Человек в коридоре показался ей огромным и зловещим. А этот его опереточный плащ злодея просто подтверждал ее худшие подозрения.
   Значит, в доме кроме хозяина, Огустины и дворецкого есть и еще кто-то. Или этот пришел в гости к хозяину? В таком случае он не производил впечатления человека, способного принести добрую весть.
   Лена, ничтоже сумняшеся, решила поиграть в шпионов.
   – Наша служба и опасна… – начала она, но поняла, что это не про то и не про тех, и поправилась: – Не ду-май о секундах свы-со-ка.
   Она поднялась и, придерживаясь за стену, двинулась вслед за темной тенью незнакомца.
   – Наступит время, сама поймешь… Ой! – это она споткнулась, – …на-вер-ное…
   Ну, прямо кино про шпионов.
   – Свистят они, как пули у виска… Па-па-па-па!
   Ее немного беспокоило, как она прошмыгнет мимо двери, из которой падал свет, откуда вышел незнакомец. Но дверь закрылась, облегчив эту задачу и сделав коридор еще темнее.
   – Опаньки! – сказала себе Лена. – А в этом-то коридоре я и не ходила еще.
   И какая-то избыточная, преувеличенная жуть ее охватила.
   Так и было! Она помнила, что вышла к лестнице, ведущей в кухню, сделав три последовательных поворота, но никакого длинного прямого коридора у лестницы не видела.
   Темный силуэт впереди повернул налево.
   «Он там за углом затаился и ждет, когда я выскочу на него!» – поддаваясь фантазии, решила Лена.
   Но когда она дошла до того места, где незнакомец повернул, обнаружила, что он прошел прямо через стену либо планировка дома опять подверглась трансформации.
   «Да что за ерунда! – думала она. – Это же я просто придумала, что дом меняется. Но ведь этого же не может быть!»
   Сама возможность того, что дом меняется, причем руководствуясь законами, которых Лена не знала и знать не могла, пугала ее.
   Она прошла туда и сюда по коридору, но поворота налево в нем не было. Зато нашелся поворот направо, чуть дальше того места, где прошел через стену незнакомец.
   Заодно она выяснила, что вернуться к лестнице в кухню тоже нельзя. Коридор укоротился.
   «Выбираться отсюда нужно!» – решила она.
   И, естественно, двинула в единственный открытый коридор направо.
   Он вывел ее, как она смутно и предполагала, к галерее, по которой она ходила из спальни в душевую и гардеробную. То есть с задней стороны дома она очутилась вновь на передней, пройдя его насквозь.
   – Это очень интересно! – с нетрезвой глубокомысленностью заметила она, однако внезапно почувствовала, что ее исследования дома срочно должны приобрести более насущную направленность.
   Вдруг, и очень экстренно, возникла надобность в поисках туалета.
   Однако вернуться к спальне, где оный туалет имел место быть в непосредственной близости, Лена не смогла. Коридор вновь внезапно заканчивался.
   – Нужно подкараулить и выяснить, как они это делают. Ведь не волшебство же это! Просто какой-то механизм.
   Мысль о том, что перемены планировки могут, да и должны, иметь естественнонаучное объяснение, придала уверенности, но физиологическая потребность не отпускала, не давая на чем-либо другом сосредоточиться.
   Лена помчалась по коридору в сторону гардеробной, решив обследовать все двери. Портреты, мимо которых она неслась, сменяли друг друга в мультипликационной последовательности, и казалось, что это один портрет, который кривляется и гримасничает, меняя позы, лица и одежду.
   Прохода к гардеробной девочка тоже не нашла, как и лестницы на первый этаж, исчезнувшей не менее таинственно.
   – Да что за ерунда! – воскликнула она в сердцах и отодвинула первую попавшуюся дверь.
   Перед нею открылось гигантское помещение с куполом вроде того же, что и в спальне, но с овальными иллюминаторами в нем. Купол возносился на головокружительную высоту, а все стены в три яруса заполняли стеллажи с книгами, перильцами, лесенками, балюстрадами и галереями. Так что глаза разбежались сразу.
   – Уя! – выдала она.
   Посреди этого читального зала стояли в кружок наклонные столы, вроде старинных парт, только высокие, чтобы читать стоя. Тут и там были разбросаны тучные, отечные какие-то кресла числом пять-семь (Лена не считала) с пюпитрами возле них.
