Тогда как толпа на уровне Рейвена начала только еще уплотняться, на том уровне, где были Кантор и его спутники, – народ уже сплотился до монолита, через который не протолкнуться.
   Кантора, Лендера и Орсона едва не смяли, когда народ двинулся на них. И Кантор потерял Рейвена из виду.
 
   Публика еще ничего не поняла, но Рейвен уже легко перепрыгивал перила своего яруса, для того чтобы оказаться на нижнем.
   Когда подошвы его ботинок, весьма примечательных ботинок, если бы кто-то обращал внимание на такие мелочи, коснулись настила, «Челендж-Трек» еще несколько мгновений кренился, удерживаясь от неминуемого крушения.
   В тот момент, когда Рейвен перемахнул последние перила и оказался в узком коридоре, отведенном для дежурных жандармов, «Челендж-Трек» вдруг с лязгом и скрежетом, окутываясь клубами пара, свалился с пути, разрываясь и переворачиваясь.
   Публика взревела.
   Публика ахнула и застонала.
   Публика метнулась волной туда и обратно.
 
   Четыре секции червя угодили на шестой путь.
   И набравший чудовищную инерцию «Айронинг-Рэм», тяжелый и непробиваемый, врезался в них с оглушительным лязгом и скрежетом.
   Грейдерный нож бронированной машины подбросил вверх колесные пары, похожие на катушки для ниток, разрезая соперника, словно тесак омара.
   Разламывая и дробя металл, могучая машина невольно продемонстрировала всю свою сокрушительную мощь.
   И в тот же миг раздался первый взрыв.
   И в сторону публики полыхнула целая туча горячего белого пара.
   Если бы кто-то мог оторвать взгляд от происходящего, то заметил бы, что под прикрытием клубов пара темная фигура с необыкновенной легкостью перемахнула через последний барьер, отделявший его от поля, и метнулась в сторону катастрофы.
   И тут…
   И тут же громыхнул второй взрыв, и в тумане, накрывшем место происшествия, жалко и беспомощно затренькал колокольчик жандармской спасательной кареты.
   Взорвались кольца котлов.
   Колеса и части машины летели в толпу за ограду.
   За победно выкатившимся из тумана железным монстром волочился шлейф обломков, зацепившихся за хвостовой грейдерный нож и вспахивающих газон.
   Золотой экспресс, шедший по четвертому пути, был вынужден прекратить гонку, так как ему под колеса были отброшены полторы секции разрушенного червяка.
   Скрежеща тормозящими колесами, он встал перед самой стеной тумана, и помощник машиниста, высунувшийся по пояс через переднее открытое окно, так как стекло враз запотело, заметил в тумане мелькнувшую через рельсы темную человеческую фигурку.
   Но он не сказал никому ничего, бормоча что-то об Ангеле Последнего Дня и о том, что нельзя быть суеверным.
   Затенькал еще один колокольчик спасательной кареты. К первой присоединилась вторая, за оградой…
   Жандармы и несколько человек с нижней галереи только теперь устремились к пострадавшим в толпе и к обломкам, где должны были быть машинисты, без серьезных шансов застать последних живыми.
 
   К этому времени Рейвен уже был на месте.
   События развиваются в нарастающем темпе.
   Темной тенью Рейвен стремительно перемещался в тумане. И когда жандармы приблизились к обломкам, отгороженным от всего мира плотной завесой, проявляя оправданную осторожность, из опасения новых взрывов, они вполне могли остаться без дела.
   Старший по группе жандармский медик-спасатель Мортимер был опытен в деле оказания помощи при самых разных трагических обстоятельствах.
   Его помощник Венс – помоложе, но выучка и какой ни есть стаж были при нем. Две пары жандармов с носилками скрылись в тумане. Мортимер и Венс выискивали потерпевших.
   – Что с ним? – услышал Мортимер голос Венса.
   «К кому это он обращается? – удивился старший группы. – Он что, сам не может осмотреть потерпевшего?»
   – Не трогайте! – послышался испуганный и решительный одновременно незнакомый голос. – Кажется, повреждена шея. Тот джентльмен сказал мне так его держать и не менять его положение, иначе умрет! Не лезьте! Я держу его как велено!
   – Что за ерунда!? – вырвалось у Мортимера, когда он устремился на голоса.
