Пантелеев задумался.
   — Вот что, — сказал он. — Лямзить незачем. У меня явилась мысль, благодаря которой мы сможем самым честным путем сделаться богачами.
   — Честным путем богачами? — удивился Янкель.
   — Да. То есть честным наружно. В сущности, это будет афера панама…
   Янкель заинтересовался:
   — Ну, ну, валяй дальше.
   Пантелеев перелистнул страницу.
   — Видишь, тут очень много чистых листов… Ты поймай Викниксора и покажи ему книгу…
   — Показать книгу? Да ты что — сдурел?
   — Засохни… Покажи Викниксору и попроси у него разрешения взять эту «ненужную рухлядь» для использования на журналы.
   Янкель подумал минутку и просиял:
   — Понимаю!..
   Немного погодя в класс зашел Викниксор. Он разговорился с ребятами, кого-то обещал записать, кому-то приказал сдать в гардеробную пальто. Когда он собирался покидать класс, к нему приблизился Черных.
   — Виктор Николаевич, — потупившись, сказал он. — У меня к вам просьба.
   — В чем дело?
   Янкель вытащил книгу.
   — Вот… В библиотеке я нашел книги старые, «Свод законов», они сейчас никому не нужны… Можно мне взять для рисования? Там их немного…
   — Гм… Рисовать, говоришь? Что ж, возьми. И правда — древность никому не нужная.
   Лишь Викниксор вышел из класса, Янкель и Пантелеев бросились в библиотеку и, сняв с полки штук десять книг, потащили их к выходу.
   — Ребята, вы куда? — закричала Марья Федоровна.
   — В класс, — небрежно бросил Янкель. — Нам Виктор Николаевич позволил.
   Воспитательница проводила их удивленным взглядом. Вечером она справилась у Викниксора, тот подтвердил слова Янкеля.
   А Янкель и Пантелеев за какую-нибудь неделю натаскали из библиотеки около десяти пудов бумаги. Бумагу они стаскивали во двор и прятали под лестницей флигеля.
   Наконец, решив, что и натасканного довольно, они прекратили «честное расхищение» и задумались о способе переправки груза на Покровский рынок.
   — Надо нанять ребят, — предложил Пантелеев.
   Они подыскали в младших классах десять человек, согласившихся снести бумагу за небольшое вознаграждение на рынок.

 
* * *

 
   Проходившие в тот вечер по Старо-Петергофскому проспекту граждане в ужасе шарахались в сторону при виде вереницы парнишек, спокойно тащивших на бритых головах бумажные кипы.
   — Господи! — закричал кто-то. — Да что же это, никак негры идут, караван невольников со слоновой костью?!
   — Не беспокойтесь, — ответил Янкель полным достоинства голосом. — Это не негры. У негров физиономии черные, а у этих товарищей самые обыкновенные.
   — Не создавайте панику, — присовокупил Пантелеев.
   Пантелеев и Янкель шли впереди «каравана», изредка помогая уставшему «невольнику» и принимая от него груз.
   Караван без особых происшествий дошел до Покровки. Там грузовладельцы распорядились, чтобы бумагу сложили на парапет церковной ограды, приказали зорко зекать, а сами пошли подыскивать покупателей.
   Покупатели нашлись очень скоро. Три пуда купила Сарра Соломоновна, остальные семь разошлись в момент по ларькам мясного отдела рынка.
   У сламщиков на руках оказалась невиданная ими ранее сумма — двести шестьдесят лимонов. Шестьдесят лимонов они великодушно отдали грузчикам и с тем отпустили их…
   Оставалось лишь купить червонцы.
   Пошли к валютчикам, которые в те дни буквально залепляли все входы и выходы рынка. Курс червонца равнялся восьмидесяти миллионам рублей дензнаками; они приобрели два червонца. Две заветные белые бумажки очутились у них в руках.
   Остальные деньги они в тот же день прокутили — сходили в кино, закупили папирос, колбасы и хлеба.
   Два же червонца до поры до времени заначили крепко и надежно. «Идея» могла быть осуществлена в любую минуту.


