С особым вниманием он всматривался в лица женщин, но ни одна из них не походила на ту, что встретилась ему ночью в горах. Ее он узнал бы с первого взгляда. Ему бы доставило удовольствие увидеть ее — и ее реакцию на его появление здесь.
   — Это все очень любопытно, — сказал он, когда они вышли из цехов, и тут же сообразил, насколько неудачна его оценка. Пожалуй, она могла бы и оскорбить Барнса, положившего немало сил на то, чтобы наладить производство и сделать его прибыльным. — На шахты мы сходим завтра, если не возражаете. Да, и мне хотелось бы побольше узнать о рабочих. Сколько их здесь, какова продолжительность рабочего дня, какое жалованье они получают, ну и так далее.
   — Я завтра же представлю вам все бухгалтерские книги, милорд, — сказал Барнс.
   — Кроме того, я хотел бы знать о рабочих организациях, — осторожно добавил Алекс, — если, конечно, они существуют.
   — Есть касса взаимопомощи, — ответил управляющий. — Ее члены регулярно платят взносы и в случае болезни могут рассчитывать на пособие. Других объединений ни на заводе, ни на шахте нет, милорд. Каждый работник знает, что это влечет за собой немедленное увольнение.
   — А что же чартизм — неужели он не проник в эти края? Насколько я знаю, идеи чартистов довольно популярны среди рабочих промышленных районов.
   — Как вам сказать, милорд. Разъезжают тут всякие агитаторы, пытаются настроить людей против правительства. Но рабочие знают, чем грозит им участие в подобного рода собраниях. Нет, милорд, в этом отношении здесь все спокойно.
   Алекс отпустил Барнса и поспешил домой. Он тревожился за дочь, ему было не по себе от мысли, что на целый день оставил ее одну пока еще в чужом для нее доме. Бедняжка Верити. Наверное, ужасно скучает в компании пожилой няни. Ему уже давно следовало бы жениться — хотя бы потому, что девочке нужна мать. Нужно было жениться на Лоррейн сразу после помолвки, а он все раздумывал и колебался, пока она в конце концов не предложила ему расторгнуть помолвку.
   Шагая к дому, Алекс спрашивал себя, почему он не рассказал Барнсу о ночном собрании, но, так и не найдя никакого вразумительного объяснения своей скрытности, постарался забыть об этом. В конце концов, пока он здесь чужак и совсем не собирается поднимать шум из-за ерунды.
   Несколькими прыжками он преодолел лестницу, ведущую на второй этаж, распахнул дверь детской, и Верити с радостным криком бросилась ему навстречу. Он поймал ее и со смехом закружил по комнате.
   — Ну, как поживает моя дочурка? Соскучилась по папе?
 
   После ужина Шерон, невзирая на протесты бабушки, взялась мыть посуду. Конечно, она устала, конечно, она ног под собой не чувствует после дневной смены: весь день она таскала тележки с углем, весь день в буквальном смысле тянула лямку, и оттого у нее ноют плечи. Иногда, особенно в нижних туннелях, приходилось передвигаться даже на четвереньках — в кромешной темноте, духоте, задыхаясь от угольной пыли.
   И все-таки она решила сама помыть посуду. Ведь бабушка тоже не бездельничала днем. В доме был порядок, все сияло чистотой, одежда была выстирана, выглажена и сложена аккуратными стопками, и это при том, что воду приходилось носить в ведрах издалека и ставить на огонь. К тому времени, когда Шерон вернулась домой, поспела уже и горячая вода для купания — для нее и для деда с Эмрисом, когда они вернутся со смены на заводе. И само собой, бабушка приготовила ужин.
   Шерон, возможно, последовала бы совету бабушки и отдохнула, но ей нужно было чем-то заняться, чтобы не выдать неожиданно охватившего ее волнения. Потому что родные ее говорили сейчас о графе Крэйле, владельце Кембрана, который неожиданно объявился сегодня на заводе и пробыл там почти целый день.
