"Должно быть, так оно и есть, подумал Тимоша. - Ведь Воскобойников и Митляев - новгородцы. А куда им бежать и где прятаться, если не у себя дома?" И, повеселев, Тимоша вскочил в седло, и уже ничего не опасаясь, поскакал впереди конвоя в Ревель.
   ...Толстые стены из серого камня; на высоких валах, поросших жухлой травой, - приземистые башни, за ними - церковные шпили, вонзающиеся в низкое серое небо - таким предстал перед путниками Ревель. А когда подъехали ближе, первое впечатление не исчезло, а усилилось: стены показались ещё толще, башни ещё приземистей, шпили ещё острей. "Не город, а тюрьма", - подумал Тимоша и недоброе предчувствие шевельнулось у него в груди. Чувство это стало ещё сильнее, когда Тимоша. въехал в город. Каменные дома с окнами, забранными решётками с узкими дверцами, обитыми железными полосами, напоминали маленькие замки.
   На площади у Ратуши Тимоше вдруг показалось, что среди толпы мелькнула знакомая кургузая фигура и выбившиеся из-под шапки волосы цвета переспелой соломы, обсыпанной землей.
   "Мало ли их, низкорослых да рыжеватых?" - подумал Тимоша, но беспокойство не проходило: а вдруг Воскобойников?
   * * *
   Дом Ягана Шмидта, старого служаки, проведшего рядом с генералом Горном четверть века, был такою же маленькой крепостцей, как и другие соседние дома. К дому примыкал маленький садик и огород, где Тимоша мог глотнуть немного воздуха да поглядеть за полетом стрижей.
   Яган сказал Тимоше, что Ревель кишит царскими лазутчиками - об этом сообщили ему и его старые приятели из Ратуши, и знакомый офицер полицейской стражи, да и многие городские обыватели в один голос вот уже несколько недель толковали об этом и на рынке, и в пивных, и при встречах на улице.
   На четвертый день пребывания в Ревеле - 8 октября 1651 года - Тимоша не выдержал и решил возвращаться в Стокгольм. Ему не давала покоя мысль о Косте. И днем, и ночью перед его глазами стоял его названный брат, связанный веревками, забитый в железа, терзаемый заплечных дел мастерами.
   Оставлять ему было нечего - все имущество пограбили Воскобойников с Митляевым. Взяв кису с деньгами, сумку с бумагами, пистоль да кривой турецкий нож, Тимоша простился с хозяином дома и вышел за ворота.
   Улица была пуста. Только вдали маячил какой-то человек. Но и он пошел прочь, как только Тимоша двинулся от ворот.
   Пройдя два квартала, Анкудинов повернул за угол, на улицу, ведшую к гавани. И сразу же столкнулся с тремя подгулявшими молодцами. Он хотел обойти пьянчужек, но улица была узка и к тому же молодцы, как бы забавляясь, не пропускали его. Тимоша легонько подвинул одного из них в сторону и тотчас же все трое кинулись на него и, повалив на землю, стали вязать. Из-за спин нападавших вынырнули знакомые Тимоше рожи Воскобойникова и Митляева Тимоше завернули руки за спину, сунули в рот кляп и потащили в карету, стоявшую в трех саженях от места нападения. Дверцы кареты захлопнулись. Воскобойников и Митляев сели на распростертого Тимошу верхом, сдавив его ногами. В карету забралась ещё полдюжина молодцов и, подскакивая на ухабах, экипаж помчался неведомо куда.
   * * *
   Губернатор Эстляндии граф Эрик Оксеншерна вторые сутки пропадал на псарне, ожидая, когда ощенится его любимая борзая. Из-за того, что ожидание оказывалось напрасным, он нервничал и потому совершенно ничего не понял, когда пришедший слуга сказал, что в замок привезли какого-то человека, связанного по рукам и ногам и с кляпом во рту.
   Оксеншерна, досадливо поморщившись, нежно погладил борзую по голове и быстро пошел к дому, желая как можно скорее развязаться с неожиданной докукой и возвратиться на псарню.