   Вынырнув из тумана, он увидел странную сидящую пару. У одного человека была замотана шея и голова примотана к плечу. Причем между головой и плечом торчал гаечный ключ. Второй держал несчастного стоя на коленях и отмахивался от Венса, пытавшегося осмотреть потерпевшего.
   – Отставить, Венс, – скомандовал Мортимер. – Осмотритесь тут!
   – Слушаюсь, – отозвался помощник и скрылся в клубах пара.
   Оттуда немедленно послышался его голос, командовавший жандармам с носилками:
   – Труп оставьте пока, ищите раненых!
   – Не трогайте! – испуганно взвизгнул помощник машиниста в форме Синдиката Мулера, державший своего командира с примотанной головой.
   – Я не буду трогать! – горячо заверил Мортимер. – Только посмотрю!
   – Хорошо, но грузить в карету нужно так, как есть, иначе умрет! – заверил перепуганный помощник машиниста.
   – С чего вы это взяли? Вы же не медик.
   – Но тот джентльмен сказал мне, как нужно делать, и я сделаю! – не унимался бедолага. – Всем святым, что есть святого, клянусь!
   – Вы сами не пострадали?
   – Нет.
   – Хорошо! – принял решение Мортимер. – Санитары! Грузите этих двоих вот так, как есть. Возможно, этот джентльмен и прав, хотя я ничего подобного не видел.
   – Сюда, шеф! – донесся из тумана голос Венса.
   По дороге Мортимер обнаружил еще одного помощника машиниста. Проверил пульс и дыхание. Труп. Значит, может подождать.
   Венс был возле командира экипажа, лежавшего на земле. У него была разорвана штанина, а рядом лежал окровавленный обломок обшивки паротягача.
   – Что здесь? – резко бросил Мортимер.
   – Здесь уже поработали… – растерянно бросил Венс.
   – Кто?
   – Вот он…
   И тут Мортимер увидел странного человека, с которого ветер сдул клубы пара.
   Тот стоял на коленях по другую сторону от потерпевшего и убирал в странный какой-то саквояж не менее странные черные инструменты.
   – Я обработал рану, – с чудовищным каким-то, удивительным акцентом сказал тот. – Он вне опасности. Но больше, кажется, никто не выжил…
   – Кто вы? – осознавая нелепость вопроса, выдавил Мортимер.
   – Прохожий…
   Мортимер определил в нем по одежде механика с воздушного судна.
   – Вы медик?
   – В некотором роде.
   – То есть как?
   – И медик тоже.
   Мортимер никак не мог понять, что было не так в этом человеке. Похоже, странным было всё. В довершение, он провел рукой по своему раскрытому саквояжу справа налево, и ткань за рукой срослась с визгливым звуком. Не запахнулась. Не закрылась как-то, а именно срослась, оставив ребристый шов.
   Только теперь Мортимер обратился к потерпевшему:
   – Как вы?
   – Неплохо.
   Огромная рана во всю длину бедра наискось со внутренней стороны на внешнюю была стянута и сшита… проволокой. И поблескивала, будто остекленела.
   – Он уколол меня пребольно… пальцем… – будто в бреду, говорил между тем раненый командир экипажа. – И я после этого совершенно не чувствую боли. Так и должно быть?
   – Да, сэр, – с усилием подкачивая в голос уверенность, сказал Мортимер. – Сейчас едем в госпиталь. Вас осмотрит доктор. Думаю, всё будет нормально.
   – Благодарю…
   – Тут еще один… – послышался голос Венса.
   Вверив командира экипажа заботам санитаров, Мортимер вновь устремился на голос помощника.
   Ветер сносил пар, но невзорвавшиеся котлы тоже были повреждены и выдавали его всё больше.
   – Что там?
   – Нет, похоже, не успели, – сказал Венс. – Этот повис на тросе гудка. Смотрите.
   Венс и тот странный механик дирижабля укладывали тело, снятое со случайной виселицы.
   Мортимер осмотрел. Труп. Всё ясно. И отвернулся, сделал шаг прочь.
   Услышал за спиной голос Венса:
   – Прекратите!
   Механик нездешний ответил, очевидно, на своем языке:
   – Poshol ti… – И вдруг ХРЯСЬ! БАХ!
   Два хлестких удара, и Венс обогнал своего командира по воздуху.
