Как в фильме ужасов про злых волшебниц и оборотней.
   – Хорошо, поручик, если до утра не передумаешь – пойдёшь ротным в третий отряд. Появилась вакансия.
 
   Уваров привёз Людмилу через час с небольшим, то есть практически мгновенно, как по настоящей тревоге. Наверное, ему самому было интересно, для чего она понадобилась, и Валерий надеялся что-нибудь разузнать при личной встрече. Девушка была в лёгком кремовом плаще поверх неброского светло-серого костюма, подходящего почти к любому случаю, с маленьким элегантным чемоданчиком в руке.
   «Пожалуй, – подумал Фёст, наблюдая за своей избранницей по видеоэкрану из второй половины квартиры, – в этом виде с ней можно и в мою Москву идти, не переодеваясь. Там сейчас каждый носит, что хочет, и никому это на улицах в глаза не бросается. В другие, специальные места, конечно, придётся подбирать туалеты по обстановке. Но как хороша, чертовски хороша! Фотография и половины её шарма не передаёт. Неужто и мне наконец повезло?»
 
   – Любопытствуешь, понятное дело, – сказал Ляхов Валерию, провожая гостей в кабинет. Девушка осматривала интерьер внимательно и цепко, но непосвящённый принял бы её взгляд за скучающе-безразличный.
   – Только я и сам сейчас мало что знаю. В смысле – какая работа предстоит. Просто придётся подпоручику Вяземской в течение некоторого времени поработать в роли классической эскорт-леди с одним человеком. Не потому, что предполагается угроза жизни и безопасности клиента, скорее – наоборот. Нужно будет в процессе сопровождения фиксировать в памяти всё происходящее, его контакты, суть разговоров, телефонные звонки. По возвращении – исчерпывающе доложить. И только…
   Людмила, понимая, что подробный инструктаж в любом случае состоится позже, сейчас просто кивнула головой.
   А Уваров был слегка разочарован. Обычно у «печенегов» принято подробно излагать «боевой приказ», то есть – смысл, цель и детали предстоящей работы. Но и мысли о том, что полковник ему не доверяет, Валерий не допускал. Слишком хорошо они были знакомы. Значит, есть причины к такому поведению, и незачем больше об этом думать. Придёт время – узнает. Или – нет.
   – Может быть, лучше двоих послать? – предложил он из чисто деловых соображений. – Опыта у Вяземской не так много, мало ли как сложится? С негласным прикрытием всё же надёжнее. В людях у нас недостатка нет, серьёзных заданий в ближайшее время не предвидится. Ей-ей, так бы вернее было…
   – Не выйдет, – сразу ответил Ляхов, словно уже обдумал такой вариант. – По предполагаемым обстоятельствам нашему клиенту вторая эскорт-леди не положена. У него с этой должны быть якобы довольно интимные отношения. Значит, напарница просто не сможет постоянно находиться от них в зоне прямой видимости. А без этого затея не имеет смысла. Ну, сумеют они раз-другой пересечься, не вызывая подозрений, и только. Твой вариант – для других случаев.
   – Ну, вам лучше знать. Тогда я поеду, пожалуй, если ничего больше не требуется.
   – Езжай. На связи будем постоянно. Если Людмиле поддержка потребуется – всю группу за полчаса переправишь.
   – Смотри, Вяземская, – то ли в шутку, то ли всерьёз сказал Уваров специально для Ляхова. Всё, что считал нужным, он наверняка разъяснил девушке по дороге. – Не подведи взвод. Старайся. Ты у нас первая на индивидуальное задание идёшь.
   – Так точно, буду стараться, Валерий Павлович, – спокойно и с достоинством ответила та, уже начиная настраиваться на роль. Ни словом, ни взглядом не показала Уварову, что они с Вадимом Петровичем знакомы больше трёх месяцев и где только не побывали.
   Когда Уваров ушёл, Вадиму показалось, что Людмила вздохнула с облегчением. В чём дело? Неужели в присутствии подполковника подчинённые чувствуют себя неуютно? Раньше он такого не замечал. Впрочем, женщины есть женщины. Что-то могут воспринимать не так, как строевые офицеры. Или – отгадка совсем проста – ревнуют. Если командир отдал явное предпочтение одной из семерых (или из полусотни), как девушке, а не сотруднику, вторичных половых признаков лишённому по умолчанию, – тут простор для страстей и интриг.