   У крыльца дома он увидел черную карету с дверцами без окон и возле неё группу оживленных мужчин. Губернатор подтянулся и замедлил шаг. Его тотчас же заметили и тут же замолчали. Оксеншерна увидел в центре толпы человека со связанными руками и кляпом во рту. Оксеншерна. досадливо дернул плечом и тотчас же вспомнил, что совсем недавно одна за другой такие же толпы приходили в замок и по наущению царских гонцов требовали от него поимки русского человека, который, по их словам, выдавал себя за князя.
   Оксеншерна. взглянул на связанного и понял, что перед ним стоит тот самый князь. Больно приметен он был - глаза разного цвета и оттопыренная нижняя губа мешали спутать его с кем-либо другим.
   - Развяжите его, - сказал Оксеншерна, - и выньте кляп. Окружавшие русского князя люди, нехотя повиновались.
   - Кто таков? - спросил губернатор после того, как его приказ был исполнен.
   - Вор! Худой человек! Жену и детей убил! Улицу спалил! Казну пограбил! В царское имя влыгался! - закричали в толпе. Один из русских, знавший шведский язык, угодливо стал переводить все это. Оксеншерна поднял руку. Крикуны умолкли.
   - Теперь пусть говорит он. - Губернатор повел рукой в сторону Анкудинова.
   - Господин губернатор! Все сказанное этими глупыми и бесчестными людьми - ложь, - произнес Тимофей по-немецки. - Они клевещут, чтобы, заполучив, отвезти меня к моим недругам в Москву и там казнить. Вместе с тем у меня есть подлинные грамоты о моем происхождении. Эти грамоты видела и пресветлая госпожа, королева Христина и канцлер короны благородный господин Аксель Оксеншерна и думный дворянин Иван Розенлиндт.
   Тимоша снял с плеча сумку с бумагами, которую Воскобойников и его люди в суматохе забыли снять с Анкудинова, и протянул её губернатору.
   Оксеншерна взял сумку, раскрыл её, одну за другой стал доставать и читать грамоты.
   Вид свитков вощеной бумаги с висящими на шелковых шнурах сургучными печатями произвел на толпу отрезвляющее впечатление. В наступившей тишине Оксеншерна сказал:
   - Я оставляю этого человека у себя. Он будет здесь под надежным караулом. И если он виноват, вы получите его. Но не раньше, чем я смогу убедиться в этом.
   * * *
   Анкудинова отвели в светлую чистую камеру. Первый же ужин лучше всяких слов объяснил Тимоше, что губернатор скорее считает его своим гостем, нежели узником: арестанту принесли бутылку хорошего вина, жареного каплуна и горячий мягкий хлеб, только что снятый с печного пода.
   Тимоша попросил перо, чернил и бумаги - и тут же получил их. Прежде всего он решил написать обо всем случившемся Розенлиндту. Слуга, принесший перо, бумагу и чернила, отчего-то не уходил.
   - Чего тебе? - спросил Тимоша и слуга ответил:
   - Не начинайте письма, прежде чем не переговорите с господами Валъвиком и Крузенштерном - секретарями господина губернатора.
   - А когда они примут меня?
   - Они сами придут сюда, как только я уйду из вашей - слуга замялся из вашей комнаты.
   - Так иди же скорее! - воскликнул Тимоша, ожидая, что Вальвик и Крузенштерн придут, чтобы освободить его.
   Секретари не замедлили явиться. Оба они были молоды, белокуры, голубоглазы, высоки ростом и худощавы. Держались секретари так, будто пришли не в камеру к узнику, а к другу в гости. Они ни о чем не расспрашивали, но сами раскалывали много полезного: и о происках стольника Головнина, и о пленении им Кости, и об освобождении Кости по приказу королевы.
   Когда они ушли, Тимоша понял, что симпатии шведов на его стороне и его заключение - дело нескольких дней.