Спектакль



   Октябрь в Шкиде. — «Город в кольце». — Десять американских одеял. — Венки с могил. — Последняя репетиция. — Спектакль. — Шпионка в штанах. — Ужин.


 
   Столовая ревела, стонала, надрываясь десятками молодых глоток:
   — Накормим гостей!
   — Из пайка уделим!
   — Угостим!
   Столовая ревела вдохновенно, азартно, единодушно. Наконец Викниксор поднял руку и наступила тишина.
   — Значит, ребята, решено. Всех гостей мы будем угощать. Чем? Это обсудит специально выделенная комиссия. На угощение придется уделить часть вашего пайка, но мы постараемся сделать это безболезненно. Значит, на выделение продуктов из пайка все согласны?
   — Согласны!
   — Уделим!
   — Угостим гостей!
   Столовая ревела, стонала, надрывалась.
   Это были предпраздничные дни Великой Октябрьской революции. Республика Шкид решила с помпой провести торжество и для этого торжественного дня поставить спектакль. Для гостей, родителей и знакомых, не в пример прочим школам, единогласно постановили устроить роскошный ужин. Поэтому-то так азартно и ревела республика, собравшись в столовой на обсуждение этого важного вопроса.
   — Уделим! Уделим! — кричали со всех сторон, и кричали так искренне и единодушно, что Викниксор согласился.
   Шкида перед праздником наэлектризована.
   В столовой еще не отшумело собрание, а в Белом зале, на самодельной сцене, уже собрались участники завтрашнего спектакля.
   Идет репетиция. Завтра праздник, а пьеса, как на грех, трудная во всех отношениях. Ставят «Город в кольце». Вещь постановочная, с большим количеством участников, с эффектами. Конечно, ее уже урезали, сократили, перелицевали. Из семи актов оставили три, но и эти с трудом влезают в отпущенные Викниксором сорок минут.
   — Черт! Пыльников, ведь ты же шпионка, ты — женщина. На тебе же платье будет, а ты — руки в карманах — как шпана, разгуливаешь, — надрывается Япончик, главреж спектакля.
   Пыльников снова начинает свою роль, пищит тоненьким бабьим голоском, размахивает ни к селу ни к городу длинными красными руками, и Япончик убеждается, что Сашка безнадежен.
   — Дурак ты, Саша. Идиот, — шепчет он, бессильно опускаясь на табуретку. Но тут Саша обижается и, перестав пищать, грубо орет:
   — Иди ты к чертовой матери! Играй сам, если хочешь!
   Япончику ничего не остается, как извиниться, иначе ведь Сашка играть откажется, а это срыв. Прерванная репетиция продолжается.
   — Эй, давай первую сцену! Заговор у белых.
   Выходят и рассаживаются новые участники. В углу за кулисами возится Пантелеев. Он завтехчастыо. На его обязанности световые эффекты, а как их устроить, если на все эффекты у тебя всего три лампочки, — это вопрос. Пантелеев ковыряется с проводами, растягивая их по сцене. Играющие спотыкаются и ругаются.
   — Какого черта провода натянули?
   — Убери!
   — Что тут за проволочные заграждения?!
   Но Япончик успокаивает актеров.
   — Ведь надо, ребята, устроить. Надо, без этого нельзя. — И любовно смотрит на согнувшегося над кучей проволоки Леньку. Япончик радуется за него. Ведь сламщики — Ленька и Янкель — опять стали своими, юнкомскими. Правда, в Цека их еще не провели, но они уже раскаялись:
   — Виноваты, ребята, побузили, погорячились.
   Япончик помнит эти слова, сказанные открыто на заседании Цека. Не забыл он и о том, что и ему тоже пришлось признать свою ошибку: вопрос о членстве в Юнкоме решен компромиссно — в организацию «Юных коммунаров» принимают теперь каждого, за кого поручится хотя бы один член Цека.