   – Что вы себе?.. – начал было Мортимер, обернувшись, и осекся.
   Незнакомец сидел, склонившись над лицом (шеей?!) трупа.
   Он поднял голову, посмотрел на Мортимера и твердо сказал:
   – Хей! Вы! Подойдите! Помогите мне! Его еще можно спасти! Быстро! Я покажу, что делать!
   И в этот момент ветер одолел пар. И открылась картина чудовищного разрушения, на фоне которой незнакомец стоял на коленях над мертвецом и властно смотрел на бывалого жандарма.
   И Мортимер пошел на помощь.
 
   От вокзала города Нэнт до центральной площади, где располагалось здание жандармерии, было рукой подать. Карета с потерпевшими прокатилась по Рейл-Вей-Парк-Роад, до станции Нэнт-Грейт-Шедоу. Там пересекла линию городской железной дороги и понеслась напрямую, через Парк Жандармерии. В результате оказавшись с тыльной стороны комплекса, включавшего: собственно жандармское управление, арсенал, каретный сарай, больницу, гостиницу и, по совместительству, – управление сыскной полиции.
   Карета подкатила к подъезду госпиталя при жандармерии, где пользовали потерпевших, производили исследование трупов жертв и принимали для освидетельствования бездомных и пьяниц, забывших лица своих отцов.
   Со всей надлежащей тщательностью выгрузили потерпевших и препроводили для оказания помощи. Силами двух жандармов на руках перенесли несчастного с поврежденной шеей, всё так же, как указал искусник, оказавший ему первую помощь, держа голову. В расчете на то, что дежурный доктор разберется с тем, как поступить с бедолагой далее.
   Сам же герой – Рейвен – проводил взглядом суетливую процессию и с видом человека, исполнившего свой долг, отделился от группы граждан, определенных жандармами на роль свидетелей, и собирался было идти прочь.
   – Прошу вас! – обратился к нему дежуривший у подъезда молодой номерной. – Надлежит пройти в холл управления. Вы ценный свидетель.
   – Не просто ценный свидетель! – вмешался улыбчивый долговязый номерной, сопровождавший карету помощи. – Этот джентльмен проявил себя как герой.
   – Тогда тем более! – обрадовался дежурный. – Мы не задержим вас надолго.
   Рейвен осмотрелся, как бы оценивая ситуацию. Группа свидетелей стояла в ожидании отправления формальной процедуры. Несколько жандармов стояли по углам двора, как полагается при подобных случаях. Он вздохнул, с плохо скрываемым неудовольствием, но, со всей очевидностью, решился не противиться служителям закона, исполняющим свой долг.
   – Пройдемте… – начал было сопровождавший номерной, приглашая жестом к подъезду, но дежурный замотал головой:
   – Переход закрыт. Войдите с парадного.
   – Следуйте за мной, – сказал сопровождавший и повел всех вокруг здания госпиталя, через двор сыскной полиции, где толпились сменившиеся с дежурства постовые, не спешившие расходиться либо ожидавшие кареты, доставлявшей тех, кто живет далеко от управления, к дому.
   Рейвен снова испустил вздох, в котором сквозило нескрываемое разочарование обилием жандармских нижних чинов и номерных. Возможно, он спешил и не оставлял надежды удалиться по своим делам как можно скорее, даже вопреки желанию блюстителей порядка выказать ему признательность и представить к положенному в подобных случаях вознаграждению.
   Процессия в сопровождении еще трех жандармов повернула направо за корпус управления сыскной полиции, откуда открывался вид на парк Городского Управления.
   Это был совершенно особенный парк. Многими трудами друида садовника он выглядел продуманно запущенным и при этом сохранял призрачную дымчатую прозрачность, так что сквозь дымку листвы причудливо изогнутых деревьев с веерообразными листьями просматривался величественный дворцовый комплекс Управы. Подъездная дорога к Главному Дворцу была тщательно вымощена плоскими неправильными плитами дикого камня, меж которыми пробивались острые пики травы.
   Круг для разворота экипажей возле подъезда обрамляли семь массивных колонн, вид которых говорил о древности и отсылал всякого пришедшего к временам седой мудрой старины, когда суетность современного мира была еще не известна человеческим существам, жившим насущными нуждами.