   — Настоящий англичанин, — сказал Эмрис. Он сидел в кресле у огня, вытянув длинные ноги и почти касаясь ими ног отца, расположившегося напротив. — Правда, отец? Видела бы ты его, мама. Важный, как индюк, все ходил кругами да кивал нам, словно ему есть дело до наших забот. На самом-то деле его волнуют только его денежки. Я едва удержался, чтобы не плюнуть ему в спину.
   «Он блондин?» — чуть не вырвалось у Шерон. Она прикусила язык и принялась с удвоенной энергией тереть полотенцем уже сухую тарелку. Она могла бы поспорить на свое недельное жалованье, что он блондин. Высокий блондин. Тот самый, которого она встретила в горах и который поцеловал ее.
   — Ну-ну, зачем ты так, Эмрис, — примирительно проговорила Гвинет Рис. — Он не сделал нам ничего дурного. Он не виноват, что родился англичанином. Мне кажется, ты должен относиться к своему хозяину с большим почтением.
   — Не сделал ничего дурного? — Эмрис от возмущения вытаращил глаза. — Это ты мне говоришь, мать? Мы ведь всю жизнь горбатились на дядю, на его дядю, а теперь будем горбатиться на него. Вот увидишь, он, как и его дядюшка, спрячется за спину Барнса и выжмет из нас все соки. Мы и так работаем от зари до зари за кусок хлеба, за крышу над головой, а нам чуть что грозят увольнением! Нет уж, с меня хватит, я не согласен лизать зад поганому англичанину!
   — Эмрис! — Отец грозно сдвинул брови. — Что за выражения? Сейчас же извинись перед матерью и Шерон. Хоть тебе уже тридцать пять, но я еще не так стар, чтобы у меня не хватило сил выпороть тебя.
   — Ладно-ладно. Прости, мама. Прости, Шерон, — буркнул Эмрис.
   — Может, он добрый человек, — задумчиво продолжал Хьюэлл Рис. — Может, с его появлением что-нибудь переменится к лучшему.
   Эмрис фыркнул.
   — Ты иногда несешь такую чепуху, отец!
   — Ну, знаешь, Эмрис, — вмешалась Гвинет, — это никуда не годится — так разговаривать с отцом!
   — Вот что происходит, когда человек перестает ходить в церковь, — заметил Хьюэлл. — Наш Эмрис стал безбожником.
   Это случилось десять лет назад, с печалью вспоминала Шерон, в тот самый день, когда его жена и маленький сын умерли от холеры, — за два года до того, как Шерон приехала в Кембран. На панихиде в церкви отец Ллевелин, отпевая усопших, сказал, что такова воля Божья и что овдовевший муж и потерявший сына отец должен воздать хвалу Господу за то, что Он забрал этих двоих к себе на небеса. И тогда, как говорят люди, Эмрис поднялся и на глазах у всех жителей Кембрана громко выругался, а затем, пройдя мимо священника, мимо двух гробов, вышел из церкви, чтобы никогда больше не вернуться туда.
   Люди до сих пор смотрели на него как на черта.
   — Я устал слушать болванов, — сказал Эмрис. — Вчера ночью, на собрании, я чуть не сдох со скуки, пока отец Ллевелин читал свою молитву.
   Гвинет недовольно поджала губы, но промолчала.
   Упоминание о собрании заставило Шерон вздрогнуть. Она не могла понять, почему до сих пор ничего не произошло. Ведь сам граф Крэйл был там и все видел. Он хорошо разглядел Оуэна и отца Ллевелина. И он легко может узнать ее.
   Может, он просто ждет прибытия специальных констеблей, которые должны арестовать всех заговорщиков? Или для этой цели сюда пришлют жандармов?
   У нее закружилась голова. Сейчас она уже жалела, что взялась мыть посуду, — ей бы лучше посидеть немного.
   — Четыреста пятьдесят семь подписей, — донесся до нее голос Эмриса. — Неплохо для начала, а, мам?
   — Я не хочу слышать об этом, — ответила Гвинет сердито. — Не хочу, чтобы мои мужчины оказались за решеткой.