   Ладно, понаблюдаем. Да и плановая диспансеризация через месяц, пусть Бубнов обратит внимание на вероятность эмоциональных отклонений именно у валькирий.
   – Располагайся как дома, Люда, – предложил он. – Или Мила?
   Всегда проблема с именами, как их сокращать. Одним носителям всё равно, «хоть горшком назови», особенно если это делает начальник, а вторые относятся трепетно, если не болезненно. За время совместного плавания на «Валгалле» он с девушками в слишком доверительные отношения не вступал, почти постоянно находясь под строгим присмотром Майи.
   – Лучше – Люда.
   – Договорились. Твой будущий клиент подойдёт примерно через полчаса. Настраивайся. Чаю предложить, кофе или чего поинтереснее?
   – Если есть – какого-нибудь очень дорогого и редкого сухого вина…
   – Так! – Ляхов посмотрел на неё с уважением. – Начинаем работать? Хороший ход. Причём отныне ты станешь утверждать, что пьёшь только и именно? А ведь залегендировать придётся, чтобы не выглядело пустым капризом или хуже того…
   – Вадим Петрович, не беспокойтесь. Как раз этому нас учили очень хорошо.
   – Ясно. Кто бы спорил, только не я. Тогда действуй, раз сама затеяла. В третьем доме от нашего, с левой стороны есть очень хороший магазин «Сомелье». Быстренько туда, выбери, что сочтешь нужным, бутылок пять, для начала. И уж потом не отступай. Денег дать?
   – Дайте, – не смутилась Вяземская. – На то, что я выберу, моих карманных не хватит, а чековую книжку не захватила. Вы ведь не предупредили, какое будет задание.
   – Правильно сделала. Там, куда направишься, она без надобности. Клиент за всё будет платить.
   Подпоручик убежала, и когда за ней хлопнула входная дверь, в кабинет вошёл Фёст. Весёлый.
   – Нет, прямо здорово. Чуть не подумал, что вы для меня репетировали. Хороша девчонка. А на вид…
   – Так ты же по виду и выбирал, – поддел аналога Секонд. – Поговорить с ней у тебя случая не было. На «поглупее» ориентировался?
   – На самую бесспорную красоту. Без дополнительных отягощающих факторов. Ты «Лезвие бритвы» если и читал, то в весьма зрелом возрасте. А я – в девятнадцать лет за одну ночь при свете керосиновой коптилки семьсот страниц проглотил. Под полсамовара крепкого чая и две пачки дешёвых сигарет. Впечатления – непередаваемые. А у нас в одной газетке буквально на днях статейку напечатали, сексологи-сексопатологи, будто общение с чересчур красивой, по меркам среднего мужика, девушкой вызывает на пятой минуте выброс адреналина, примерно как при первом прыжке с парашютом. Что не есть полезно. В дальнейшем ведёт к органическим изменениям.
   – Не замечал, – ответил Секонд, разливая по рюмкам коньяк, пока Вяземская не вернулась. – И с девушками суперкондиционными общался, и с парашютом прыгал. Как видишь – цел и совсем ничего не атрофировалось…
   – Так ты же себя когда-нибудь «средним» считал? Если уж попросту – не возникало ли у тебя мыслишки, что это ты оказываешь девушке честь, позволяя ей продемонстрировать свои чувства?
   – Бывало. Как и у тебя, надеюсь… Ты ей честь, а она тебе – удовольствие.
   Они дружно выпили, одинаково усмехаясь. Как в зеркало глядя.
   – Нарциссизм это называется, – хором сказали аналоги и также хором рассмеялись.
   – Что не есть полезно. – Секонд успел раньше.
   – Поэтому выбранная мною подпоручик сможет производить вышеназванный биохимический эффект на всякого, на кого укажу пальцем, – продолжил Фёст, – и ни до кого сроду не дойдёт, что она ещё и зверски умна, эрудированна и профессионально подготовлена, как Джеймс Бонд и Штирлиц сразу.
   – Это точно. Самые проницательные в ней кое-что от Бонда, может, и разглядят, а вот от Штирлица – вряд ли. Я бы, кстати, мадам де Сталь вспомнил или совсем уже пресловутую Лилю Брик.
   – Что? – поразился Фёст. – В твоём мире Лиля Брик тоже была?