   – Изба-читальня! – пробормотала Лена, задирая голову.
   Из центра купола свисало хитрое, похожее на люстру устройство из растопыренных под разными углами круглых зеркал.
   Пританцовывая, оттого, что терпеть уже было невмочь, Лена подошла к одному из кресел и увидела в подлокотнике ручку-рычажок, золоченую, как и следовало ожидать, со стилизованным фонариком в навершии.
   Качнув рычажок, Лена обнаружила, что солнечный зайчик, лежавший на пюпитре, сполз на сторону и заскользил по ковру.
   – Прикольно, – заметила она, но разбираться не стала и попрыгала к двери в дальнем конце зала.
   Открывая ее, девочка прошипела сквозь зубы, словно стараясь накликать удачу:
   – Тут просто должен быть гостевой сортир, для тех, кто зачитался!
   Иногда это срабатывало. Достаточно высказать логическую предпосылку предстоящего везения типа: «не может быть, чтобы всегда не везло», и вероятность везения возрастает. Но в этот раз ей не посчастливилось.
   – Должен был, да рассчитался… – с печалью в голосе констатировала Лена, придирчиво осматривая новое помещение.
   Если бы ей встретилось хоть что-то, отдаленно напоминающее ночной горшок, ведерко, да хоть античную амфору, то она бы сделала свое мокрое дело и не испытала бы угрызений совести.
   – Нет! Меня это просто бесит! – призналась она. – И на улицу не выйти! Меня бы и кустик устроил, как ту собачку…
   Ничего похожего на античную амфору в новой комнате не нашлось. Здесь были скелеты, чучела и много-много оружия.
   – Пестики, блин! – проскулила Лена и кинулась к следующей двери. – Обоссаться про войну!
   Раздвижные двери имеют одну особенность. Перед ними непременно приходится останавливаться, в отличие от дверей, открывающихся, например, от тебя наружу. За исключением тех случаев, когда двери открываются сами перед тобой.
   Возможно, повинуясь какому-то мудреному механизму, реагировавшему на приближение (кнопка под половицей?), а может быть, вследствие очередного акта «перестановки» в доме, двери распахнулись перед Леной, как в лифте или вагоне метро.
   И…
   Она загрохотала вниз по крутой лестнице.
   Не скатилась кубарем, а помчалась, выставив вперед руки и едва успевая подставлять на следующие ступени ноги, дабы не упасть. Перепрыгивая, таким образом, через две-три ступени, она преодолела препятствие со скоростью максимально возможной.
   Врезалась в следующие распашные двери, которые никак на этот раз не реагировали, перевела дух и открыла их.
   – Атас! – вырвалось у нее. – Ну, живут же, буржуи проклятые!
   Перед ней было большое помещение с бассейном под прозрачной крышей.
   Бассейн представлял собою две чаши в форме почек, вроде знака инь-ян. Причем одна чаша на полметра выше другой, и вода переливалась из нее в нижнюю по ступеням, живописным водопадиком.
   Ступени облицованы диким камнем. Высокая чаша («инь» – наверное) была пестрая – изумрудно-антрацитовая, а нижняя – оранжево-желтая. Вокруг же громоздились кучи валунов и живописно стояли плетеные кресла и столики, вроде тех, что Лена видела на веранде, но попроще.
   – Так, – сказала Лена, – я знаю, что сделать!
   И, стремительно раздевшись, юркнула в нижний бассейн.
   Вода оказалась обжигающе холодной, но не это было главное.
   – Всё, мишон комплит! – констатировала девочка с облегчением и тут же начала нервно хохотать. – Вот дурочка-то набитая! Во даю! А водичка-то – не протухнешь!
   Показалось, что от смеха, что ли, или еще от чего-то вода потеплела.
   – Это я могу кипятильником работать! – продолжая смеяться, оценила она.
   Но почувствовала, что левой руке теплее, чем правой. Нет. Вода была разной температуры в разных местах бассейна. Поплавав и попав несколько раз в теплые, холодные и ледяные струи, девочка поняла, что теплее там, где водопад.
   Поднявшись на несколько ступеней, она окончательно поняла – вода, текущая из верхнего бассейна, горячая. А в нижнем, должно быть, что-то вроде искусственных холодных родников, иначе температура давно бы уравнялась.