 
* * *

 
   — Янкель, а в чем мне выходить? Ты мне костюм гони, и чтоб обязательно шаровары широкие, — гудит Купец, наседая на Янкеля. Он играет в пьесе себя самого, то есть купца-кулака, и поэтому считает себя вправе требовать к своей особе должного внимания.
   — Ладно, Купочка, достанем, — нежно тянет Янкель, мучительно думая над неразрешенным вопросом, из чего сделать декорации. Завтра уже спектакль, а у него до сих нор нет ни костюмов, ни декораций.
   Янкель — постановщик, но где же Янкелю достать такие редкие в шкидском обиходе вещи, как телефон, винтовки, револьвер, шляпу? Но надо достать. Янкель отмахивается от наседающих актеров. Янкель мчится наверх — стучит к Эланлюм.
   — Войдите.
   — Элла Андреевна, простите, у вас не найдется дамской шляпки? А потом еще надо кортик для спектакля, и еще у вас, я видел, кажется, висел на стене штык японский…
   Эланлюм дает и штык, и кортик. Эланлюм любит ребят и хочет помочь им. Все она дает, даже шляпу нашла, кругленькую такую, с цветочками.
   От Эланлюм Янкель тем же аллюром направляется к Викниксору.
   — Виктор Николаевич, декораций, бутафории нет. Виктор Николаевич, вы знаете, если бы можно было взять из кладовки штук десять американских одеял! А?
   Викниксор мнется, боится: а вдруг украдут одеяла, но потом решает:
   — Можно. Но…
   — Но?..
   — Ты, Черных, будешь отвечать за пропажу.
   Янкелю сейчас все равно, только бы свои обязанности выполнить, получить.
   — Хорошо, Виктор Николаевич. Конечно. Отвечаю.
   Через десять минут под общий ликующий рев Янкель, кряхтя, втаскивает на спине огромный тюк с одеялами. Тут и занавес, и кулисы, и декорации.
   — Братишки, а зал-то! Зал! Ведь украсить надо, — жалобно причитает Мамочка. Все останавливаются.
   — Да, надо.
   Ребята озадачены, морщат лоб — придумывают.
   — Ельничку бы, и довольно.
   — Да, ельничку неплохо бы.
   — Ура, нашел! — кричит Горбушка.
   — Ну, говори.
   — Ельник есть.
   — Где?
   Весь актерский состав вместе с режиссерами и постановщиками уставился в ожидании на Горбушенцию.
   — Где???
   — Есть, — торжествующе говорит тот, подняв палец. — У нас есть, на Волковском кладбище.
   — Дурак!
   — Идиот! — слышатся возбужденные голоса, но Горбушка стоит на своем:
   — Чего ругаетесь? Поедемте кто-нибудь со мной, ельничку привезем до чертиков. Веночков разных.
   — Но с могил?
   — А что такого? Неважно. Покойнички не обидятся.
   — А ведь, пожалуй, и впрямь можно.
   — Недурно.
   — Едем! — вдруг кричит Бобер.
   — Едем! — заражается настроением Джапаридзе. Все трое испрашивают у воспитателя разрешение и уезжают, как на подвиг, напутствуемые всей школой. Остающиеся пробуют работать, репетировать, но репетиция не клеится: все помыслы там, на Волковом. Только бы не запоролись ребята.
   Ждут долго. Кальмот чирикает на мандолине. Он выступает в концертном отделении, и ему надо репетировать свой номер по программе, но из репетиции ничего не выходит. Тогда, бросив мелодию, он переходит на аккомпанемент и нудно тянет:

 
У кошки четыре ноги-и-и,
Позади ее длинный хвост.
Но трогать ее не моги-и-и
За ее малый рост, малый рост.