   – А куда ж ей деться? – не понял реакции аналога Секонд. – К моменту нашей общей революции она была уже в большом авторитете, и наши тридцатые-сороковые годы прошли под совиным крылом этой зверски способной, но крайне мне неприятной женщины. В разведчицы я бы её взял, но она предпочла карьеру дешёвой стукачки.
   – На эту тему с Шульгиным бы тебе поболтать в свободное время и с Яшей Аграновым, из всех этих возвышенных фигур стукачей и наделавшего. Задёшево, к слову.
   Секонд прервал разговор, интересный, но слишком далеко уводивший от темы.
   – А против кого ты Вяземскую собираешься использовать?
   – Если бы знать, – засмеялся Фёст. – А чем плохо – новую Брик ввести в наше ужасно бестолковое и лишённое намёка на шарм общество? Уж поинтереснее, чем с нынешними дивами гламура, может получиться. Если всерьёз – у меня сейчас два проекта. Один внутренний, другой, скорее, внешний. Расскажу чуть позже…
   Фёст прервался, потому что тренькнул дверной звонок. Очень коротко.
   – Ну, поглядим, какие у нашей валькирии вкусы…
   Вкусы оказались ничего себе. Елисеевское[3] вино типа «Изабелла», но с плантаций и завода на Майорке. Тысяча девятьсот девяносто первого года. Двадцать пять рублей бутылка с номером партии и фамилией винодела на рукописной этикетке.
   – Вот я и есть ваш работодатель, – сказал Фёст, разыскав в буфетной штопор и откупоривая вино. – Это, значит, мне впредь предстоит угощать вас исключительно этим? Ну, ладно, не разорюсь… Правда там, куда мы направимся, такого вина не водится, придётся замену подыскивать.
   Вяземская недоумённо переводила глаза с одного мужчины на другого.
   – Бывает, Люда, в нашей работе всё бывает, – успокаивающе сказал Секонд. – Считай, что перед тобой мой брат-близнец, о существовании которого никто не подозревает. В оперативных целях и тебе некоторое время придётся его сопровождать. В Москве. Но – чуть-чуть не такой. Ты ведь выросла на Таорэре, и готовили тебя изначально не к здешней жизни, а как раз к той. На Главной исторической последовательности, при бывшей Советской власти. Наверняка немного удивилась, оказавшись в нашем Кисловодске. Вокруг всё оказалось не тем, правильно? На пароходе мы с вами несколько подкорректировали картину окружающего мира. Приехали в Москву и начали служить в отряде, воспринимая окружающий мир как должное.
   А мой брат живёт там, куда ты должна была попасть после выпуска, если бы… Но теперь это неважно, раз такая коллизия случилась… Ничего страшного. Вскоре мы эту ошибку исправим.
   Мужчины выпили свой коньяк, Людмила сначала медленно, оценивая вкус, в несколько приёмов осушила бокал до дна, только потом кивнула.
   – Значит, вы хотите послать меня в мир так называемой Главной исторической последовательности. Понятно. С ней я действительно теоретически была знакома гораздо лучше. И работать должна была начать в тысяча девятьсот пятидесятые годы…
   Фёст насторожился. За время, проведённое в «Братстве», он был достаточно наслышан об агграх и форзейлях, о том, как сталкивались и пересекались их пути с путями старших товарищей. Проштудировал, в качестве учебного пособия, записки и дневники Новикова и Ростокина.
   – В пятидесятых? Здесь, в Москве?
   – Откуда же мне знать? Куда направят. В Москву, на Дальний Восток или в любую точку мира, где найдётся вакансия.
   – Не знаю, не знаю. С твоей внешностью в СССР пятидесятых, мне кажется, трудно было бы найти подходящую для инопланетной резидентки нишу. Я их, конечно, представляю только по книгам, фильмам и чужим воспоминаниям, но…
   Комсомольскую или партийную работницу с такими внешними данными даже вообразить трудно. Кинозвезду – тоже. Тогда царили Орловы, Серовы и тому подобные «красавицы». Да на тебя бы просто оборачивался на улице каждый второй мужик моложе пятидесяти. Женщины – каждая первая. Какая уж тут оперативная работа. Вот Ирина Владимировна Седова в семидесятые вписалась идеально, а в пятидесятые… Там офицер-фронтовик был бы на месте, никак не секс-бомба. В Америке, во Франции – там да!