   «И зачем это всё сочинено? – думала Тяпа. – Контрастные ванны, как в сказке про Конька-горбунка, в целях омоложения. Ну, тогда должна быть еще и плошка с молоком где-то. И такая, чтобы нырнуть получилось».
   Однако бассейна с молоком она так и не увидела, но вода, струящаяся по ступеням, почти обжигала ноги.
   – Хитро всё это… – протянула она.
   С высоты, находясь почти в центре купальни, она оценила помещение как еще более восхитительное.
   И каким-то наитием она поняла смысл, заложенный архитектором.
   Все события, явления, чудеса подчинены действию естественной необходимости. Можно назвать это судьбой.
   Но главное, даже те явления, которые часто находят отвратительными, в действительности такими не являются.
   Всё подвержено смерти и разрушению, но этому преследует период роста и цветения.
   Ян Чжу[11], возможно, оценил бы это откровение, но друид из ближайшей рощи счел бы подобный образ мысли несколько хаотичным, но вынужден был бы признать, что Лена не безнадежна в перспективе изучения Традиции.
   Овальные стены были сплошь, по всему сложному периметру, расписаны тонкими, тщательно выполненными пейзажами. С одной стороны простиралась небольшая долина, обрамленная красными крыжами на горизонте, с другой начинался лес, который разве что не шумел ветвями, и нарисованный ручей рассекал лужайку, теряясь в камнях не доходя до бассейна.
   В том месте, где она вошла в комнату, был частично выложен из камней, а частично нарисован живописный грот, в глубине которого пряталась та самая дверь, будто вход в пещеру отшельника.
   И кучи камней вокруг, и мебель из природного материала, и небо за стеклами крыши в тонких металлических переплетах – всё создавало иллюзию озера с водопадом в горной стране, обжитого чудесным, трудолюбивым народцем.
   Было здесь всё, что нужно для иллюзии: и неразличимость грани между рисунком и декорацией из натуральных обломков скал, и ощущение простора, и естественный свет. Но что-то мешало. Какой-то отголосок неправильности. И еще, кажется, непонятно откуда взявшееся ощущение стороннего взгляда, будто народ, который так благоустроил этот дикий уголок, был недружествен людям. Мирился с их присутствием, но неохотно. Обжил всё здесь для себя, а не для нее – Лены и вообще не для кого-то из людей, оторвавшихся от природы.
   Зачем художник, или как его там – декоратор, создавал в райском рукотворном уголке такое нехорошее впечатление? Не просто ведь для того, чтобы нервы пощекотать? Задачу какую-то он преследовал. Воспитать хотел обитателей дома-механизма? Может быть. Но Лена никак не хотела, чтобы ее воспитывали. Надоело.
   Осторожно ступая по гладким валунам, она подошла к площадке у бассейна, туда, где оставила свою одежду.
   – Почему так всё? – огорченно молвила она.
   Что ВСЁ и как ТАК, она затруднилась бы пояснить. Просто всё и так – не так, как хотелось бы. Если есть что-то хорошее, то в нем обязательно привкус плохого. Почему если книга интересная, то всегда кончается на САМОМ интересном месте, а если есть продолжение, то уже не то? Почему не бывает ничего ОКОНЧАТЕЛЬНО прекрасного, окончательно вкусного, окончательно волшебного?!
   А может быть, талантливый художник, создавший эту комнату, и хотел передать именно эту мысль. О том, что всё в мире перемешано. Всё сложносочиненно и сложноподчиненно. Что хорошее не может существовать в отрыве от плохого и доброе не состоится без злого… И не бывает счастья в райском уголке без грусти. Может быть, и хотел. И если так, то ему это удалось.
   И что самое парадоксальное – вот эта удача художника – всё, что хотел выразить, выразил, и ни убавить, ни прибавить, – и есть то ОКОНЧАТЕЛЬНОЕ, что есть в мире.
   «Но, – постановила Лена про неизвестного художника, – если даже он и гений, то всё равно гад!»
   Еще раз окинула взглядом комнату и убедилась, что где-то права.
   Потому что ей не на шутку взгрустнулось.