   Положив перед собою чистый лист, Тимоша, долго думал: о чем следует писать любезному другу Ивану Пантелеймоновичу, а чего писать не следует. И решил, что прежде всего нужно будет добиться признания за ним семиградским послом - права на неприкосновенность. И затем распространить это право и на его слугу Константина Конюховского. Обдумав все это, Анкудинов вывел; "Многодостойный: и честный господин Иван Пантелеймонович Розонлит! Я сюда уехал добровольно, не без рекомендаций и не без свидетельств, и не как бегуны и блудяги, потому, государь, пактам Московским с коруною Свейской не подлегаю". - Обосновывая свое право на нерикосновенность, Тимоша писал, что "пресветлый енерал Хмельницкий" рекомендовал его "пресветлому фиршту Ракочему Трансилванскому", а тот в свою очередь дал ему рекомендательные письма в Швецию и потому его следует вызвать в Стокгольм, "где я готов версфиковаться и княжескую природную невинность ясно показати". В конце Тимоша приписал: "От Морозова морского анъела, или палача, человек мой верной Константин Конюховской новым мучениям подвергся, и чтоб до моего приезда Королевые Величества его в руки кровавые отдать не велела".
   Написав письмо, Тимоша. разделся и, загасив свечу, лег в чистую мягкую постель. Только сейчас, во тьме и тишине, он почувствовал усталость и боль. Ныло ушибленное в драке плечо, саднило кожу на руках, болела голова. Тимоша закрыл глаза, но картины минувшего дня проплывали одна за другой. Он видел искаженные злобой и злорадством лица Митляева и Воскобойникова, равнодушные маски Валъвика и Крузенштерна, досадливую гримасу Оксен-шерны.
   "Враги вокруг меня и косные душой безучастные люди, - подумал он. Никому я не нужен и спрятал меня Оксеншерна не по доброте душевной, а для какой-нибудь собственной выгоды, про запас, как прячет рачительный хозяин старую вещь - авось когда-то ещё пригодится". И стало на душе у него так скверно, как не бывало и в Стамбуле. Там была у него надежда - избавившись от узилища, продолжить начатое далее. Пойти в степные юрты Закаспия, поднять на бой казаков, посадских, волжскую голытьбу, тряхнуть сонное Московское царство так, чтоб маковки на церквах закачались.
   А когда уехал от гетмана Богдана, лелеял в сердце надежду - вот доеду до Пскова и подыму горожан на бой. Вспомню про былые их вольности - авось да схватятся за топоры, как только что хватались. Не вышло и это. Повывел царь крамолу ещё раньше, чем добрался он до московского рубежа. Затоптал костер, разметал головешки и в землю зарыл.
   И остался князь Иван Васильевич сам по себе. И если только понадобится какому иноземному государю, то вспомнят, призовут и обнадежат. А не понадобится - сгинет ни за ломаный грош.
   И когда понял Тимоша все это, осталось ему только одно - подороже продать две их жизни - его да Костину. И, быстро вскочив с постели, Тимоша зажег свечу и стал писать ещё одно письмо - королеве Христине.
   "Всемилостивейшая королева! Пишет Вам всеми гонимый, несчастный человек, которому Вы одна можете помочь.
   Недруги настигли меня в Ревеле и выдали Вашему слуге Эрику Оксеншерне, а он, не известно почему, посадил меня в тюрьму. И не знаю я, что ждет меня завтра, а более того скорблю о моем человеке Константине Конюховском - не попасть бы и ему в руки злодеев. Ибо немало знаю примеров, когда и в Волошской земле, и в Крыму, и в Стамбуле люди царской крови гибли от рук палачей.
   И совсем недавно случилось такое с другом моим Александром Вазой, которого краковский епископ, изловив, посадил на кол. А был мне Александр друг и сберегатель и о королевском своем происхождении рассказал сам, не утаив ничего.
   И если Вы, королева Христина, не поможете мне выйти из неволи, а прикажете отдать в руки моих недругов, то и моя кровь прольется, и будет то во грех Вам".