   – Откуда мне знать, – безмятежно ответила Людмила и взмахнула ресницами. – Мы до самого выпуска понятия не имеем, кого из нас сделают. А когда вдруг случилось то, что Дайяна назвала «катастрофой», все покатилось по инерции. Все потеряло смысл. Но она обещала, что просто так нас не бросит. Доведёт курс до конца. Нам и осталось всего ничего. Несколько месяцев индивидуальной спецподготовки, кондиционирование по намеченной роли – и вперёд, за орденами.
   Она уже свободно оперировала профессиональной стилистикой.
   – Наш человек, – уважительно отозвался Секонд.
   – А я бы тебе должность нашёл, – вдруг сказал Фёст. – Именно там, в Москве. Сразу после пятьдесят третьего, в «оттепель», в СССР начали возвращаться многие эмигранты, не запачканные активной антисоветской деятельностью. С детьми и внуками. Из Харбина, Европы, обеих Америк. Ты бы вполне вписалась. И с помощью главного координатора не составило бы труда устроить тебя даже в КГБ. После смерти Сталина в органах большая ротация началась, местечко в отделе по работе с иностранцами легко бы нашлось. Перспективное…
   – Видишь, ты за три минуты придумал, так уж наверняка те, кому по чину положено, тщательнее планировали, – похвалил его Секонд.
   – Нет, ты подожди, подожди… Вот нам и рабочая легенда, Люда, – Фёст оживился. – Не ты будешь моя эскорт-леди, а я – твой телохранитель и одновременно консультант. Очень, очень интересно. Всё поворачивается с ног на голову. Красавица-княжна Вяземская приехала в Россию, в поисках самоидентификации и прадедовских сокровищ, спрятанных в семнадцатом году в радиусе от Москвы до Харбина. В моей России это до сих пор очень модная тема. И ты нанимаешь меня, скромного частного детектива, чтобы я тебе помогал, защищал от ужасной русской мафии и коррумпированных чиновников. Прямо здорово выходит…
   Секонд испытал нечто вроде зависти. Действительно, аналог, органичный и адекватный своей реальности, опять продемонстрировал преимущество человека совсем другого менталитета. Это понятно. Он сам, после хроноклазма, парадоксов «бокового времени», вступления в «Братство» тоже ведь совсем не тот, что накануне назначения в Экспедиционный корпус. Однако тридцать лет, прожитых двойником в совершенно ином мире, – это несравнимо. Общий генотип, общая конструкция личности – данность, а вот жизненный опыт! Даже у разлучённых в младенчестве близнецов, один из которых жил в России, а другой, скажем, в Германии, он отличается меньше.
   Да, за два года сотрудничества и совместной подготовки на курсах «Братства» они научились при необходимости подменять друг друга, и какое-то время этого почти никто не замечал, но всё же, всё же, всё же…
 
   Они сейчас сидели в квартире, представлявшей собой очередной пространственно-временной парадокс. Две соединённых соседних, по планировке зеркально отражающих друг друга квартиры, нормальных, существующих на ГИП. Чтобы законным образом выкупить их у очередных собственников, пришлось приложить некоторые усилия, но в результате хозяевами одной стали Новиков с Ириной, второй – Сильвия с Берестиным. И к ним примыкала третья, межвременная, одновременно находящаяся и в той, и в другой реальностях. Для удобства общения в капитальной стене пробили дверь, и в распоряжении «Братства» оказалось громадное помещение, отделанное и обставленное в духе нынешнего времени, но гораздо более стильно, чем у большинства среднестатистических владельцев подобных апартаментов.
   Самое же главное – путём не слишком сложной регулировки управляющей автоматики в межвременную базу теперь можно было переходить изнутри, не затрудняясь манипуляциями с блок-универсалом на лестничной площадке. А уже через неё проникать в любую из освоенных реальностей. Впрочем, на всякий случай тысяча девятьсот двадцать пятый, тридцать восьмой и две тысячи пятьдесят шестой были заблокированы, и, чтобы попасть в них, требовалась специальная настройка модуля СПВ.
   Сейчас за окном кабинета внизу один переулок, такой, как и должен быть привычным здешнему Ляхову. Вымощенный диабазовыми брусками, с многочисленными магазинчиками для понимающей публики. Вон, напротив, двухэтажный магазин «Букинист». Существует здесь лет полтораста. На первом этаже текущая литература, а поднимешься по двухмаршевой деревянной скрипучей лестнице – там книги девятнадцатого, а то и восемнадцатого века. Для ценителей. И не очень дорого.