   Холодная и горячая вода отрезвили ее. Прилив энергии прошел, цель поисков «одного места» закончилась к полному удовлетворению, как надеялась Лена, не слишком нарушив чистоту воды, явно обновлявшейся постоянно. Новый, очередной круг замечательного и смешного закончился.
   – Эх, ешки-матрешки… – вздохнула она, опускаясь в приземистое, какое-то будто детское кресло. – Хорошо тут у вас, но как-то не по-нашенски. Попроще бы надо быть… Типа, теперь бы кашки с молочком.
 
   Кантор и Лендер с аппетитом закончили обед и приступили к отвару сушеных ягод, вода для которого, как оказалось, и это было настоящим откровением для журналиста, кипятилась в той самой стойке посреди салона, к которой крепился стол! Выяснилось, что в металлической колонне вмонтирован резервуар, подогреваемый паром из силового агрегата машины. Достаточно было только повернуть неприметный краник, чтобы получить кипяток.
   Кантор не желал по-прежнему ничего говорить о делах, но совершенно неожиданно перевел разговор на геральдику Мировой Державы и поведал внимавшему с интересом сочинителю историю появления алого с диагональным крестом флага Мира.
   – Знаете, что скрывается под синими полосками? – спросил Кантор.
   Лендер вынужден был признать, что не знает.
   – Скрещенные кости, – с усмешкой сказал антаер. – Эта история несколько отличается от официальной версии и потому не так распространена, однако не является ни крамолой, ни ересью.
   Капитан Джон Даниэл должен был немедленно придумать флаг для единого государства, когда Лорды пересекали пролив на его корабле. Флаг нужен был немедленно, пока Лорды были «в одной лодке», до того как они сойдут на берег и начнут задумываться о преимуществах и недостатках союзного договора. И капитан снял с мачты красный флаг пирата.
   Ему нужно было сделать что-то со скрещенными костями и черепом. Кости он приказал зашить крестом, для чего снял с себя и своего помощника капитанские голубые ленты через плечо. Оставался череп. Его тоже нужно было чем-то закрыть.
   И тогда капитан вспомнил о своем родовом гербе. Ему нечего было терять, но идея приобщиться к договору таким циничным образом, как использование собственного герба, показалась ему забавной.
   Он спустился в каюту, снял со стены золотое полотнище, сложил его вчетверо и, положив на стол, вырезал неровный круг кинжалом. Так на флаге возник единорог.
   Под этим флагом Лорды и сошли на берег к своим родовым войскам. Договор был закреплен символом.
   – Я полагал, что Лорды внесли каждый по символу в этот флаг, – признался Лендер и изложил другую неофициальную версию: красный плащ – символ воина победителя; голубые ленты – реки, что нерушимо разъединяют владения Лордов; золотой круг – мир и благоденствие народов Мира; единорог – символ договора…
   – Да, – кивнул головой сыщик, – я слышал подобную трактовку. В ней есть неочевидный смысл и благородство помыслов. Она куда более поздняя и отражает нужду мужающего общества в кристаллизации политической мифологии. Но она не верна.
   – Почему же? – удивился Лендер, не забывая попивать стынущий отвар.
   – Разъяснениями, исполненными благородства, можно наполнить любой случайный символ, – улыбнулся Кантор. – Дайте мне любой текст в четверть страницы, и я выведу вам из него всё, что желаете. Хотите пасквиль на Палату Мейкеров, хотите намек на хронические заболевания Председателя Совета Лендлордов. Выведу доказательно, аргументированно и не без изящества. Да что там я! Вы и сами сможете сделать подобное, не проявляя избытка фантазии. Дайте мне любой из не использующихся ныне гербовых шифров, смысла которого никто не знает, и я всё расскажу вам не только о том, как и почему возникли входящие в его рисунок символы, нарисованные еще до формирования геральдического канона. Причем сделаю это десятью разными способами. Выставив представителей прервавшегося рода так, как вам это будет выгодно, если вы захотите заявить права на этот герб, якобы принадлежавший вашим предкам.
   – Вы насмехаетесь надо мной! – воскликнул сочинитель.
   – Ничуть. Пока не запретили восстановление гербов с шифром до канона, так многие легенды родов и писались. Фантазия, вдохновение и архаичный слог – всё, что нужно, чтобы возвести свой род и герб к роду более древнему.