 
   А в это время три отважных путешественника бродили по тихому кладбищу и делали свое дело.
   — Эх и веночек же! — восхищался Дзе, глядя на громадный венок из ели, перевитый жестяной лентой.
   — Не надо, не трогай. Этот с надписью. Жалко. Будем брать пустые только.
   На кладбище тихо. На кладбище редко кто заглядывает. Время не такое, чтобы гулять по кладбищенским дорожкам. Шуршит ветер осенний вокруг крестов и склепов, листочки намокшие с трудом подкидывает, от земли отрывает, словно снова хочет опавшие листья к веткам бросить и лето вернуть.
   Ребятам в тишине лучше работать. Уже один мешок набили зеленью, венками, веточками и другой стараются наполнить. Забрались в глушь подальше и хладнокровно очищают крестики от зелени.
   — И на что им? — рассуждает Дзе. — Им уже не нужно этих венков, а нам как раз необходимо. Вот этот, например, веночек. Его хватит всего Достоевского убрать. И на Гоголя останется… Густой, свежий, на весь зал хватит.
   Мешки набиты до отказа.
   — Ну, пожалуй, довольно.
   — Да… Дальше некуда. Вон еще тот прихватить надо бы, и совсем ладно.
   Нагруженные, вышли где-то стороной, оглянулись на крестики покосившиеся и пошли к трамваю. Приехали уже к вечеру, вошли в зал и остановились, ошеломленные необычайным зрелищем.
   За роялем сидел воспитатель и нажаривал краковяк, а Шкида, выстроившись парами, переминалась с ноги на ногу и глядела на Викниксора, который стоял посреди зала и показывал на краковяка:
   — Сперва левой, потом правой. Вот так, вот так!
   Викниксор заскользил по паркету, вскидывая ноги.
   — Вот так. Вот так. Тру-ля-ля. Ну, повторите.
   Шкида неловко затопала ногами, потом подделалась под такт и на лету схватила танец.
   — Правильно. Правильно. Ну-ну, — поощрял Викниксор.
   Ребята вошли во вкус, а Кубышка, старательно выделывая кренделя своими непослушными ногами, даже запел:

 
Русский, немец и поляк
Танцевали краковяк.

 
   В самый разгар общего оживления распахнулись двери зала и послышался голос Джапаридзе:
   — А мы зелень принесли!
   — Ого!
   — Ура! Даешь!
   Пары сбились, и все бросились к пришедшим.
   Развязывая мешки, Дзе спросил:
   — А что это Викниксор прыгает?
   — Дурак ты! Прыгает!.. Он нас танцам к завтрашнему вечеру учит, — обиделся Мамочка.
   Зелень извлекли при одобрительном реве и тут же начали украшать зал. Уже наступил вечер, а ребята все еще лазали с лестницей по стенам, развешивали длинные гирлянды из ели и украшали портреты писателей и вождей зелеными колкими ветками.
   — Ну вот, как будто и все.
   — Да, теперь все.
   Белый зал стал праздничным и нарядным, из казенного, сверкающего чистотой и белизной помещения он превратился в очень уютную большую комнату.
   — Пора спать, — напомнил воспитатель, и через минуту зал опустел.