   Ограда парка состояла из тяжелых литых решеток, вмурованных в нарочито грубые столбы с навершиями из каменных звериных голов. Орнаментные ленты решеток, проходящие по верхней их кромке, изображали значимые эпизоды истории города Нэнт от пришествия в эти края полчища Урзуса Лангеншейдта[19] до великих морских путешествий, которые начинались из порта Нэвэр и расширили горизонты Мира до сегодняшних пределов.
   Только один уголок парка Городской управы – Куща на холме – был скрыт плотной растительностью, ибо там было обиталище друида. Судя по слухам, там даже обитала маленькая колония лесного народца. Но вернее всего, это были пустые слухи, порожденные исключительно сентиментальным отношением горожан к парку. Лесной народец не станет жить в центре города да еще за забором. Но кто знает?
   Рейвен вертел головой, осматривая незнакомые улицы, в то время как остальные свидетели оживленно обсуждали всё произошедшее на гонках паромоторов. События обрастали подробностями и деталями, вспоминались новые обстоятельства и завораживающие своей яркостью картины. Ценность свидетелей, таким образом, стремительно падала.
   Миновали каретный сарай городского управления, Биржу извозчиков, стоявшую близко к углу фасада жандармерии, и направились к парадному входу… Рейвен оценил критически узость улицы между Жандармерией и Биржей. В самом узком месте едва ли могла проехать пролетка, а уж извозчичья бричка непременно ободрала бы лак с крыла над задним колесом, служившего подлокотником пассажиру.
   И если он сделал именно такого рода наблюдение, то был исключительно прав. Извозчики редко пользовались этим проездом. Вернее, практически никогда. Они предпочитали для выезда с площади Пауэр-стрит или Галахад-плейс – улицы не только широкие и вымощенные недавно наново пиленым камнем, но и ведущие соответственно к Эмейзинг-Оурин-Циркус, Эмейзинг-Орин-стрит и Набережной Лур-ривер – главным транспортным артериям Нэнта.
   Причиной узости безымянного проезда на углу жандармерии было упрямство архитектора, которому было поручено сооружение колоннады, долженствующей придать унылому зданию Биржи извозчиков вид, подобающий столь цельному и строгому ансамблю, который составляла группа зданий, обрамляющих Полис-Департмент-плейс. Архитектор спроектировал плоский фронтон с приподнятыми углами и скульптурной группой, изображающей четырех вздыбленных коней, тянущих четыре брички. Символ довольно прозрачный. Фронтон должен был поддерживаться семью колоннами, изображающими увитые хмелем стволы деревьев.
   И тут оказалось, что композиция не умещается на фасаде Биржи. Одна колонна была лишней, и ее можно было без ущерба для художественного целого удалить. Но зодчий – приверженец симметрии – решительно не хотел ни сокращать количество колонн, ни уменьшать композицию пропорционально. К тому времени, как спор зашел в тупик, выяснилось, что колонны уже заказаны и сделаны. Решение нашлось. Поскольку никому не могло в голову прийти пристраивать к Бирже угол со стороны Пауэр-стрит, то пристройка была сделана со стороны безымянного проезда между Биржей и Жандармерией. Помещения в пристройке извозчики быстро освоили, организовав на втором и третьем этажах дополнительные номера для отдыха, а на первом этаже устроив в складчину, на цеховые деньги маленький кабачок «Четыре копыта».
   Это название послужило поводом для споров. Одни говорили, что над фронтоном четыре лошади, а значит, и копыт шестнадцать, а это счастливое число. Другие настаивали, что в воздухе над входом в Биржу возвышаются восемь копыт. И это было по-своему верно. Однако всякий извозчик знает, что именно четыре копыта и есть неотъемлемое, необходимое и достаточное условие удачной поездки, и именно это имелось в виду при выборе названия.
   С тех пор узенькую щель между Жандармерией и Биржей горожане прозвали Четырехкопытным проездом. И Городская Управа всерьез рассматривала вопрос об официальном присвоении этого названия самой короткой улочке в городе. А кабачок «Четыре копыта» стал неизменным поставщиком пьянчужек для госпиталя Жандармерии, конкурируя в этом с заведениями порта Нэвэр.
   Рейвен уставился на грандиозную овальную башню, венчавшую Соединенный Комплекс Биржи 12 Синдикатов. Что-то для себя прикинул, видимо полагая ее за ориентир, осмотрел площадь и прищурился, узнавая. Кивнул едва заметно, явно оставшись чем-то удовлетворен.