 
   Приятно проведя время отдыха, путешественники отправились в дальнейшую дорогу.
   – Читать? – спросил Лендер.
   – Разумеется.
   И сочинитель охотно продолжил чтение сценария, не замечая, что, слушая его внимательно, Кантор мрачнеет всё больше.
 
   Кантор прибыл на место.
   Рэн – небольшой город – встретил его и журналиста садами, несколько архаичной, после столицы, архитектурой и тишиной на тенистых улицах.
   Время было урочное. Обыватели пили горячий черничный отвар с мятой, перед тем как отправиться гулять в городской сад.
   В половине шестого Кантор остановил экипаж возле приземистого двухэтажного дома, в котором помещался штаб милиции города Рэн.
   – Идемте, – сказал Кантор своему спутнику, словно выпускал узника из темницы. – Сейчас мы узнаем, что и как.
   – Мне даже не верится, – признался Лендер, – что мы уже приехали. С одной стороны, удивительно быстро, а с другой, словно целая вечность прошла. Если бы не изумительный обед на воздухе, то это было бы несколько утомительно. Всё же поезд – более привычный транспорт. Иные впечатления…
   «Нужно будет запомнить, – отметил Кантор, слушая вполуха, – что нагрузки приводят его к извержению слов. Это следует учесть в дальнейшем».
   Привратник со значком помощника милиционера без слов качнул посох в гнезде, и двери разомкнулись.
   Интерьеры штаба были простыми и даже несколько аскетическими.
   Председатель милиции и всего два милиционера удивительно походили на шерифа и помощников из пресловутого сценария.
   После обмена любезностями председатель милиции вкратце доложил, что лес прочесали, что на маяке, действительно обнаружены следы беглеца, отпечатки босых ступней и пропажа штормовой накидки.
   Вот, собственно, и всё. Да, вот разве что… Имеет ли отношение к делу? В лесу найдена удивительная машина.
   Лендер отметил, как сыщик переменился. Он «сделал стойку», словно охотничья собака.
   – Это очень может иметь отношение к делу.
   – Вот фотографии. – Один из помощников председателя положил на стол перед сыщиком конверт.
   – Вас к телефону… – сказал другой помощник.
   Звонил Анри Клосс. Как позже выяснилось, он звонил уже второй раз, почти точно рассчитав время прибытия сюда своего шефа.
   – Плохие новости, шеф, – сказал он.
   – Сегодня день плохих новостей, – сказал Кантор искренне.
   – Мне только что передали сообщение, что Хайд убит, – докладывал Клосс.
   Известие о смерти Хайда не оказало на Кантора очень уж сильного влияния. На мгновение ему захотелось превратить в руины ни в чем не повинное милицейское управление, переломать мебель, обрушить потолок и уронить стены. Однако внешне он этого никак не выдал. Со стороны совершенно невозможно было понять, о чем ему шепчет черная с медными ободками трубка телефонного аппарата.
   – Причина? – небрежно поинтересовался сыщик.
   – От чего умер? – переспросил Клосс. – Задушен руками. Судя по следам борьбы, как доложил сыщик из Роллана, убийца был настоящий зверь. Но следов не оставил. Борьба есть, а следов второго человека нет. Странно, правда?
   – Задушен? – переспросил в свою очередь сыщик. – Ты уверен, что его не застрелили? Нет?
   – Это совершенно точно. Я запротоколировал доклад, полученный по телефону, – заверил Клосс.
   – Анри, дружище, – зловеще проговорил в трубку Кантор, – а с какой стати, позволь поинтересоваться, сыщик из Роллана докладывай об этом тебе?
   – Но шеф! – несколько наигранно удивился Клосс. – Я поднял архивы. И выяснил, что Хайд проходил, как свидетель, по делу Флая. Едва появилось сообщение об исчезновении Хайда, как я сделал это. А потом тут же разослал телеграфом циркуляр, в котором просил все факты сообщать нам.
   «Убью! Задушу руками! – со смешанным чувством мысленно посулил помощнику Кантор и тут же подумал не без гордости: – Смышленый парень! Кое-чему я его научил…»
   – Правильное решение, – сухо похвалил он вслух, – что еще?