   — Не бойся, мама, про наши собрания знают только те, кому положено, — весело проговорил Эмрис и заговорщически подмигнул Шерон. — Ты что-то сегодня притихла. О чем задумалась, Шерон?
   Шерон медленно сложила пополам полотенце и повесила его на веревку.
   — Я боюсь за Оуэна, — тихо ответила она. Это все, что она могла им сказать.
   — Не бойся. Оуэн умеет постоять за себя, — успокоил ее Эмрис.
   — Я сегодня возвращалась домой с Йестином, — сказала Шерон. — Он рассказал мне, как его заставили подписаться под хартией. Неужели это правда?
   — Йестин Джонс! Да он просто сопливая девчонка! — презрительно бросил Эмрис. — Сколько ему лет, Шерон? Семнадцать? Восемнадцать?
   — Семнадцать, — ответила она, — но он работает наравне со взрослыми. А то, что он такой мягкий по натуре, много читает и хочет стать священником, не дает тебе права называть его девчонкой.
   — Ты защищаешь его, потому что он брат Гуина, — возразил Эмрис. — А я тебе скажу, что он просто трус.
   — Он не трус. Он уважает закон.
   — Хватит! — решительно заявила Гвинет. — Хватит говорить про хартию. Или нам больше не о чем поговорить друг с другом? К чему портить вечер? Почему мы не можем просто порадоваться тому, что мы, слава Богу, дома, все вместе, что сегодня теплый летний день?
   — Ты права, мама, — откликнулся Эмрис. — Присядь, Шерон, дай отдохнуть своим ногам. Сердце обливается кровью, как подумаю, что ты с утра до вечера ползаешь по штольням, на самой тяжелой работе. Я бы с удовольствием раскроил Барнсу череп за то, что он направил тебя туда.
   — Барнс дал мне работу, — возразила Шерон, присаживаясь к столу. — Пусть тяжелую, но в Пенибонте мне отказали и в такой.
   — Ну да, как же, — горько откликнулся Эмрис. — Он предложил эту работу, чтобы унизить тебя, Шерон.
   — Это ему не удалось, — ответила она. — Многие женщины работают в шахте и не считают это зазорным. Чем я лучше их? Я не стыжусь тяжелой работы.
   — Тебе совсем ни к чему работать, — хмуро вмешался Хьюэлл. — Мне неловко смотреть в глаза соседям, когда женщина из моего дома, вместо того чтобы хлопотать по хозяйству, уходит с утра на работу. Тем более в шахту. Я и Эмрис зарабатываем достаточно, чтобы прокормить вас с бабушкой.
   — Но, дедушка… — начала было Шерон.
   — Наша Шерон — гордячка, — перебил ее Эмрис. — Оставшись без матери, она приехала к нам, но гордость не позволяет ей быть тебе обузой. Да и потом, после смерти Гуина…
   — Что за чушь! — возмущенно воскликнул старик Хьюэлл, бросив быстрый взгляд на Шерон, которая, сидя за столом, штопала одежду. — Наша внучка никогда не будет нам в тягость, мы всегда рады помочь ей, когда нужно. Не говори ерунды, Эмрис!
   Эмрис прав, подумала Шерон, устало откинувшись на спинку стула и глядя на догоравшие в камине угли. Ее мать была несчастной женщиной, проклятой церковью, а потом, когда ее позор уже нельзя было скрыть, и всеми жителями Кембрана. Она вынуждена была переехать в соседнюю долину, в Пенибонт, где поселилась в небольшом домике, принадлежавшем тому самому человеку, который обесчестил ее, — сэру Джону Фаулеру, хозяину тамошних заводов. Маленькая Шерон никогда не называла его отцом, даже в мыслях, хотя он и принял в ней некоторое участие — за его деньги она училась в Англии в привилегированной и очень дорогой школе для девочек. Потом, когда ей уже исполнилось семнадцать лет и она осталась одна, без матери, он опять пытался устроить ее судьбу, почти сосватав ее за Джошуа Барнса. Это очень хорошая партия, убеждал он дочь. Барнс — солидный, влиятельный человек.