   Тимоша написал все это единым духом, перечитал и, не перебеливая, отложил в сторону. Откинувшись затем на подушку, он сощурил глаза и подумал: "Не отдаст меня королева Воскобойникову - побоится греха. Тем более, что и брат её, Александр, доводился мне другом".
   Первое письмо - к Розенлиндту - Тимоша отдал утром слуге, попросив вручить его губернатору. Второе же письмо - королеве - отдавать не стал, опасаясь, что Оксеншерна отправит его не по адресу, а перешлет своему дяде канцлеру.
   Лишь через неделю, когда Тимоша понял, что слуга за невеликую мзду перешлет второе письмо с надежным человеком прямо в Стокгольм, он отдал и его.
   За это время не он один отправил письма из Ревеля. О его поимке тотчас же сообщили в Новгород Великий Воскобойников и Митляев. Туда же написал обо всем случившемся и Эрик Оксеншерва, справедливо решив, что и без него нашлись в Ревеле люди, готовые поделиться радостной вестью с наместником новгородским князем Буйносовым-Ростовским. Оксеншерна же написал о поимке князя Шуйского и своему начальнику генерал-губернатору Карелии, Ингерманландии и Кексгольма графу Эрику Штейнбоку.
   Вскоре пришли в Ревель и ответные письма. Новгородский наместник Буйносов просил "вора Тимошку тотчас же выдать головою", а старый, опытный и осторожный Штейнбок, напротив, советовал ничего не предпринимать, ожидая ответа из Стокгольма. И так как не Буйносов был Оксеншерне начальник, а Штейнбок, губернатор Ревеля решил подождать.
   * * *
   Обратный путь из Стокгольма в Нарву оказался для Кости ещё мучительней: десять недель от острова к острову шла навстречу неутихающим осенним штормам еле починенная шхуна Георга Вилькина.
   В пути дважды кончались запасы и воды, и продовольствия. Шкипер Вилькин, оказавшийся на редкость жадным, обобрал Костю донага: снял с него новую заячью куртку, не побрезговал и старым кизилбашским ковром. А в конце пути и вовсе перестал его поить и кормить.
   На семнадцатый день путешествия, в холодные и ненастные дни начала ноября, Вилькин, не довезя Костю до Нарвы, высадил его в устье Невы, и голодный, озябший Костя, завернувшись в старое рядно, пошел к ближайшей шведской крепости Ниеншанц, по-русски Канцы.
   У ворот Ниеншанца он оказался в середине ночи. Шел дождь пополам со снегом. Костя долго стучал в ворота, пока, наконец, его впустили в крепость. Сторож разрешил ему переночевать в пустой старой конюшне. Костя лёг на гнилое, пропахшее конской мочой сено и долго не мог заснуть, несмотря на то, что все тело ныло от усталости, и от холода зуб не попадал на зуб.
   Под утро он забылся в тяжелой полудрёме и на душе у него было тоскливо и неспокойно. Утром ему сказали, что князь Иван Шуйский арестован и сидит в Ревелъском замке.
   * * *
   О поимке Анкудинова царскими агентами и о том, что ныне загадочный русский сидит под стражей в тюрьме Ревелъского замка, Оксеншерна сообщил также и своему дяде канцлеру. Штейнбок подучил письмо через десять дней, в Стокгольм оно пришло тремя неделями позже.
   В это время в шведской столице находился Янаклыч Челищев. От верных людей он получил известие о поимке Анкудинова одновременно с канцлером Оксеншерной, ибо один из матросов за немалую мзду взял от Воскобойникова письмо и тотчас же по прибытии в Стокгольм передал его царскому гонцу.
   Не медля ни минуты, Челищев явился к Оксеншерне и потребовал выдачи "поимочного листа" на воров Тимошку и Костку.
