под звуки веселенькой, некогда популярной мелодии чернорабочие сцены, именуемые вежливым словом «униформисты», выволокли из-за кулис картонное бревно, на манер того, что носил по Красной площади Ленин, и бензопилу типа тех, что так любят маньяки из американских ужастиков.
   Иллюзионист Сабуров, он же папа Карло, взял в руки пилу, дернул за пусковой рычажок, и – В-Ж-Ж-Ж – пила запела и пахнуло бензином.
   Униформисты положили картонное бревно посередине арены, Мальвина сделала книксен, пуделиха встала на задние лапы, а фокусник Сабуров, размахивая смердящим и жужжащим инструментом, приготовился выпиливать Буратино.
   Оркестр стих, шлюха Мальвина захлопала невероятно длинными накладными ресницами, изображая испуг, гавкнула пуделиха, и фокусник полоснул бешено вращающимися зубчиками по картону. И раздался глухой, как из гроба, крик. Кричал спрятавшийся в бревне Буратино. Кричал так, будто его и правда режут по живому. А из-под зубьев пилы вместе с картонной трухой вдруг полетело что-то бурое и липкое.
   Фокусник Сабуров отшатнулся от бревна, бросил на арену жужжащую пилу. Позабыв об изяществе, Мальвина подпрыгнула, ойкнула и схватилась руками за разукрашенное гримом личико. Поджав куцый хвост, припустила за кулисы пуделиха, ей навстречу бежали озабоченные униформисты и побледневший конферансье.
   – Нестандартный ход, – расслышала Зоя вальяжный комментарий взрослого зрителя, сидевшего рядом выше. – Оригинальное режиссерское решение номера, но не для дневного детского представления.
   – Деда! Деда, а… А он Булатину… Он Булатину насмелть залезал?.. – спросил вальяжного дедушку внучек, задыхаясь от радостного восторга.
   Чего ответил сведущий в режиссуре деда кровожадному внуку, Зоя уже не расслышала, потому что рядом с ней отчаянно зарыдал сынишка Леша.
   Лешка рыдал навзрыд, галдели, кто радостно, кто испуганно, дети, вставали с мест и уводили особенно впечатлительных малышей родители. Из оркестровой ложи удивленно взирали на круг арены дирижер и оркестранты, из-за кулис подглядывали циркачи и должностные административные лица, униформисты ловили самопроизвольно вращающуюся, жужжащую бензопилу. Фокусник Сабуров мял лицо ладонями, Мальвина сдернула с головы фиолетовый парик и кричала: «Врача! Позовите врача», конферансье, склонившись над бревном, добавлял: «И носилки! Врача и носилки! Срочно», а в сумочке у Зои завибрировал мобильник.
   «В крематории трагедия превратилась в фарс, в цирке фарс превратился в трагедию…» – подумала Зоя, одной рукой приобняв рыдающего сына, другой доставая трубку мобильника.
   – Алло.
   – Зоя Михайловна?
   – Да, с кем я разговариваю?
   – С Семеном Андреевичем.
   – С каким Семеном Андреевичем?
   – А что, вы знакомы с несколькими?.. Ха! Это я шучу. Я большой любитель крепкой шутки. Скажите-ка, Зоя, что вам больше понравилось: утренний фокус с покойником или неудавшаяся выдумка вашего бывшего супруга с Буратино?
   Зоя сильнее прижала к себе сынишку, огляделась по сторонам. Нет, ни одного подозрительного типа с мобильником возле уха не увидела.
   – Але, Зоинька! Вы меня слышите?
   – Кто вы?
   – Вы бы знали, дорогуша, как мне надоел этот скучный вопрос! Я ведь уже представился, запамятовали? А кто я в более глобальном, так сказать, смысле, вы скоро узнаете. Ваш шеф, Евгений Владимирович Пушкарев, безусловно, скоро, очень скоро возьмет мой след.
   – Что вам от меня нужно?
   – Вот это вопрос по существу! Для начала мне нужно, чтобы вы вернулись к личному транспортному средству марки «Форд». Мне нужно для начала, чтобы вы покинули помещение, где имеются иные средства связи, кроме вашего мобильника. Я не хочу, чтобы вы сразу, прямо сейчас, связались с шефом службы безопасности «Никоса» и доложили о моем звонке. Сядете в машину, закончим разговор, вы подумаете и решите, стоит ли вообще разглашать факт нашего приватного общения, договорились?
   – Знаете что, Семен Андреич, я не…
   – Тс-с, дорогая! Будьте паинькой, ладно? В конце концов, вы же не одна, правда? С вами ребенок, о нем подумайте.