   Но Шерон отказалась. Она чувствовала себя причастной к двум совершенно непохожим мирам и выбрала для себя судьбу, которая была ей и ближе и понятнее. Она никогда не смогла бы войти в круг Джона Фаулера. Никто в этом мире, включая Джошуа Барнса, не дал бы ей забыть о ее неблагородном происхождении. И, не желая дольше оставаться в доме матери, где все напоминало ей о ее отчаянном положении, она покинула его. Но работы в Пенибонте она не смогла найти.
   Шерон пришла в Кембран, к деду. Она попросила у него крышу над головой, но не захотела жить за его счет и поэтому через два дня отправилась к Джошуа Барнсу наниматься на работу, и тот, гаденько усмехаясь и оглядывая ее похотливым взглядом, предложил ей работу в шахте. Самую грязную, тяжелую и низкооплачиваемую из тех, которые исполняли женщины. Она согласилась и проработала в шахте три года, пока не вышла замуж за Гуина Джонса. Он был шахтером, жил в крошечном домишке вместе с родителями и братьями. Она перебралась в его дом — так сильно было ее желание стать здесь своей.
   После смерти Гуина — его с двумя товарищами засыпало в шахте — Шерон, к тому времени беременная, опять вышла на работу. Ее сын родился восьмимесячным и умер, не прожив и дня. Шерон снова перебралась в дом деда и продолжала работать в шахте, хотя дед почти выхлопотал для нее местечко на заводе.
   Стук в дверь заставил ее вздрогнуть.
   — Добрый вечер, миссис Рис. Добрый вечер, Хьюэлл, Эмрис. Привет, Шерон. — В дверях стоял Оуэн Перри, комкая в руках кепку. — Хорошая погода сегодня, не правда ли?
   Глядя на Оуэна, Шерон удивилась тому, каким неуверенным и робким он становится, когда переступает порог их дома, хотя вот уже несколько месяцев появляется здесь ежедневно и все давно догадывались, что он ухаживает за ней.
   — Добрый вечер, Оуэн, — сказала Гвинет. — Погода и вправду хороша, мое белье высохло мгновенно. — Она хитро улыбнулась. — Ты, наверное, гулял и решил заглянуть к нам на огонек?
   Оуэн покраснел и в смущении вывернул кепку наизнанку.
   — Шерон, — сказал он вместо ответа, — может, ты погуляешь со мной? Погода хорошая сегодня. Не беспокойтесь, миссис Рис, мы прогуляемся совсем немного, а потом я провожу ее домой, — добавил он. Он всегда добавлял это, хотя Шерон было уже двадцать пять лет и она побывала замужем.
   Гвинет одобрительно кивнула. Шерон поднялась и, накинув на плечи шаль, прошла к двери.
   — Нет, погоди-ка, — вмешался Эмрис. — Сколько у нас сейчас на часах? Половина девятого. Запомни, Оуэн, Шерон должна быть дома ровно в девять.
   — Да-да, и ни минутой позже, — поддержал его Хьюэлл.
   — И не вздумай уводить ее в горы, — строго добавил Эмрис, когда Оуэн, открыв дверь, пропустил вперед Шерон.
   — Эх, а у меня как раз поломались часы, — ответил Оуэн, — и я оставил их дома, на шкафу. Что же мне делать, Эмрис Рис?
   Дед и Эмрис громко расхохотались в ответ.
   — Болваны, — сказал Оуэн, закрыв за собой дверь и беря Шерон за руку. — Чертовы комедианты. Нет чтобы придумать что-нибудь новенькое.
   Шерон рассмеялась.
   — Как ты сегодня? — спросил он ее, когда они, дойдя до конца улицы, повернули направо, чтобы подняться выше, откуда была видна почти вся долина, и река, и крыши домов. — Я шел и боялся: вдруг ты устала и не захочешь гулять?
   — Нет, что ты. Ты же знаешь, я люблю гулять, — ответила она и шумно втянула в себя воздух. — После того как весь день проведешь под землей, начинаешь понимать, какое это чудо — воздух.