   Так как канцлер уже знал, что его племянник известил обо всем случившемся новгородского наместника Буйносова-Ростовского, то отказать в выдаче листа он не мог, и счастливый Челищев покинул дворец, полагая, что теперь-то оба супостата, наконец, окажутся у него в руках.
   * * *
   Однако же, выдав Челищеву "поимочные листы", старый канцлер засомневался: а не поспешил ли он с этим делом? Не выйдет ли от чрезмерной спешки какого-нибудь лиха?
   И решил - как этого ему ни не хотелось - переговорить о князе Шуйском с королевой.
   Христина была неспокойна и, слушая канцлера, думала о чем-то своем. Оксеншерне показалось, что она плохо спала: лицо королевы отекло, под глазами проступила нездоровая синева, щеки были бледны.
   Канцлер говорил ей о князе Шуйском, а она неотступно думала о казненном поляками Александре Костке. Канцлер приводил резоны в пользу того, что русского князя надобно выдать царским слугам, ибо мир и союз с Россией сейчас для Швеции важнее всего, так как неизбежна война с Польшей, а Христина видела перед собою старую замшелую стену и возле неё лужи крови и растерзанного палачами тщедушного, бледного мужчину - почти юношу - и клубок бродячих псов, слизывающих кровь, и смеющихся солдат, потешающихся, что ещё живого человека грызут собаки, а он не может и руки поднять и даже крикнуть не может.
   Канцлер давно уже кончил говорить, а Христина все молчала, уставившись взором в одну точку, будто видела перед собою нечто недоступное другим. Затем она плавно повела рукою возле лица, как бы подымая вуаль, заслонявшую от неё мир, и рассеянно взглянув на канцлера, спросила тихо:
   - А куда же бежать бедному князю Шуйскому? Куда? И так как Оксеншерна молчал, недоумевая, Христина продолжала:
   - Он уехал от Хмельницкого к Ракоци, надеясь, что мы выступим вместе с тем и другим против Польши. Мы пока что не готовы к талой войне. Хмельницкий же за то время, пока Дуйский был в дороге, настолько сблизился с русским царем, что наверное выдаст своего посла, ибо для Хмельницкого сейчас важнее всего союз с Россией. Польский король тоже будет не прочь переговорить с Шуйским, чтобы выяснить, с какой целью посещал он Стокгольм и Трансильванию. Причем не секретари будут спрашивать его об этом, а палачи. Так вот я и спрашиваю вас, граф, куда же бежать бедному князю Шуйскому? Куда?
   - Благотворительность и политика не одно и то же, ваше величество, осторожно начал канцлер, но Христина не дала ему продолжить.
   - Я не хочу, слышите, не хочу, чтоб его тоже разорвали на части, и чтоб собаки пожрали его внутренности! - вдруг закричала Христина, и Оксеншерна впервые заметил в её глазах очевидные признаки надвигавшегося на неё безумия. Он испугался и поспешил успокоить Христину.
   - Вы же знаете, ваше величество, - проговорил он мягко и вкрадчиво, я никогда не жаждал ничьей крови. Я напишу моему племяннику, чтобы он не выдавал царскому послу князя Шуйского.
   - Да, Аксель, сделайте так, прошу вас, - произнесла Христина тяжело дыша, будто только что взошла на высокую и крутую гору.
   * * *
   Выйдя от королевы, Оксеншерна вдруг вспомнил, что о втором русском ни он, ни её величество не произнесли ни слова. Королеве не было до него никакого дела, и Оксеншерна подумал, что судьба все-таки благосклонна к политическим планам Швеции, оставляя одного из перебежчиков в руках его племянника. "Мы отдадим царю Конюховского и тем докажем нашу искренность в отношениях с Москвой, - подумал старый канцлер. А князю Шуйскому нужно будет помочь бежать. Если же русские изловят его в Ливонии или в Литве, то ни я, ни Эрик не будем в том виноваты".
   Так судьба Тимоши пошла в одну сторону, а Кости - в другую. Однако ни тот, ни другой ничего об этом не знали и думали только о том, чтобы найти друг друга поскорее и бежать куда-нибудь дальше, где не найдут их гончие псы Алексея Михайловича.