   Когда вся живописная группа доставленных для дачи показаний очутилась в холле Жандармерии, Рейвен занял со всеми места у стойки для регистрации и поначалу проявил к происходящему живейший интерес, не выказывая признаков беспокойства. Более того, значительно позже один из жандармов вспомнил, что этого человека заинтересовали бланки, лежавшие на стойке. Он даже вытащил из-под куртки какой-то серый продолговатый предмет и, положив его поверх бланка, провел им сверху вниз. Будто бы хотел измерить ширину бумаги или проверить ее прямоугольность.
   Входе расследования выяснилось, что в той стопке, вернее всего (к тому времени бумаги были уже убраны), лежали несколько заполненных заявок на восстановление утраченных документов.
   Осмотревшись, выяснив что-то, очевидно, важное для себя, этот человек начал вновь выказывать признаки нетерпения. Он отошел от очереди и присел на диванчик, потом встал и прошелся туда-сюда. Ни у кого он не вызвал подозрения. Ничто не предвещало беды.
   В конце концов, вероятно, его деятельная натура взяла верх над принятыми правилами поведения, если, конечно, ему они были когда-либо преподаны.
   Рейвен решительно направился к выходу. Видимо, неторопливая процедура работы со свидетелями утомила его. Или же он по каким-то своим причинам решил, что не может более задерживаться.
   Если бы он попытался объяснить дежурному ситуацию и оставил информацию о себе, то ему, безусловно, пошли бы навстречу. Но он не сделал этого. И потому произошло досадное происшествие, оставившее неизгладимый след в памяти всех сотрудников жандармского управления вольного города Нэнта.
   Итак, Рейвен подошел к выходному тамбуру и попытался самостоятельно открыть дверь, будто бы не зная, что это невозможно. Дверь, и это очевидно, открывает привратник! В каком-то здании ее еще можно сдвинуть вручную, без привратницкого посоха, но не в жандармском управлении, где посетитель не может выйти или войти без сопровождающего номерного сотрудника.
   Привратник, находящийся внутри тамбура, изумленно вскинул брови.
 
   Лендер так характеризовал Альтторра Кантора: «Он может указать время, когда люди прошли под определенным деревом. Сколько их было и что они несли. Он может назвать, кто обломал ветку или сорвал листок. По мху на камне может определить, кто и когда проходил мимо. По золе или пеплу он может сказать, когда погас огонь. По запаху шляпы или какой-нибудь вещи он может назвать ее хозяина. Он может читать невидимые знаки и даже сказать, когда пойдет дождь. Он делает такие вещи, о которых иные люди не имеют ни малейшего представления. Он знает секреты холмов и долин, он ориентируется в городах, будто сам строил их. Но более всего он проник в человеческую природу. Тысячи людей подвергаются опасностям, потому что не обладают такими свойствами».
   И нельзя сказать, что сочинитель так уж сильно преувеличивал способности антаера, под очевидное влияние которого он попал вскоре после знакомства с ним.
   Теперь же Кантор угрюмо правил паромотором по направлению к жандармерии. И не скрывал своего разочарования. Таинственный человек-саламандра ускользнул от него.
   В душе он винил себя в нерасторопности, потому что от милиционера он не ждал особой помощи, а его попутчик Лендер, сказать по чести, был только обузой. Впечатлительной обузой, отвлекающей внимание от сложнейшего дела. Дела, становившегося всё более запутанным.
   И Кантор был куда более несправедлив к себе, чем сочинитель в своих записях о нем. Догнать в толпе человека, тем более когда в дело вмешались авария и всеобщий хаос, было практически невозможно. И всё же антаер ставил себе это в вину.
   Чем он руководствовался, направляясь к Жандармерии, он и сам не мог бы с точностью объяснить. Нужно было, как минимум, пообщаться с шефом жандармов, официально завершая визит в город, поинтересоваться информацией относительно запроса о беглеце и человеке-саламандре. Но получить какую-то информацию он не рассчитывал.
   Лендер же, забившийся в уголок салона паромотора и всё еще тяжело переживая этот способ путешествовать, был под впечатлением от погони за призраком в толпе людей, от ужасной аварии, вообще от всех больших и малых событий, которые обрушились на него в последнее время.