 
* * *

 
   Утро особенно, по-праздничному шумно разгулялось за окном. Звуки оркестра, крики, говор разбудили шкидцев. Просыпались сами и заражались настроением улицы. За утренним чаем Викниксор сказал небольшую речь об Октябрьской революции, потом от Юнкома говорил Еонин, а затем все встали и дружно пропели сперва «Интернационал», потом шкидский гимн.
   День начался сутолокой. В зале шла последняя, генеральная репетиция, в кухне готовился ужин гостям. В канцелярии стряпались пригласительные билеты и тут же раздавались воспитанникам, которые мчались к родителям, к родственникам и знакомым.
   Шкида стала на дыбы.
   Подошло время обеда, но как-то не обедалось. Ели нехотя, занятые разговорами, взволнованные. Старшие, не дообедав, ушли на репетицию, младшие, рассыпавшись по школе, таскали в зал стулья и скамейки и устанавливали их рядами. Шкидцы сияли, и Викниксор был вполне доволен, видя отражение праздника на их лицах.
   Часа в четыре актеры кончили репетицию.
   — Довольно прилично, — заключил критически Япончик, потом скомандовал:
   — Час отдыху. А затем — гримироваться!
   Декорации также были готовы. Американские одеяла оказались хорошим подспорьем, и маленькая подкраска цветными мелками дала полную иллюзию комнаты. Установили стол и стулья, на сцену повесили карту.
   В пятом часу начали собираться гости. Специально откомандированный для этой цели отряд шкидцев отводил их в комнату для ожидания, и там они сидели до поры до времени со своими родственниками-учениками.
   На сцене тем временем шли последние приготовления. Притащили обед — суп и несколько булок из порций, предназначавшихся гостям. Все это требовалось в первом действии. Кулак, хозяин дома, должен был угощать на сцене участников белого заговора.
   За кулисами гримировались, когда пришел Викниксор и озабоченно бросил:
   — Пора начинать!
   — Мы готовы, — раздалось в ответ. Пять минут спустя зазвенел звонок, призывающий занять места. Сгрудившись у занавеса, ребята смотрели в щелку, как заполнялось помещение. Народу пришло много. При виде рассаживающихся гостей Японец заволновался, скрипнул зубами и неопределенно процедил:
   — Ну, будет бой. Не подпакостить бы, ребятки.
   — Не подпакостим. Япончик, — ухмыльнулся Купец, что-то прожевывая. — Не бойся, не подпакостим…
   Грянул второй звонок. Зал зашумел, заволновался и стал затихать. С третьим звонком судорожно дернулся занавес, но не открылся. Зрители насторожились и впились глазами в сцену. Занавес дернулся еще два раза и опять не раздвинулся. В зале наступила тишина. Все с интересом следили за упрямым занавесом, а тот волновался, извивался, подпрыгивал, но пребывал в прежнем замкнутом положении. Кто-то в зале посочувствовал:
   — Ишь ты, ведь не открывается.
   Вдруг из-за сцены донеслось приглушенное восклицание:
   — Дергай, сволочь, изо всей силы. Дергай, задрыга!
   Что-то треснуло, занавес скорчился и расползся, открывая сцену. Зрители увидели комнату и стол посредине, вокруг которого шумели заговорщики.
   Спектакль начался.
   На сцене собралось довольно необычное общество.
   За столом сидел Купец в каком-то старомодном сюртуке или в визитке и в широченных синих шароварах. Возле него восседала какая-то не то баба, не то дамочка. Определить социальную принадлежность этой особы было затруднительно, потому что она была как бы склеена из двух разных половинок: верхняя часть, вполне отвечавшая требованиям спектакля, изображала интеллигентную особу в шляпе с пером, а нижнюю она как будто заняла у какой-то рязанской крестьянки в ярком праздничном платье с разводами. Однако с таким раздвоением личности зрители скоро свыклись, так как и другие заговорщики выступали в не менее фантастических костюмах, а главный вдохновитель белых, французский дипломат, в подтверждение своей буржуазной сущности имел всего-навсего один довольно помятый цилиндр, которым он и жонглировал, прикрывая шкидские брюки из чертовой кожи и холщовую рубаху.
   Действие проходило мирно, и Японец уже начал было успокаиваться, как вдруг на сцене произошло недоразумение.
   Кулак по ходу пьесы возымел желание угостить заговорщиков и, воодушевившись, позвал кухарку.
   — Эй, Матрена! Неси на стол! — густейшим басом заговорил Купец.
   В ответ — гробовое молчание.
   — Матрена, подавай на стол!..
   Опять молчание. Заговорщики смущенно заерзали, смущение проникло и в зрительный зал. Зрители заинтересовались упрямой Матреной, которая с таким упорством не откликалась на зов хозяина, и затаив дыхание ждали.
   Купец побледнел, покраснел, потом в третий раз гаркнул, уже переходя границы текста из пьесы:
   — Матрена! Ты что ж, дурак, принесешь жрать или нет?
   Вдруг за кулисами что-то завозилось, потом тихий, по внятный голос выразительно прошипел:
   — Что же я тебе вынесу, дубина? Слопал все до спектакля, а теперь просишь.
   В зале хихикнули. Япончик побледнел и помчался на другую сторону сцены. Там, у кулисы, стояла растерявшаяся кухарка — Мамочка.
   — Неси, сволочь! Неси пустые тарелки, живо! — накинулся на нее Японец.
   Между тем Купец, не имея мужества отступить от роли, продолжал заунывно взывать:
   — Матрена! Подавай на стол, Матрена! Неси на стол.
   Весь зрительный зал сочувствовал Офенбаху, попавшему в глупое положение, и вздох облегчения пронесся в рядах зрителей, когда одноглазая Матрена, гремя пустой посудой, показалась наконец на сцене. Спектакль наладился. Играли ребята прилично, и зрители были довольны.
   Во втором действии, однако, опять произошла заминка.
   В штаб красных пришла шпионка. Сцена изображала сумерки, когда Саша Пыльников, облаченный в шляпу с пером, таинственно появился перед зрителями. Он прошипел дьявольским голосом о конце владычества красных и подбежал к карте.
   — Ага, план наступления, — хрипло пробормотал он.
   Зрители притаились, зорко наблюдая за коварной лазутчицей из стана белых. Тут Саше понадобилось достать коробок и, чиркнув спичкой, при ее свете разглядывать план. И вот, в решительный момент он вдруг вспомнил, что спички находятся под юбкой, в кармане брюк.
   Саша похолодел, но раздумывать было некогда, и, мысленно обозвав себя болваном, он полез в карман. Зал ахнул, испуганный таким неприличным поведением шпионки. Но тотчас же все успокоились, узрев под юбкой знакомые черные брюки.
   Инцидент прошел благополучно, но, продолжая играть свою роль, Саша вдруг услышал за кулисами весьма отчетливый голос Япончика:
   — Разве не говорил я, что Саша — круглый идиот?
   Третье действие прошло без всяких осложнений, и пьеса кончилась.
   Концертное отделение отменили, так как Кальмот разнервничался и порвал все струны на мандолине, а его номер был главным.
   После спектакля гостей повели к столу, где их ожидали ужин и чай с бутербродами и булками.
   И тут шкидцы показали свою стойкость. Они проголодались, но держались бодро. Трогательно было наблюдать, как полуголодный воспитанник, глотая слюну, гордо угощал свою мамашу:
   — Ешь, ешь. У нас в этом отношении благополучно. Шамовки хватает.
   — Милый, а что же вы-то не едите? — спрашивала участливо мать, но сын твердо и непринужденно отвечал:
   — Мы сыты. Мы уже поели. Во! По горло…
   Пир кончился. За время ужина зал очистили от мебели, и под звуки рояля открылись танцы.
   Шкидцы любили танцевать — и танцевали со вкусом, а особенно хорошо танцевали сегодня, когда среди приглашенных было десять или двенадцать воспитанниц из соседнего детдома. Все они были нарасхват и танцевали без отдыха.
   Вальс сменялся падепатинером, падепатинер тустепом, а тустеп снова вальсом.
   Скользили, натирали пол подметками казенной обуви и поднимали целые тучи пыли.
   Перевалило за два часа ночи, когда Викниксор замкнул наконец на ключ крышку рояля.
   Гости расходились, младшие отправились спать, а старшие, выпросив разрешение, шумной, веселой толпой пошли провожать воспитанниц.
   Вместе с ними вышли Янкель и Пантелеев. Они взяли у Викниксора разрешение уйти в отпуск и были довольны необычайно.
   На улице было не по-осеннему тепло.
   У ворот парочка отделилась от остальных и не спеша двинулась по проспекту. Хрустела под ногами подмерзшая вода, каблуки звонко отстукивали на щербатых плитах. В три часа на улице тихо и пустынно, и сламщикам особенно приятна эта тишина. Сламщикам хорошо.
   Все у них теперь идет так ладно, а главное — у них есть два червонца, с которыми они в любой момент могут тронуться в Одессу или в Баку на кинофабрику.
   Подмерзшие лужи похрустывают под ногами.
   Кой-где еще вспыхивают непогашенные иллюминации Октябрьского праздника.
   Кой-где горят маленькие пятиугольные звезды с серпами и молотами.
   Тихо…


Птенцы оперяются



   Из отпуска. — Янкель в беде. — Едем! — Разговор в кабинете. — Последнее прости. — Птенцы улетели.



 
Цыпленок жареный,
Цыпленок пареный
Пошел по Невскому гулять.
Его поймали,
Арестовали
И приказали расстрелять.

 
   Янкель не идет, а танцует, посвистывая в такт шагу.
   Что-то особенно весело и легко ему сегодня. Не пугает даже и то, что сегодня — математика, а он ничего не знает. Заряд радости, веселья от праздника остался. Хорошо прошел праздник, и спектакль удался, и дома весело отпускное время пролетело.

 
Я не советский,
Я не кадетский,
Меня нетрудно раздавить.
Ах, не стреляйте,
Не убивайте —
Цыпленки тоже хочут жить.

 
   Каблуки постукивают, аккомпанируя мотиву, и совершенно незаметно проходит Янкель захолодевшие изморозью утренние сонные улицы. Кончился праздник. На мостовой уже видны новые свежие царапины от грузных колес ломовых телег, и люди снова бегут по тротуарам, озабоченные и буднично серые. Янкель тоже хочет настроиться на будничный лад, начинает думать об уроках, но из этого ничего не выходит — губы по-прежнему напевают свое:

 
Цыпленок дутый,
В лапти обутый,
Пошел по Невскому гулять.

 
   Вот и Шкида.
   Бодро поднялся по лестнице, дернул звонок.

 
Ах, не стреляйте,
Не убивайте…

 
   — А-а-а! Янкель! Ну, брат, ты влип!

 
Цыпленки тоже хочут жить…

 
   Янкель оборвал песню. Что-то нехорошее, горькое подкатилось к гортани при виде испуганного лица дежурного.
   — В чем дело?
   — Буза!
   — Какая буза? Что? В чем дело?
   Янкель встревожен, хочет спросить, но дежурный уже скрылся на кухне…
   Побежал в класс. Открыл двери и остановился, оглушенный ревом. Встревоженный класс гудел, метался, негодовал. Завидев Янкеля, бросились к нему:
   — Буза!
   — Скандал!
   — Одеяла тиснули.
   — Викниксор взбесился.
   — Тебя ждет.
   — Ты отвечаешь!
   Ничего еще не понимая, Янкель прошел к своей парте, опустился на скамью. Только тут ему рассказали все по порядку. Он ушел в отпуск, сцена была не убрана, одеял никто кастелянше не сдал, и они остались висеть, а вчера Викниксор велел снять одеяла и отнести их в гардероб. Из десяти оказалось только восемь. Два исчезли бесследно.
   Новость оглушила Янкеля. Испарилось веселое настроение, губы уже не пели «Цыпленка». Оглянулся вокруг. Увидел Пантелеева и спросил беспомощно:
   — Как же?
   Тот молчал.
   Вдруг класс рассыпался по местам и затих. В комнату вошел Викниксор. Он был насуплен и нервно кусал губы. Увидев Янкеля, Викниксор подошел к нему и, растягивая слова, проговорил:
   — Пропали два одеяла. За пропажу отвечаешь ты. Либо к вечеру одеяла будут найдены, либо я буду взыскивать с тебя или с родителей стоимость украденного.
   — Но, Виктор Ник…
   — Никаких но… Кроме того, за халатность ты переводишься в пятый разряд.