   — А по мне, так нет лучшего запаха, чем запах твоих волос, — сказал Оуэн, на мгновение прижавшись щекой к ее голове. — Ты каждый день моешь их. Ты чистюля, и мне нравится в тебе это.
   Она действительно мыла голову каждый день и, спускаясь в шахту, повязывала косынку, но косынка не могла защитить волосы от угольной пыли.
   — Ты видел сегодня графа Крэйла? — спросила она. — Я слышала, он приходил на завод с мистером Барнсом. Эмрис говорит, что он настоящий англичанин.
   — Ну да, белобрысый, как все они, разодетый и наодеколоненный, — сказал Оуэн. — Да и Барнс сегодня вырядился, как павлин.
   Слова Оуэна развеяли у нее последние сомнения. Граф Крэйл — блондин.
   — Интересно, зачем он приехал? — сказала она. — Он ведь прежде ни разу не появлялся здесь.
   Оуэн пожал плечами:
   — Наверное, решил поразвлечься. Посмотреть, как горбатятся его рабы.
   Рука об руку поднявшись на вершину холма, они остановились, чтобы полюбоваться открывающимся отсюда видом. Солнце медленно скрывалось за холмами напротив, в его багряном свете река казалась чистой и безмятежной. Шерон старалась забыть о графе, прогнать из своего сердца ужасные предчувствия, но они не хотели отступать. Вдруг это ее последний вечер с Оуэном? Неужели им не суждено больше вместе любоваться закатом? Страх все больше овладевал ею.
   — Мне кажется, — сказала она, глубоко вздохнув, — что это самое красивое место на земле. — И действительно, вид холмов всегда вызывал у нее чувства радости и покоя. Она помнила, как тосковала по ним, когда училась в школе.
   Оуэн презрительно усмехнулся.
   — Это место — сущий ад, — сказал он, кивнув сначала в сторону завода, а потом на черневшие вдалеке терриконы. — Мы вкалываем, как рабы, Шерон, а лоботрясы-англичане, такие, как наш граф, знай получают свои денежки. Они грабят нас и наши земли, а мы вместо того, чтобы сказать им «хватит», как попки, причитаем «на все воля Божья, на все воля Божья».
   Шерон почувствовала, как от горьких слов Оуэна ее охватывает озноб и сжимается сердце.
   — Оуэн, прошу тебя, не надо, — тихо попросила она. — Не будем портить вечер, ладно?
   Он замолчал, обнял ее за талию и, повернув к себе, поцеловал в губы долгим и крепким поцелуем. Она обвила руками его шею. У нее с Оуэном все должно получиться. У него есть хорошая, надежная работа, есть дом — пусть небольшой, но после смерти матери он остался в нем один. Его уважают. И он хорош собой. Она нарожает ему крепких детишек, и ей больше не нужно будет работать в шахте. Да, у них все сложится. И это хорошо, но только как-то чересчур расчетливо. Ей всегда хотелось стать своей среди этих людей, но неужели сейчас она пытается словчить, чтобы устроиться в этом мире поудобнее? Ведь если говорить начистоту, то она не любит Оуэна, вернее — любит, но не той любовью, о которой всегда мечтала. Ну, в таком случае она не любила и Гуина. Может быть, той, настоящей любви и вовсе не бывает?
   А может, у них с Оуэном и нет никакого будущего? Сколько пройдет времени, пока граф Крэйл что-то предпримет? День? Два? Наверное, ей следовало бы предупредить Оуэна, пока не поздно, пока у него еще есть время скрыться, уехать куда-нибудь. Но ведь он не станет прятаться. Она точно знает — он не станет. И она еще крепче обняла его.
   — М-м. — Он потерся о ее шею. — Может, поднимемся в горы?
   Он уже не в первый раз предлагал ей пойти с ним в горы. По традиции все влюбленные гуляли на холмах, поскольку там они могли немного побыть наедине, выбравшись из тесноты крошечных, переполненных людьми домишек и узких улочек. Постепенно маршруты этих прогулок становились все более дальними и продолжительными и заводили молодых в горы, подальше от людских глаз. Шерон ходила туда однажды с Гуином — это было за неделю до их свадьбы. Именно там она потеряла невинность, а точнее сказать, отдала ее Гуину, потому что, говоря ему «да», прекрасно понимала, на что идет. Земля была холодной и твердой. Она тогда едва не задохнулась под тяжестью Гуина.