   Не нужно особенно распространяться о том, что он мало понимал логику происходящих событий, но всё же имел некоторое преимущество перед антаером, ибо, скользя по верхней грани событий, как жук водомерка по зеркальной глади пруда, он не проникал в их хитросплетение и не мог даже представить во всей полноте, насколько сложное и запутанное дело расследует Кантор. Он и малой толики подлинной алогичности происходящего не осознавал.
   Так в детстве мы, воспринимая мир ярче и полнее, встречая каждую песчинку на пляже как чудо, не догадываемся о скрытой сути вещей, наполняющих каждое дыхание природы, каждое тонкое дуновение ветра. Нас манит синева неба, но мы не подозреваем о том, что подарило ему такой волшебный цвет, почему этот цвет мы – человеческие существа – находим прекрасным и уж вовсе не задумываемся над тем – что оно такое – небо.
   Лендер давно в силу жизненного опыта и профессии догадывался о том, что в мире существует добро и зло. Но о таком ДОБРЕ и таком ЗЛЕ, с которым в этот раз имел дело Кантор, он и помыслить не мог.
   Милиционер Орсон, с удовольствием сопровождавший сыщика в этой поездке, сидел здесь же в салоне возле Лендера и также был полон впечатлений, но выражал это куда более непосредственно. Однако и он тоже мало что понимал в происходящем.
   Когда паромотор подкатил к Жандармскому Управлению, но не с той же стороны, что и карета экстренной помощи, а проехав позади дворцового комплекса Городского Управления, повернув направо на Эмейзинг-Оурин-Циркус и обогнув с левой стороны треугольную сторожевую башню – символ города, уже на Пауэр-стрит у Биржи извозчиков Кантор заметил необычное оживление.
   – Здесь тоже что-то случилось? – проявил наблюдательность Лендер.
   – Возможно, – сказал Кантор ворчливо, – это просто отголосок катастрофы на гонках. В экстренных случаях, когда не хватает своего транспорта, жандармы пользуются услугами биржи.
   Но он уже и сам понимал, что смятение и суета не такого рода. Здесь произошел некий свой независимый локальный катаклизм. Толпа людей, преимущественно в одежде извозчиков и в жандармской форме, хотя были и немногочисленные обыватели, совершала какие-то перемещения по Полис-Департмент-плейс, сопровождающиеся размахиванием руками и громкими возгласами. То и дело руки показывали на крышу Жандармерии и на фасад Биржи извозчиков.
   На площадь, с ореховым грохотом колес по брусчатке, вкатилась извозчичья бричка, увешанная жандармами, будто в скверной мультифотографической картине. Кантор понял по их виду, что они вернулись ни с чем из какой-то неистовой импровизированной погони. И, усмехнувшись, заметил, что, не навались они в таком количестве на легкую бричку, имели бы больше шансов догнать того, за кем они там безуспешно гонялись.
   Нет, всё же полиция, которую Кантор имел честь здесь представлять, была и оснащена и подготовлена куда лучше жандармерии. Он запомнил, что нужно упомянуть это в отчете, который он продиктует помощнику по возвращении. Это малосущественно, потому что полиция сама по себе, а жандармерия вольного города – сама по себе и вместе им не сойтись, но такое упоминание понравится руководству. А в отчет редко удается вставить что-то, что может понравиться руководству, не греша при этом против истины.
   Следом за бричкой въехала на площадь и жандармская карета. Тяжелая, запряженная парой взмыленных коней. Ну, этот транспорт вовсе не был предназначен для погони. Да погони вообще не в практике жандармерии. Это скорее опять же можно увидеть в мультифотохолле, нежели в жизни.
   – Какой переполох! – с оттенком восхищения сказал Лендер, когда сыщик остановил паромотор у главного подъезда Жандармерии под колоннадой.
   – Ловить преступников, – заметил Кантор в ответ, – это порою утомительная и рутинная, а порою суматошная работа. Но чем бы был человек, если бы ему не приходилось трудиться.
   – Лендлордом? – предположил сочинитель.
   Дежурный номерной жандарм из каретного сарая подбежал к Альтторру, едва он покинул водительское сиденье паромотора, но сыщик отказался от услуг, без пояснений. Он собирался в дорогу тут же, после формального визита к шефу жандармов.