   Клосс поведал шефу о подслушанном разговоре в ресторане «Ламент», а также о своем решении установить наблюдение за передвижениями и встречами Карло Бенелли и его подручного. Он выразил надежду на то, что шеф одобрит его действия, потому что, не располагая полномочиями, Клосс вынужден был действовать от имени шефа, то есть Кантора.
   – Какими силами ведется наблюдение? – поинтересовался Кантор, тем самым одобряя действия помощника.
   – Двое номерных и два агента в штатском, – радостно доложил Клосс, и не чаявший, что его самодеятельность найдет отклик в таинственной душе Кантора.
   – Продолжайте выполнять свой план, – сказал Кантор. – Но не вздумайте дать понять кому-то, что мы берем на себя дело Хайда. Пусть роют сами. Мы заберем дело, но позже.
   – Разрешите выполнять?
   – Ничего не забыл?
   – Нет. Ничего.
   – Выполняйте, – сказал Кантор, не вполне одобрявший действия своего подручного, которые были, по его мнению, слишком прямолинейны. – Если вас интересует мое мнение, то оно таково: слежка ничего не даст. Но вы приняли решение, и следовать ему самое лучшее.
   Да, Кантор считал план Клосса пустой суетой.
   Так, следить за Бенелли было совершенно избыточно. Такая заметная фигура, как Карло-Умник, не сможет перемещаться, не привлекая внимание.
   Карло – человек-крейсер, а следить надо за неприметными лодочками. Куда же двинулся крейсер, обычно можно узнать у добровольных осведомителей.
   Но раз уж слежка началась, то Бенелли ее заметит. А заметив, может выдать свои планы действием. Так что – всё к лучшему.
   «Хайд задушен… Ну, что же, ему удалось ускользнуть от Флая! – подумал Кантор печально. – Флай предупредил меня о том, как он будет убивать…»
   Главное, что он знает, кого будет искать Флай.
   Но он также знает, что Флая трудно будет остановить.
   Сыщик Альтторр Кантор и Флай, как уже стало понятно, сталкивались прежде. Довольно давно. Но все детали того дела жили в памяти сыщика так, словно он отправил дело в архив вчера вечером. Это было некрасивое дело. Оно не задалось с самого начала. И даже после решения судьи в нем оставалось много неясного. Это было самое неприятное дело из всех, что провел в своей карьере антаера Кантор. Он ни минуты не сомневался, что оно рано или поздно отзовется в его жизни. И вот отозвалось.
   Альтторр Кантор Пешеход был очень упорным и последовательным человеком. Он подозревал, что непоправимо опаздывает.
   Но он предпочитал работать тонко и методично, как легендарный Каспер Огастас Букс – знаменитый часовщик, создатель, в частности, ратушных часов. Время для него, как ни странно, часто не имело смысла. Понятие «хорошо спрятаться» доступно без объяснений и малышам из школы первой ступени. А вот понятия «хорошо найти» не существует в принципе. Кинкантаер должен распутать узел. Он может либо найти, либо не найти.
   – Давайте посмотрим картинки, – сказал Кантор, опустив телефонную трубку.
   Он извлек из саквояжа монокуляр и вставил его в глаз. После этого вытащил из конверта цветные пленки на удивление очень хорошего качества.
   – Что это? – не удержался он и едва не выронил из глаза монокуляр, когда посмотрел на просвет первый снимок. – Это какое-то животное?
   – Кингслейер, – пояснил главный милиционер, – так эту штуку прозвали мои парни. Это машина. Но она вся мохнатая. Пятнистая. Словно мхом поросла или шерстью. Колеса… Не могу сказать из чего… но они как будто надуты воздухом. Как баллон воздушного корабля. И еще стекла…
   – Что стекла? – переспросил Кантор, просматривая слайд за слайдом. – Что со стеклами?
   – Они не бьются, – пожал плечами председатель милиции. – Хиггинс разбил приклад дробовика, когда пытался высадить стекло, чтобы заглянуть внутрь. Они… Стекла… Не прозрачные. Тоже пятнистые, как и мех. А он… Хиггинс… Он парень любопытный. Вот, простак, и решил высадить окошко. Ударил раз. Ударил другой. А стекло не бьется. Ну, он и разволновался. Как шарахнул по нему прикладом, а оно даже не треснуло. Приклад в щепы, а стекло… Да и стекло ли это? Вот парни и прозвали штуку кингслейер.