   Есть табачный магазин, винный, ювелирный, несколько комиссионных, специализирующихся на антиквариате и живописи. Этого достаточно.
   Зато, пройдя через одну из замаскированных между книжными стеллажами дверей, по кругу вернёшься через соседнюю (если квартира тебя знает), окажешься в этом же кабинете, но за окном увидишь совсем другое. Ни нормальной мостовой, ни тротуаров, переулок сплошь покрыт керамической плиткой дикого розоватого цвета. Кричаще-безвкусно оформленные магазины, вывески на смеси «французского с нижегородским», несколько кафе и ресторанчиков, обещающих какие-то «бизнес-ланчи», «суши» и «пиццы». Люди перемещаются слишком суетливо, без степенности и достоинства, положенных в респектабельном центре города.
   Глупая и странная, на взгляд Секонда, жизнь здесь творилась. А главное – опасная. Отсюда приходили в его мир кавказские и западноукраинские наёмники с тяжёлым вооружением, «учёные», зомбировавшие тысячи людей и учинившие едва не удавшийся государственный переворот. Не государственный даже, цивилизационный.
   Но ведь это, одновременно, и мир Шульгина, Новикова, всех остальных «братьев» и «сестёр». И Фёста.
   Вадим по своей воле вряд ли туда отправился бы, даже на экскурсию, хватит с него боковых времён. Но если друг-брат зовёт – куда денешься? Долг платежом красен.
   А пока Фёст беседовал с Людмилой.
   – Что подготовлены вы все хорошо, я знаю. Моральными принципами не озабочены. Да и ни к чему они, верно? «Нравственно всё, что служит нашему делу»…
   – Знаю. Это из Ленина. Изучали.
   – Молодцы, в СССР девушка с высшим образованием сотню-другую подобных цитат должна была навскидку знать. А сейчас нужно текущие реалии западной жизни подучить. Чтобы хоть получасовой разговор со случайно встреченным соотечественником выдержала.
   – Дадите нужные материалы – выучу. Извините, как мне к вам следует обращаться? – спросила Вяземская. Ей факт наличия близнецов (точнее не совсем близнецов) был безразличен. Нужно было понимание позиции.
   – Да так и называйте. Вадим Петрович. Вам всё равно, а мне привычнее. Только на той стороне не путайтесь, если втроём рядом с посторонними окажемся.
   – Не запутается. Пусть я там для простоты, для третьих лиц Пётр Петрович буду, – сказал Секонд. – Ты когда свой рейд предпринять собираешься?
   – Сейчас. Тебе, Люда, сколько времени на подготовку нужно?
   – Ровно столько, чтобы прочитать всё, что дадите.
   – Нормально. Только с твоей «родиной» определиться надо. Что-нибудь поэкзотичнее и подальше… Вот! – хлопнул он себя по лбу. – Парагвай. Там и сейчас живут тысяч несколько потомков белоэмигрантов, геройски себя проявивших в войне с Боливией. Испанский знаешь?
   – Свободно.
   – Ну и всё. Сейчас в Интернете разыщем и карты, и фотографии, и тамошние газеты, журналы за последние год-два. Кинофильмы из парагвайской жизни – это вряд ли, но посмотришь несколько аргентинских, один чёрт. Короче – цели ясны, задачи определены, за работу, товарищи…
   – Это – Хрущёв. Из речи на XXII съезде КПСС, – вновь блеснула эрудицией Людмила.
   – Точно, молодец! – восхитился Фёст, и Секонд отметил, что отнюдь не наигранно. Очевидно, что девчонка брату-аналогу на самом деле начинала нравиться. Стремительно. Он сам не понимал механизма, обеспечивавшего валькириям столь мощную эмпатию. Но с первых дней общения с ними на «Валгалле» отчётливо понял, что любая, если поставит себе такую цель, сумеет заставить потерять голову даже его, знающего, с кем имеет дело. Там роль «графитовых замедлителей цепной реакции» исполняла Майя. Не хуже него ощущавшая исходящую от юных существ магнетическую силу.