   — Не сегодня, Оуэн, — сказала Шерон. Ей хотелось пойти с ним, хотелось раз и навсегда определить свое будущее, хотелось забыть о страхе. Оуэн, хотя он и поругивает частенько отца Ллевелина, — человек богобоязненный. Если он зовет ее в горы, значит, он твердо намерен жениться на ней. Можно сказать, что он таким образом делает ей предложение. Ей хотелось пойти, по крайней мере какая-то часть ее существа отчаянно желала этого. — Не сегодня.
   — Ты издеваешься надо мной? — спросил он. — Говоришь мне «нет», но твои поцелуи, Шерон, говорят «да». Знаешь, я был бы очень нежен с тобой. Ты, может быть, думаешь — раз я такой большой, то не могу быть нежным?
   Легким поцелуем она коснулась его губ.
   — Дай мне время, — ответила она. — Я не сомневаюсь в том, что ты можешь быть очень, очень нежным, Оуэн.
   — Имей в виду, лето скоро кончится, — предостерег он. — А осенью в горах холодно.
   — Оуэн, у меня и в мыслях нет издеваться над тобой. — Она положила голову ему на плечо. — Просто пока мне не хочется этого.
   Это была неправда. Она хотела. Хотела утешения, которое мог дать ей только мужчина. Когда она была замужем за Гуином, интимная сторона жизни обычно доставляла ей радость, кроме того единственного раза, в горах. Было что-то очень утешающее в ощущении, что можно быть настолько близким с другим человеком.
   — Запомни, на следующей неделе я опять предложу тебе горы, — сказал Оуэн. — Я ни за что не отступлюсь от тебя, потому что ты, Шерон Джонс, самая красивая женщина Кембрана.
   — А ты, Оуэн Перри, самый красивый мужчина Кембрана, — с улыбкой ответила Шерон.
   Он поцеловал ее, на этот раз быстрым, легким поцелуем.
   — Ну что, тогда пойдем? Тебе завтра рано вставать.
   Она кивнула, ее глаза погрустнели.
   — Ах, Шерон! — воскликнул Оуэн, прижимаясь лбом к ее голове. — Если б ты знала, как мне горько и обидно, когда представлю, каково тебе приходится в шахте. Ей-богу, ты создана для лучшей жизни.
   — Никто не создан для того, чтобы таскать тележки с углем, — сказала Шерон. — Но всем нужно что-то есть. — Она взяла Оуэна под руку, подняла голову и, глядя на заходящее солнце, вдохнула полной грудью, желая вобрать в себя как можно больше вечерней свежести и отчаянно надеясь, что воздух пойдет ей на пользу, что сегодня ночью она сумеет заснуть, а завтра произойдет чудо, которое развеет все ее страхи.

Глава 3

   Вечером Алекс отправился на прогулку с дочерью. Как няня ни настаивала, что девочке пора спать, та капризничала и ни за что не желала идти в постель. Алекс чувствовал себя виноватым перед дочерью. Она целый день не видела отца и вынуждена была слоняться по дому и парку под бдительным присмотром пожилой няни, которая почему-то очень боялась местных жителей и не отпускала свою подопечную от себя ни на шаг.
   Алекс решил прогуляться с девочкой по холмам. В вечернем свете они выглядели совсем иначе, нежели днем. Их покрытые вереском склоны в лучах заката блестели серебряным светом.
   Какая живописная картина, думал Алекс, сжимая в руке маленькую ладошку дочери и окидывая взглядом долину, реку и холмы, сбегавшие к ней. Как не похожи эти края на то, что ему доводилось видеть раньше. Как будто океаны и континенты отделяют его от того, другого, мира. Непонятно почему, но ему было на удивление хорошо здесь. Даст Бог, со временем он поймет премудрости производства, от которого зависит процветание этой земли. Может статься, научится понимать людей, которые живут и работают здесь. И возможно, даже посвятит им какую-то часть своей жизни.