   * * *
   В середине ноября Челищев сел на корабль, отходивший в Ревель и, вознеся молитвы и Иисусу, и Магомету - Челищев был крещеным татарином и потому для верности попросил о помощи и у старого, и у нового бога, - ушел в бескрайнее море, ветренное и волнующееся.
   Однако сколь ни страшны были волны, на душе у Янаклыча пели птицы он видел себя рядом с государем, в шубе с царского плеча, с кошельком, полным денег.
   Ее знал Янаклыч одного - на том же корабле везли в Колыванъ письмо от дяди к племяннику и в том письме ведено было главного заводчика Тимошку никоим образом в руки Челищеву не давать, а сохранять и далее для некого злого умышления.
   * * *
   13 декабря 1651 года Челищев сошел на берег Колывани. Не заходя ни на постоялый двор, ни в избу, пошел он прямо к губернатору и получил заверения, что самозванец будет выдан ему через два дня.
   Не помня себя от радости, Челищев приказал одному из толмачей, не дожидаясь утра, отправляться в путь - в Москву с благой вестью о поимке вора. Разбрызгивая чернила, Челищев писал:
   "Пресветлый государь! Многими моими, холопишки твоего, стараниями вор и супостат Тимошка Анкудинов ныне с божией помощью в наших руках. И мы того вора, накрепко оковав железами, наборзе доставим, в Москву и там, государь, воздается ему по делам его". Немного подумав, Челищев добавил: "А того вора Тимошку привезу тебе аз, Янаклычко сын Челищев, холопишко твой, через два дни после того, как получишь сей мой лист".
   Двое суток после этого Янаклыч провел, как во сне. Часы - да что там часы! - минуты - и те тянулись, как дни и месяцы.
   Наконец, утром 15 декабря Челищев со стражниками явился в покой губернатора, но тот почему-то не появлялся и гонца к себе не звал.
   После мучительно долгого ожидания, полный самых дурных предчувствий, Челищев увидел двух сухопарых, похожих друг на друга немцев, кои стали говорить ему нечто непонятное.
   Немцы говорили громко, но Челищев ничего не слышал: пол комнаты плыл у него под ногами и в голове стоял шум. До слуха доносились лишь отдельные слова и обрывки фраз: "бежал минувшей ночью", "мы сожалеем", "неизвестно как", "никто не знает, где теперь обретается..."
   Челищев разорвал ворот вышитой жемчугом рубахи, топал ногами и плевал на ковер столь зло и часто, будто хотел потушить одному ему видимый костер. Вальвик и Крузенштерн - белобрысые великаны с ледяными глазами - молча взирали на беснующегося московского посла. Затем Янаклыч стал хулить шведов нечистыми словами. Толмач десять минут молчал, не зная, как перевести шведам три четверти изрыгаемых послом слов.
   В конце аудиенции толмач сказал, что гонец московского царя скорее умрет в Ревеле, чем уедет из Эсдляндии хотя бы без второго вора - Костки.
   Секретари холодно поклонились и обещали передать просьбу гонца господину губернатору.
   Глава двадцать пятая. Восхождение.
   Костя прожил в Ниеншанце почти до Рождества. Многие люди говорили ему, что повсюду в Эстляндии ждут его и князя Ивана Васильевича враги и гонители и что ему лучше всего переждать нынешнее лихолетье в Ниеншанце маленькой отдаленной крепостце, где редко оказывался кто-либо из русских. Костя согласился.
   Однако перед самым Рождеством его известили, что князь Иван Васильевич бежал из ревельского замка и Костя решил ещё раз испытать судьбу и найти побратима. Перебрав в памяти всевозможные адреса и многочисленных доброхотов, Костя взял в долг двадцать талеров и наняв повозку с сеном и сговорчивого, не падкого на деньги возницу, выехал в Нарву к генералу Густаву Горну.