   У Фёста такого стопора нет. И слава богу. Сам себе, совершенно свободно, выбрал напарницу для работы. А если что-то большее – пусть будет счастлив. В любом случае Людмила красивее, умнее и психологически мотивированнее, чем любая женщина, какую он мог бы встретить (но так и не встретил) у себя. А ведь четвёртый десяток недавно пошёл!
 
   Усадив Людмилу за компьютер и снабдив её десятком книг и толстой пачкой ежедневной и еженедельной прессы, они решили вдвоём прогуляться по той Москве. Родной Фёсту и плохо представляемой Секондом. Провести, как говорится, командирскую рекогносцировку.
   Перед тем, как оставить девушку одну, Фёст её проинструктировал, в стиле Синей Бороды, проверявшего моральные качества очередной жены. В какую дверь входить можно, в какую нет, что можно трогать руками, что нельзя. Само собой, входную дверь никому не отпирать. Если зазвонит телефон, отвечать: «Секретарь Вадима Петровича. Кто говорит и что ему передать?» В самом крайнем случае, если, допустим, они до утра не вернутся и никаких инструкций не передадут, таким вот образом выйти через эту дверь, и никакую другую, после чего явиться к Уварову и доложить. Иных действий не предпринимать, о случившемся забыть.
   Ляхову-первому, честно признаться, последние полгода жить было просто скучно. После операции «Снег и туман»[4], когда за одну великолепную, сумбурную и азартную ночь в Москве было изъято около трёх сотен важных людей, от генералов всевозможных служб до воров разной степени авторитетности, ничего интересного в его биографии не случалось.
   Цель операции, проведённой «Братством», ему была понятна. Параллельная Россия спасена от хорошо просчитанной и подготовленной агрессии плюс инвазии. А толку? Ему лично.
   Подразумевалось, что заодно и эта РФ будет почищена. Ну да, факт имел место. Эффектный. Только он не хотел считать себя политиком. Он оставался по образованию и самоощущению врачом. Военно-полевым хирургом. Почистить, как в Крымскую войну, огнестрельную рану от обрывков грязной портянки и раздробленных мышц, костей – можем, причём без анестезии, за отсутствием оной. И очень старательно. А дальше? Ладно, те доктора насчёт стафилококков и стрептококков понятия не имели, кроме смутных подозрений, а он-то, капитан медслужбы, – имеет.
   Оттого не возлагал на акцию «Братства» далеко идущих надежд. В чём немедленно и убедился.
   Завершив операцию, старшие братья почти немедленно переключились на какие-то новые дела. Да и понятно: приняв на себя функцию «защиты Реальности», неизвестно как понимаемой в широком смысле, много ли сил и внимания останется для того, чтобы одинаково с каким-то Ляховым воспринимать окружающую его действительность? Хорошо, вообще не забыли, как хам-полковник через минуту забывает сержанта, только что тащившего его из-под бомбёжки или миномётного огня. Хорошо, стряхнёт землю с фуражки и кивнёт адъютанту: «Напиши этого на «ЗБЗ»[5]. А нередко вообще простое «спасибо» не скажет.
   В результате в распоряжении Ляхова-первого осталась вся Россия ГИП в виде подконтрольной территории, огромные возможности, материальные и технические, и никакой разумной цели. До особого распоряжения.
   Конечно, возможностями «Братства» в полном объёме он не располагал. Ему, кроме квартиры, со всем, что в ней находится, было оставлено только право распоряжаться очень большими, но всё же не запредельными суммами. Ну, и все наработанные Шульгиным и Новиковым связи.
   Александр Иванович так и сказал, при очередном прощании:
   – Ты у нас остаёшься на хозяйстве. Смотрящим. До тех пор, пока нам снова что-нибудь не потребуется в этой реальности (или ты сам не потребуешься в другом месте), живи, как хочется. Хоть как Корейко, хоть как граф Монте-Кристо… – Улыбнулся одной из своих знаменитых улыбок, одновременно и застенчивой, и циничной. – Как любому из нас, единственным подсказчиком в вопросе «тварь я дрожащая или – право имею?» остаётся твоя совесть. Или, если попроще – экзистенциальное Я. Вдруг что-то экстраординарное случится – знаешь, куда сбежать. Хочешь – к аналогу своему, хочешь – в Новую Зеландию. Или со мной связывайся, если найдёшь.
   На том они и расстались. Вадим Ляхов-первый начал индивидуальное существование.