   — Папа, что они делают? — спросила Верити, показывая пальцем в сторону подножия холма.
   Алекс улыбнулся. Он тоже приметил эту влюбленную парочку внизу, однако старался не обращать на них внимания. Те явно предпочли бы считать, что они здесь одни.
   — Они целуются, — сказал он. — Мужчина и женщина, решив пожениться, целуются. Или если уже женаты. Это значит, что они любят друг друга.
   — Ты тоже целуешь меня перед сном, — сказала Верити. — Но не так. Не так долго.
   — Видишь ли, между взрослыми мужчиной и женщиной это бывает немного по-другому, — ответил Алекс. — Хочешь, я открою тебе маленький секрет? Они пришли сюда, потому что здесь нет людей, не желая, чтобы за ними кто-нибудь наблюдал. Поэтому давай и мы не будем обращать на них внимания, ладно? Посмотри-ка лучше вокруг. — Он обвел рукой склоны холмов и долину, утопающую в лучах заката. — Тебе нравится здесь?
   — Да, здесь очень красиво, — сказала Верити. — Бабушка неправду говорила. Она говорила, что здесь край света, мне даже не хотелось ехать сюда.
   Алекс улыбнулся. Заходящее солнце оранжевым светом залило все небо над холмами и проложило золотую дорожку на водной глади реки. Он невольно покосился и снова увидел влюбленную парочку. Они уже не обнимались, но стояли, прильнув друг к другу. Высокая, стройная женщина с длинными темными волосами и широкоплечий темноволосый мужчина ростом чуть повыше ее. Если вечернее солнце не шутило над его зрением, он уже видел их. Этот мужчина выступал прошлой ночью на сходке, он узнал его в толпе рабочих на заводе. А она — та самая девушка из Кембрана. Хотя чего уж там, возможно, уже и не девушка.
   Неожиданно Алекс почувствовал в сердце легкий укол ревности. Ему вдруг стало очень одиноко. Эти двое внизу удивительно гармонично вписывались в представший его взору пейзаж, они казались неотъемлемой частицей этой живописной уединенной уэльской долины, отрезанной горами от остального мира.
   Солнце тем временем спряталось за холмами, и небо из оранжевого стало багрово-красным. Над долиной спускались сумерки. Еще чуть-чуть, и темнота скроет окрестности. Алекс почувствовал, как его охватывает безотчетная тревога, какая-то щемящая тоска, которую он не мог ни понять, ни обозначить словами. Оттого ли это, что он чужой здесь, чужой этой красоте и гармонии, что он не вырос на этой земле и не в силах ощутить свое родство с ней? Или это тоска… по дому? Нет, вряд ли. Он не мог найти ни объяснения, ни подходящих слов. Эта долина восхитительна, и он видит ее во всей ее красе, в летний вечер, залитую отсветами заката. Что ж удивительного в том, что красота природы так тронула его, — он просто досадует, что рядом нет никого, кроме маленькой дочери, кто мог бы разделить с ним эту радость.
   Он снова посмотрел вниз, ища глазами влюбленную пару. Рука об руку они спускались по склону, направляясь к поселку.
   — Ну что, малыш, — Алекс склонился к притихшей дочери, — не пора ли и нам домой? А то, глядишь, скоро стемнеет и маленькая девочка может заблудиться.
   — Но ведь я же с тобой, папа, — сказала она, стискивая ручонкой его ладонь. — А мы всегда будем жить здесь?
   — Может, и не всегда, но какое-то время поживем, если ты не против, конечно, — сказал Алекс.
   — Я не против, — ответила она и со всей прямотой шестилетнего ребенка добавила: — Мне не нравится жить с бабушкой. Она всегда сердится на меня. Когда я смеюсь, она меня ругает. Она говорит, что девочка должна быть тихой и скромной. Но ведь это же глупо, правда, папа?
   Да уж, подумал про себя Алекс. Но вслух сказал:
   — Твоя бабушка хочет, чтобы ты стала настоящей леди.