   В ночь под Рождество, зарывшись в сено, Костя въехал в Нарву. Однако генерал не позволил ему остановиться в городе даже на день, а тут же приказал ехать дальше.
   Новый возница посадил Костю в простую походную карету Горна - без графских гербов, без форейторов на запятках - и умчался в тихий городок Везенберг, который местные жители называли старым языческим именем Раквере.
   Там Костю поселили в домике местного почтмейстера Маркуса Лангиуса и он поступил на попечение доброй супруги Лангиуса - Екатерины Даль.
   Но тихое счастье Кости оказалось недолгим. Через две недели его перевезли в Ревель и оставили в доме вахмистра Ягана Шмидта. Дом Шмидта больше походил на тюрьму, чем на жилище мирного бюргера: на окнах были толстые, частые решётки, двери были обиты железом. И, кроме того, никуда из дому Костю не выпускали.
   В конце марта за Костей явились вооруженные стражники и отвели его в тюрьму ревельского замка.
   Камера его была темна и тесна, и когда принесли ему первый в тюрьме ужин - кружку воды, кусок черствого хлеба и щепоть соли - Костя понял, что дела его плохи.
   * * *
   18 мая 1653 года Костю Конюхова, связав по рукам и ногам, передали Челищеву. Вокруг крытого возка, в который положили Костю, встало столько конных стрельцов, что можно было подумать - не беглого подьячего, а царскую казну перевозят с места на место.
   Вместе с Костей в возок втиснулись Янаклыч Челищев, Воскобойников и Митляев.
   Выкатившись из Вышгорода, карета и конные стрельцы помчались к Москве почти без остановок и роздыха. Останавливались только затем, чтобы перепрячь лошадей.
   28 мая Челищев со всеми своими людьми остановился у Тверской заставы. Еще раньше, с последнего ночлега, ушли в Москву легкоконные бирючи известить государя и приготовить город к встрече.
   Костю вытащили из возка оглушенного, побитого, одеревяневшего. Десять дней провел он в тесной карете, лежа на полу, спеленутый веревками. Только раз в сутки - в середине ночи - вытаскивали его на несколько минут справить. нужду и вновь заталкивали во тьму и тесноту.
   С Кости сняли веревки и он, не чувствуя ни рук, ни ног, повел плечами, хрустнул пальцами и, вскинув голову, поглядел перед собой.
   Только что прошел дождь и сквозь легкие белые облачка лился на землю золотой свет. Все сверкало под теплым и ласковым солнцем - клейкие молодые листочки в соседнем березнячке, дождевая вода в лужах, тихая речка и мокрый мост через нее.
   А между умытой дождем землей и веселым солнышком выгнулась семицветная красавица - Рай-дуга, упавшая одним концом на черное мягкое поле, а другим - на дальние замосковные луга. Было тихо, безветренно. Нежились под солнцем и листья, и травы, и цветы - белые, синие, красные. И лишь кричали птицы да жужжали шмели.
   А впереди - саженях в десяти, опираясь на бердыши, стояли угрюмые, бородатые стрельцы. А обочъ их, затаившие дыхание ребятишки да бабы.
   И все они - и стрельцы, и детишки, и женщины - смотрели на него Костю. Смотрели со страхом и жалостью. "Вот он, конец", - подумал Костя и почувствовал, как кто-то, коснувшись плеча, чуть толкнул его вперед, и он, не чуя земли, как во сне пошел вперед.
   Его поставили на колени и положили голову на загодя приготовленный чурбан. Черный, прокопченный мужик в кожаном фартуке надел на шею Косте железный ошейник и ловко заклепал, стараясь не причинять боли. Затем мужик привязал к кольцу две веревки, а ещё две - к рукам - привязали стрельцы. Четверо конных взялись за концы веревок и неспешно двинулись к городу.
   Вокруг плотным широким кольцом шла стража - с заряженными мушкетами, с вынутыми из ножен саблями. Впереди на белом коне ехал бирюч и кричал: