Улиганштадт, Улиган,
Смерть несешь ты для полян.
Разойдитесь вы, халдеи,
Дайте путь нам поскорее,
Улигания идет.
Мы — империи сыны,
Дети Купы-сатаны,
Правит нами мудро он,
Он — второй Наполеон,
Он — глава Улиганштадта.
Мы возьмем врагов за хвост,
Станет править Школимдост[4].
Завоюем все колоньи
И халдеев Вавилоньи
Всех сожмем мы в свой кулак.

 
   Городской голова созвал общее собрание граждан города Улиганштадта и там сказал речь, простую, но трогательную:
   — Ребята, то есть граждане. Вот я, диктатор и городская голова, говорю вам… Мы, четвертое отделение, то есть, виноват, Улигания… мы должны все силы свои положить на то, чтобы сделать свой кл… город неприступным для халдеев и прочих врагов. И в то же время сделать его благоустроенным. Приложим свои силы на это благоустройство. Мы, власти, будем вам горячо благодарны… Ей-богу!..
   Эта речь была целиком приведена в «Известиях», только последнее выражение «ей-богу» было заменено «ей-бузе».
   Речь возымела свое действие: призыв к благоустройству города нашел живой отклик в сердцах как рядовых граждан, так и государственных чиновников. Всем участкам земли, строениям и окружающим местностям были присвоены названия…
   Выложенная белым кафелем печка была объявлена Храмом Бузы. Две классные двери были переименованы в арки — одна в Арку Викниксора I, другая в Арку Эланлюм. Городской сад — плевательница — был назван Алникпопией. Это показывает, что при всей ненависти улиган к халдеям они сохранили уважение к выдающимся лицам этого вражеского государства.
   В пустом книжном шкафу сосредоточились городская больница, аптека и военный госпиталь. Заведовать этими учреждениями взялся Воробей, поэтому больница и аптека были названы его именем. Другой пустующий шкаф с железной сеткой вместо стекол сделался государственной тюрьмой. Из других учреждений следует отметить певческую капеллу имени Кобчика-Финкельштейна и Народный университет Бузы.
   К крану водопровода, неизвестно для каких целей проведенного в класс, начальник милиции Пантелеев приделал плакатик с надписью:

 
КАНАЛОЛИЗАЦИЯ

 
   Это значило — канализация. Управление канализацией не знали, кому вручить, и вручили Пыльникову — наркомпочтелю.
   Жизнь Улигании шла своим чередом, мирная жизнь свободной страны… На классных уроках выражали ярый протест халдеям, устраивали обструкции, получали пятые разряды и изоляторы, а империя цвела.
   Однажды «Известия» подняли кампанию за устройство памятника Бузе.
   «Стыдно подумать, — говорила газета, — что столица такой могущественной державы, как Улигания, не имеет ни одного памятника. У нас нет даже своего герба».
   Эта статья больно уколола наркомбуза Безобразникова. На другой же день в редакцию газеты им были представлены проекты герба и памятника. Рисунок герба изображал разбитое стекло, из которого просовывался толстенный кулак. Под гербом стоял девиз: «In Busa veritas» — «Истина в Бузе». Проект памятника изображал постамент, испещренный лозунгами и мыслями гениальных людей империи. На постаменте стоял громадный кулак.
   Проекты пришлись по вкусу властям, герб был утвержден и объявлен государственным, постройку памятника поручили художникам Янкелю, Воробью и Горбушке. Делали они его из бумаги, картона и глины, делали два дня.
   На третий день состоялось торжественное открытие памятника. Вот как описывает этот факт имперская пресса в лице «Известий»:

 
   «На площади Бузы собралось все население города, все жители пришли сюда, чтобы отпраздновать этот торжественный момент в истории Империи. Памятник Великой Бузы возвышался среди площади, покрытой холстом, около него стоял караул из представителей высшей военной власти — гг. наркомвоенмора Янкеля и начмила Л. Пантелеева, облаченных в парадную форму. В 6 час. 27 мин. на площадь прибыл его сиятельство диктатор Империи Купа Купич Гениальный. Его несли на носилках два раба из племена бужан. В свите его сиятельства, прибывшей вместе с ним, находились виконт де Буржелон и г. Б. Безобразников. В 7 час. 30 мин. по городскому времени под салют, проведенный местным миллионером г. Башкломом, холст памятника был сорван, и взорам присутствующих представилось прекрасное зрелище. На кубическом пьедестале высился огромный кулак — символ мощи Империи, кулак, так похожий на кулак его сиятельства. Толпы народа кричали „виват“ и под дружное пение имперского гимна расходились с площади. Вечером в особняке е. с. Гениального был устроен банкет и концерт с участием капеллы им. Кобчика».


 
   Улигания процветала. Улиганштадт достиг верхов благоустройства и хозяйственного богатства. Муниципалитет готовился к постройке городского театра, когда страшный удар поразил империю.
   Улигании была объявлена война, и объявил ее не кто другой, как президент могущественной республики, Халдейской республики Шкид, — Викниксор.
   Объявление войны произошло в несколько странной форме. В Улиганштадт вошла секретарша и супруга президента вражеской республики Эланлюм и заявила:
   — Кончайте эту волынку. Побузили и хватит.
   Конечно, это не означало объявления войны. Это заявление просто указывало, что империя должна сдаться, рассыпаться, погаснуть… Это было хуже войны. Сдаться без боя, умереть, не испробовав вражеского пороха, не лучше, чем погибнуть в борьбе. Улигания приняла вызов и объявила:
   — Война до победного конца!
   Город украсился национальными флагами (на черном фоне белый кулак), «Известия» протрубили страшную новость.
   Был созван экстренный пленум Совнаркома, на котором выступили с горячим призывом к борьбе диктатор и наркомбуз. Решили объявить мобилизацию. В тот же день на улицах города появились листовки-приказы:

 
   ПРИКАЗ №1

   Народного комиссара военных и морских дел

   Наркомвоенмор сообщает гражданам Империи, что всесильной Империи Улигании объявлена война халдеями.

   Улигания должна с честью выйти из этой войны.

   Вперед за правое дело Великой Бузы!

   В Бузе обретешь ты право свое!

   Да здравствует и живет в веках Улиганская Империя! Наркомвоенмор Г. Янкель.


 
   ПРИКАЗ №2

   От начальника имперской милиции и главкома колониальных войск

   Главное Управление военными силами Империи в лице начмила и главкома, ввиду объявления войны, объявляет мобилизацию. Призыву на военную службу подлежат все граждане Улигании, как города Улиганштадта, так и городов Кипчакославля, Волынграда и Бужебурга. Явка для регистрации — штаб туземной армии, управляемой имперским наместником.

   За неявку к призыву виновные будут подвергаться военно-полевому суду. Начмил и главкомколвойск Пантелеев.


 
   ПРИКАЗ №3

   по г. Улиганштадту

   От начмила и городского магистрата

   Город Улиганштадт объявляется на военном положении. Вход и выход из города допускается лишь по получении пропуска в магистрате у городского головы.

   Городской голова К. Гениальный.

   Начмил Л, Пантелеев.


 
   Мобилизация в Улиганштадте прошла организованно и без эксцессов. В главный штаб явилось двенадцать человек. Все они были зачислены в списки армии и получили «форму» — картонный значок с гербом империи и бумажный кивер с кокардой, которые изготовлялись на приспособленном для производства военного снаряжения газовом заводе миллионера Башклома.
   «Известия», находившиеся на содержании у правительства, дали неверный отчет о ходе мобилизации, превратив двенадцать человек в двенадцать тысяч.
   В Улиганштадте мобилизация прошла спокойно, зато в колониях провести призыв было не так легко. Наркомвоенмор Янкель имел с главковерхом Пантелеевым секретное совещание, на котором было решено назначить наместников колониальных государств. Составили список: от Килчакии — Курочка, от Волынии — Баран и от Бужландии — Калина. Список передали диктатору, тот утвердил его. Через наркомпочтель послали телеграммы с вызовом наместников. Наместники прибыли в Улиганштадт одновременно. Диктатор встретил их ласково, устроил угощение из чая с сахарином и черным хлебом и уполномочил их провести мобилизацию и агитировать за военную кампанию на своей родине.
   Наместники уехали.
   Через некоторое время от них получилось сообщение, что мобилизацию удалось провести не самым лучшим образом.

 
   «В Кипчакии положение с призывом ужасное, — писал наместник Курочка, — мобилизуемые дезертируют из частей или же просто не являются на призыв. Из собранных 23 человек только 10 являются надежными на случай сражения с врагами»


 
   От наместника Барана поступила телеграмма такого же рода:

 
   «Положение аховое Дезертируют почти все призывники. Замечена провокационная работа халдеев»


 
   От Бужландии же наместник писал:

 
   «Прошу меня не считать наместником. Избит».


 
   Такие сообщения мало могли порадовать Улиганию. Но улигане не знали о положении дела в колониях. «Известия» молчали по тайному приказу Совнаркома. Поэтому в Улигании царил бодрый патриотический дух.
   Однажды, когда улиганская армия собралась на площади Бузы для прохождения обычной воинской подготовки, туда прибыл наркомвоенмор.
   — Друзья, — сказал он, — требуется сформировать отряд для подавления бунта в колониях. Кто пойдет?
   Это сообщение ударило как гром, но тем не менее лес рук поднялся. Наркомвоенмор был растроган.
   — Не так много, — сказал он, — пяти человек вполне достаточно.
   Пять человек получили название Летучего отряда и были под управлением самого главкома Пантелеева отправлены в Бужландию.
   Отряд вышел из города вооруженный острыми, отточенными стеклом палками. Вместе с отрядом в Бужландию отправился корреспондент «Известий», наркомпочтель Пыльников. Через полчаса после ухода Летучего отряда в редакцию газеты поступило сообщение, что отряд разбит, но тем не менее удалось запугать бужан и заставить их не выступать на стороне халдеев в случае разгара войны. Вскоре вернулся и самый отряд. У двоих были разбиты носы, у Пантелеева разорвана рубаха и сорван главкомовский значок.
   В Совнаркоме состоялось совещание. Постановили наградить всех участников сражения орденами Бузы, а Пантелеева представить в кавалеры ордена Имперской Мощи и произвести в генералы.
   Тем временем в соседней Кипчакии дело шло на свой лад. Диктатор Улигании и Совнарком не знали, что назначенный ими наместник Курочка — изменник, что готовится бунт.

 
* * *

 
   В Улиганштадт вошел Алникпоп.
   — По местам. Начинается урок.
   — К че-орту!..
   — Начнем сражение, — сказал диктатор секретарю де Буржелону, тот передал приказание в Совнарком. Оттуда был спешно послан курьер в колонии с приказом выступать туземным армиям.
   В свою очередь начмил собрал гарнизон. Летучий отряд во главе с Пантелеевым подошел к Алникпопу.
   — Вы арестованы, — заявил Пантелеев, положив руку на плечо халдея.
   — Что-о? — заревел Алникпоп.
   — Вы арестованы как халдей, представитель вражеской страны.
   Алникпоп пытался выбежать из класса, но отряд окружил его.
   В это время за Аркой Викниксора I, переименованной в Арку Войны, показался отряд кипчаков, предводительствуемый Курочкой.
   — Марш назад! — закричал Алникпоп.
   Отряд из двадцати человек молча прошел в Улиганштадт и выстроился на площади Бузы.
   — Смирно, — скомандовал Курочка. Затем в сопровождении одного солдата он прошел во дворец диктатора.
   — Имею честь вас арестовать, — заявил он Гениальному.
   Тот выпучил глаза.
   — Как?
   — Вы арестованы!
   Могучего быкообразного Купца выволокли на площадь. Там собралось все население города. Курочка вышел на середину площади, взобрался на памятник Бузе, сделанный из двух табуретов, и сказал:
   — От имени всей республики Шкид объявляю государственный переворот в империи Улигании. Довольно страна находилась под игом диктатора. Объявляю свободную Советскую Республику.
   Улиганская армия пыталась сопротивляться — несколько солдат бросились на Курочку, но кипчакский отряд моментально навел спокойствие в городе. Это показало, что как армия, как физическая сила, Кипчакия была авторитетнее Улигании.
   Переворот произошел. Алникпопа отпустили. Все государственные деятели Улигании были арестованы и сидели в государственной тюрьме. Тем временем создавалось новое правительство. Был созван первый Совет народных депутатов, на заседании которого была официально провозглашена Улиганская Свободная Советская Республика. Конституция, пущенная целиком в новой газете «Свободная Улигания», объявляла, что отныне все государства являются самостоятельными и отделяются от бывшей империи. В вышедшем в тот же день втором номере «Свободной Улигании» от имени Совета объявлялась амнистия всем заключенным имперцам.
   Большинство рядовых граждан Улиганштадта признало новую власть.
   Памятник Бузе был снят.
   Затем кипчакская армия оставила город. Улигании было предоставлено право самоопределения.
   Уроков, конечно, в этот день не было. Халдеи, напуганные рассказом Алникпопа, боялись заглянуть в четвертое отделение.

 
* * *

 
   За вечерним чаем Викниксор, мило улыбаясь, заявил:
   — Ребята, как мне стало известно, вы играете в гражданскую войну. Я знаю, что это интересная игра, на ней вы учитесь общественной жизни, ото пойдет впрок, когда вы окажетесь за стенами школы. Но все же, в конце концов, увлекаться этим нельзя. Надо учиться. У вас, как я знаю, произошла социальная революция. Поздравляю и предлагаю вам объединиться вместе с «халдеями» в один союз, в Союз Советских Республик. Согласны? Кроме того, в честь такого события объявляю амнистию всем пятиразрядникам.
   Громкое «ура» встретило слова Викниксора.
   На этом кончилась великая шкидская буза.
   Шкида снова перешла с военного положения на мирное. Снова в классах Алникпоп читал русскую историю, Эланлюм — немецкий язык и два раза в неделю Костец, постукивая палочкой, кричал:
   — На гимнастику — живо!


Лотерея-аллегри



   Асси в классе. — Скука. — Карамзин и очко. — Эврика! — Идея Джапаридзе. — Лотерея-аллегри. — В отпуск. — Шкида моется. — «Оне Механизмус». — Тираж. — Печальный конец. — Казначей-растратчик. — Игорная горячка. — Довольно!


 
   Капли осеннего дождя бьют по стеклу окон — туб-туб-туб-туб.
   Три часа дня, а в классе полуваттные лампочки борются с сумерками.
   Лекция русского языка. Читает Асси.
   Асси — халдей; голова въехала в плечи, он в ватном промасленном пальто. Карманы пальто взбухли… По слухам, в карманах кусочки хлеба, которые Асси собирает на ужин. Голос Асси звучит глухо, неслышно:
   — Карамзин… Сентиментализм… Романтизм…
   Улигане сидят по партам, но никто не слушает Асси. Японец фальшиво поет:

 
Асси в классе,
А в классе бузаси,
В классе бузаси,
Бедненький Асси.

 
   Кальмот, взгромоздившись с нотами на парту, бубнит:
   — Кальмот виндивот виндивампампот, захотел виндивел виндивампампел, хлебца виндивебца виндивампампебца.
   В углу Барин и Пантелеев.
   — Бей!
   — Семь… Дама… Казна!
   — Девки!
   — Мечи!
   Дуются в очко. Никто не слушает Асси.
   Скука…
   Голос Асси, как из могилы:
   — «Бедная Лиза»… Вкусы господствующего класса… Эпоха…
   Голос Асси, заикающийся и глухой.
   Скука!..

 
Асси в классе,
А в классе бузаси,
В классе бузаси,
Бедненький Асси.

 
   Купец сгреб в охапку Жвачного адмирала.
   — Замесить колобок?
   Ладонь проезжает по треугольной голове Адмирала, ерошит и без того взъерошенные волосы…
   Скучно!..
   — «Бедная Лиза». Начало девятнадцатого века… «Пантеон словесности»… «Бедная Лиза»…

 
Асси в классе,
А в классе бузаси,
В классе бузаси,
Бедненький Асси.

 
   — Воробей виндивей виндивампампей, дурак виндивак виндивампампак…
   — Бей!
   — Картинка… Лафа!
   — Ну?
   — Очко!..
   — Мечи!
   — Замесить колобок?

 
Асси в классе,
А в классе…

 
   Скука, тоска.
   И вдруг голос Джапаридзе:
   — Придумал! Ура!

 
…бузаси.

 
   Упала на пол пиковая десятка, ладонь Офенбаха застыла в центре адмиральского треугольника. И голос Асси становится громким и слышным:
   — С тысяча семьсот семьдесят четвертого года Николай Михайлович Карамзин предпринял издание «Московского журнала», в коем помещал свои «Письма русского путешественника». С тысяча семьсот девяносто пятого года Николай Михайлович…
   — Идея! — закричал опять Джапаридзе.
   Тридцать глаз обернулись в его сторону.
   — Что?
   — Какая?
   — А ну, не тяни! Говори!
   Джапаридзе ставит вопрос ребром:
   — Скучно?
   Полтора десятка глоток:
   — Скучно.
   Обросший бородавками палец Джапаридзе поднимается вверх.
   — Лотерея-аллегри.
   И снова голос Асси уходит в могилу.
   — С тысяча восемьсот третьего года-да… Государства Российского-го… Императорский историограф-раф…
   Класс уподобился развороченному муравейнику.
   Унылая песня Японца переходит на бешеный темп:

 
Асси в классе,
А в классе бузаси,
В классе бузаси,
В классе бузаси
Асси!
Асси…

 
   Класс взбесился. Скуки нет — какая скука, если в каждой голове клокочет мысль:
   — Лотерея-аллегри!
   Долой скуку! Не надо карт, колобков и фальшивого тенора Япошки!
   — Даешь лотерею-аллегри!
   В дверь класса просовывается рука с колокольчиком. Рука делает ровные движения вверх-вниз, вверх-вниз, колокольчик дребезжит некрасивым, но приятным для слуха звоном.
   Асси захлопывает томик истории словесности Солодовникова, голова уходит еще глубже в плечи, руки тонут в разбухших карманах, и Асси — незаметно в общем шуме — выходит из класса.
   И сразу же у парты Джапаридзе оказываются Янкель, Пантелеев и Японец.
   — Даешь?
   — Даешь!
   Генеральный совет заседает:
   — Ты, я, он и он… Компания. Идет?
   — Идет.
   — Лотерея-аллегри. Черти! И не додумался никто!
   — Прекрасно.
   — Лафузовски.
   — Симпатично.
   — А вещи?
   — Какие? Ах, да… Наберем кто что может…
   Янкель:
   — Я в отпуск пойду, принесу прорву.
   — И я, — говорит Пантелеев.
   Японец, захваченный идеей, решается на подвиг, на жертву.
   — Все. Бумаги сто двадцать листов, карандаши… Все для лотереи-аллегри.
   Джапаридзе — автор идеи — кусает губы… Он в пятом разряде и в отпуск идти не может.
   — Я дам, что смогу, — говорит он.
   Завтра суббота — отпуск. Сегодня день самый скучный в неделе, но скуки нет — класс захвачен идеей, которая, быть может, на долгое время заполнит часы досуга Улигании. И Джапаридзе, гордо расхаживая по классу, поднимая вверх толстый, обросший бородавками палец, говорит:
   — Я!

 
* * *

 
   В году триста шестьдесят пять дней, пятьдесят две недели.
   Каждый день каждой недели в Шкиде звонят звонки. Они звонят утром — будят республику, звонят к чаю, к урокам, ко сну… Но лучший звонок, самый приятный для уха шкидца, — это звонок в субботу, по окончании уроков. Кроме конца уроков, он объявляет отпуск.
   Обычно кончились уроки — все остаются по классам, на местах; сейчас же Шкида напоминает сумасшедший дом, и притом — буйное отделение.
   В классе четвертого отделения кутерьма.
   — Мыть полы! — кричит Воробей, староста класса.
   И эхом откликается:
   — Мыть полы!
   — Полы мыть! Кто?
   В руках у Воробья алфавитный список класса.
   — Один с начала, один с конца: Еонин, Черных, Пантелеев и Офенбах.
   — Не согласен!
   — Буза!
   — Я мыл в прошлый раз!
   — К че-орту!
   Скульба, пререкания, раздоры…
   Пантелеев, Янкель и Купец не имеют желания мыть полы — им в отпуск… Купец тотчас же «откупается», то есть находит себе заместителя.
   — Кубышка!..
   Пухленький Кубышка — Молотов — вырастает как из-под земли.
   — Моешь пол?
   — Сколько?
   — Четвертка.
   — На псул!
   — А сколько?
   — Фунт.
   Отдать фунт хлеба за мытье пола Купцу не улыбается, но желание поскорее попасть в отпуск побеждает.
   Купец за фунт хлеба желает получить максимум удовольствия. Здоровенный щелчок по лбу Кубышки:
   — Получи в придачу.
   Янкель и Пантелеев бесятся.
   — Да как же это?.. Ведь в отпуск… А лотерея-аллегри?
   Джапаридзе — председатель лотерейной компании — решается:
   — Черт с вами!.. Хряйте… Мы с Японцем осилим. Верно?
   — Верно!
   Лица Пантелеева и Янкеля расцветают.
   — Лафа.
   По лестнице наверх. В спальне забирают одеяла, постельное белье — и в гардеробную. У гардеробной хвост. Шкидцы, идущие в отпуск, пришли сдать казенное белье и получить пальто и шапки.
   — В очередь! В очередь! Куда прете?
   — Пошел ты!..
   Физическая сила и авторитет старшеклассников берут верх — улиганштадтцы без очереди входят в гардеробную.
   Там властвуют Лимкор и Горбушка — гардеробный староста.
   — Прими, Горбушенция.
   Горбушка преисполнен достоинства.
   — Подожди.
   Белье сдано, получены пальто и ситцевые шапки, похожие на красноармейские шлемы.
   — В халдейскую!
   В канцелярии Алникпоп, дежурный халдей, взгромоздив на нос пенсне, важно восседает на инвалидном венском стуле.
   — Дядя Саша, в отпуск идем. Напишите билеты.
   Халдей внимательно просматривает «Летопись». Янкель и Пантелеев — во втором разряде, пользуются правом отпуска. Он достает из стола бланк и пишет:

 
   «Сим удостоверяется, что воспитанник IV отд. школы СИВ им. Достоевского отпущен в отпуск до понедельника 20 октября сего года».


 
   Формальности окончены, долг гражданина республики исполнен.
   — Дежурный, ключ!
   И на улицу.

 
* * *

 
   А Шкида начинает мыться.
   Хитроумный Кубышка получил фунт хлеба, а полов не моет. Он поймал первоклассника Кузю.
   — Вымой пол.
   — Что дашь?
   — Хлеба дам.
   — Сколько?
   — Четвертку.
   Молчаливый кивок Кузи завершает сделку. Кубышка идет в класс, усаживается на Янкелеву парту и вынимает из нее недоступные обычно выпуски «Ната Пинкертона» и «Антона Кречета». Он заработал три четверти фунта хлеба и может отдохнуть.
   Японец и Дзе, не обладая излишками хлеба, принуждены честно выполнить геройски принятую на себя обязанность.
   Идут на кухню. Ведра и тряпки предусмотрительно расхватаны, приходится ждать, пока кто-нибудь кончит мытье.
   Получив наконец ведра и наполнив их крутым кипятком, товарищи поднимаются наверх.
   Там Аннушка, старшая уборщица, командует и распределяет участки для мытья.
   — Вымойте Белый зал, — говорит она.
   Еонин и Джапаридзе спускаются вниз и проходят в Белый зал.
   Зал большой, — страшно браться за него. По положению надо мыть тщательно, промывать два раза и вытирать паркетные плиты насухо, чтобы не было блеска.
   Но улигане, оставшись вдвоем, решают дело иначе.
   — Начинай!
   Японец берет ведро, нагибает его и бежит по залу. Вода разливается ровными полосками. За Японцем на четвереньках бежит Дзе и растирает воду. Через пять минут паркетный пол темнеет и принимает вид вымытого.
   — Готово.
   Товарищи усаживаются к окну. Джапаридзе закуривает и, затягиваясь, осторожно пускает дым по стене.
   Просидев срок, который нужен для хорошего мытья, идут в канцелярию.
   — Дядя Саша, примите зал.
   Сашкец идет в зал, близоруко, мельком осматривает пол и возвращается в «халдейскую».
   Японец и Дзе идут в класс, растопляют печку и, греясь у яркого огня, болтают о лотерее-аллегри и ждут понедельника.

 
* * *

 
   В сумраке октябрьского утра Ленька Пантелеев бежал из отпуска в Шкиду. Обутые в рваные «американские» ботинки ноги захлебывались грязью, хлопали по лужам, стучали на неровных плитах тротуаров.
   На улицах закипала дневная жизнь, открывались витрины магазинов, и из лавок «Продукты питания» вырывался на улицу запах теплого ситного, кофе и еще чего-то неуловимого, вкусного.
   Ленька бежал по улице, боясь опоздать в Шкиду. У Покровки в витрине ювелирного магазина попались часы. Ленька взглянул и похолодел. Пять минут одиннадцатого, а в Шкиду надо было поспеть к первому уроку, к десяти.
   Он прибавил ходу и крепче сжал объемистый узел, наполненный вещами, предназначенными для лотереи-аллегри.
   Были в нем: «Пошехонская старина» Салтыкова, ржавые коньки, гипсовый бюст Льва Толстого, ломаный будильник, зажигалка и масса безделушек, которые Ленька частью выпросил, частью стянул у сестренки.
   — Начались уроки? — спросил Пантелеев, когда ему, запыхавшемуся и усталому, кухонный староста Цыган открыл дверь.
   — Начались. — ответил Цыган.
   — Давно?
   — С полчаса.
   «Влип, — подумал Пантелеев. — Какой еще урок, неизвестно… Если Сашкец или Витя, то гибель — пятый разряд!»
   Боясь попасться на глаза Викниксору или Эланлюм, он, крадучись, пробрался к классу, прильнул ухом к замочной скважине и прислушался. Сердце его радостно запрыгало. Через дверную щель глухо доносились отрывистые реплики: