Наконец Шейн попрощался со своими лошадьми и, не торопясь, вернулся к Рэндольфу, стоявшему у входа в конюшню. Как всегда, и особенно в тех случаях, когда они долго не виделись, Рэндольф был поражен тем, насколько привлекателен Шейн. «Чертовски красивый парень! – подумал он про себя. – Должно быть, пятьдесят лет назад Блэки был точно таким же, как Шейн сегодня».
   Положив руку на плечо своему старшему другу, Шейн поблагодарил:
   – Спасибо тебе за все, Рэндольф.
   – Что ты, приятель, я всегда рад тебе. Не волнуйся о лошадях. Мы о них хорошенько позаботимся. Впрочем, ты это и так знаешь. Да, Шейн, у меня к тебе просьба: пожалуйста, попроси Уинстона позвонить мне вечером.
   – Хорошо.
   Рэндольф проводил глазами Шейна О'Нила, который, задумавшись, шел к своей машине. «Вот идет очень несчастный молодой человек, – разговаривая с самим собой, пробормотал Рэндольф и в недоумении покачал головой. – У него есть все, чего только можно пожелать: здоровье, красота, положение в обществе, большое состояние. Но хотя он и пытается это скрыть, я глубоко убежден, что в душе он очень несчастлив. Но будь я проклят, я не могу понять почему!»
   Бек-хаус стоял у подножия небольшого холма, на краю деревушки Уэст Тэнфилд, примерно на полпути между Эллингтон-Холлом и Пеннистоун-ройял.
   Особняк был расположен в лощине; позади него росло несколько огромных старых дубов и сикамор, отбрасывавших на него густую тень. Особняк был построен в конце правления Елизаветы Первой. В нем было какое-то особое очарование. Он был невысокий, просторный, со множеством каминных труб и высоких тонированных окон. Его построили из местного камня – по всей вероятности, из карьера Фаунтинс Эбби, расположенного поблизости. Фасад был наполовину деревянный.
   Покупая этот старый особняк, Уинстон и Шейн сначала собирались продать его сразу же после того, как отремонтируют полуразрушенные части, перепланируют старые и неудобные ванные и кухню, построят гаражи и приведут в порядок участок вокруг дома, пришедший в запустение, поскольку за ним уже давно никто не ухаживал. Но пока шла работа по ремонту и перепланировке особняка, они отдали ему столько времени, сил и энергии, столько любви и заботы, так привыкли и привязались к нему, что решили оставить его себе. Оба они были одного возраста, вместе учились в Оксфорде и вообще дружили с детских лет. Им нравилось жить в одном доме – они обычно приезжали сюда только на выходные. У каждого была квартира поближе к Лидсу, чтобы и тому, и другому было не так далеко добираться на работу.
   Уинстон Харт был единственным внуком брата Эммы, Уинстона, и ее внучатым племянником. После возвращения из Оксфорда он работал в йоркширской газетно-издательской компании. У него не было там конкретной должности или поста. Эмма называла его своим «министром без портфеля», что в переводе на более понятный язык для большинства людей означало «специалист по улаживанию сложных проблем». В каком-то смысле его можно назвать ее послом по особым поручениям в компании, ее глазами и ушами, а нередко и выразителем ее мнения. Его слово в большинстве случаев было последним, и он подчинялся только Эмме. У него за спиной другие руководители компании называли его Богом. Уинстон знал об этом прозвище и обычно только посмеивался над ним. Он-то знал, кто был Богом этой компании. Это была тетя Эмма.
   Молодой Уинстон, как его иногда называли в семье, всегда был близок со своим дедом и тезкой, и тот воспитал в нем глубокую преданность и благодарность к Эмме, которой Харты были обязаны всем, что имели. Дед до последнего своего дня, до самой смерти в начале шестидесятых, боготворил Эмму, и это от него Уинстон узнал много о молодых годах своей тетушки, о трудных временах, которые она пережила, о той упорной борьбе, которую ей пришлось вести, поднимаясь все выше и выше по социальной лестнице, добиваясь успеха. Он очень хорошо знал, что ее блестящая карьера далась ей нелегко, что она потребовала от нее огромных жертв. Поскольку он был воспитан на множестве почти невероятных и зачастую очень трогательных историй о ныне легендарной Эмме, Уинстон считал, что в некоторых отношениях он понимает ее гораздо лучше, чем ее собственные дети. Ради нее он был готов на все.
   Дед Уинстона оставил ему все свои акции в газетно-издательской компании, а его дядя Фрэнк, младший брат Эммы, оставил свои акции своей вдове Натали. Но контрольный пакет – пятьдесят два процента акций – был в руках Эммы, как всегда в ее компаниях. Однако теперь она вела дела компании с помощью Уинстона. Она советовалась с ним по всем вопросам управления и политики компании, часто соглашалась на его предложения, если они были разумными, и постоянно прислушивалась к его советам.
   Когда Уинстон подъезжал к Бек-хаус, все его мысли были сосредоточены на газетно-издательской компании. Но как ни был он занят ими, он заметил, что маленький ручеек около их дома разбух от сильных дождей, которые прошли в начале недели. Он мысленно сделал заметку, что надо поговорить об этом с Шейном. Наверное, нужно будет снова укрепить берега – иначе не успеешь оглянуться, как все лужайки окажутся под водой, как это случилось прошлой весной.
   Уинстон был худощав, неширок в кости, среднего роста. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять, что он – из семьи Хартов. Уинстон был очень похож на Эмму. У него были такие же точеные черты лица, и он был той же масти – золотисто-рыжие волосы и живые зеленые глаза. Только у Полы и у него волосы спускались выступом на лоб, как у Эммы. Однажды дед рассказал ему, что все они унаследовали это от Эстер Харт, матери Большого Джека Харта.
   Подходя к небольшой лестнице, ведущей в дом, Уинстон, прищурившись, взглянул вверх, на небо. Со стороны восточного побережья надвигались темные тучи, предвещавшие дождь. Ветер стих, послышался отдаленный раскат грома, и внезапно яркая молния осветила на мгновение верхушки покрывшихся молодой листвой деревьев ослепительно белым светом. Пока он вставлял ключ в замок, первые крупные капли дождя упали ему на руку.
   – Черт возьми! – проворчал он, думая о ручейке. – Если будет гроза, нам не миновать серьезной беды.
   Из-за огромной резной двери он слышал приглушенный звонок телефона, но к тому времени, когда он открыл дверь и вошел в дом, телефон уже перестал звонить. Уинстон посмотрел на него, ожидая, что он зазвонит вновь, но поскольку этого не произошло, он пожал плечами, поставил свой чемодан у подножия лестницы и быстрыми шагами пересек зал. Он вошел в свой кабинет в дальней части дома, присел к письменному столу и прочитал записку от Шейна, где говорилось, что он должен позвонить отцу. Он выбросил записку в корзину для бумаг и бегло просмотрел свою почту – большей частью счета из деревенских магазинов и несколько приглашений на коктейли и ужины от его здешних соседей. Отложив их в сторону, он откинулся на спинку стула, положил ноги на письменный стол и закрыл глаза, чтобы не отвлекаться ни на что и полностью сосредоточиться на проблеме, которую ему нужно было обдумать.
   У Уинстона была проблема, и в данный момент над ней надо было серьезно поразмыслить. Вчера, во время разговора с Джимом Фарли в их лондонской конторе, он заметил в Джиме непритворную, искреннюю неудовлетворенность. Как ни странно, Уинстон вдруг понял, что его это не очень удивляет. Еще несколько месяцев назад он заподозрил, что Джим терпеть не может административную работу, а в последние несколько часов, по дороге из Лондона сюда, он пришел к выводу, что Джиму не хочется оставаться на посту директора-распорядителя компании. Интуитивно Уинстон ощущал, что Джим мечется, что он чувствует себя не на своем месте. Джим по сути своей был настоящим газетчиком, которому нравится суета редакционной комнаты, волнение и возбуждение от того, что он – в центре мировых событий, напряженный ритм жизни, диктуемый необходимостью выпускать две ежедневные газеты. После того, как Эмма повысила его в должности, назначив год назад, сразу же после их помолвки с Полой, директором-распорядителем, Джим продолжал одновременно работать ответственным редактором обеих газет – «Йоркшир морнинг газет» и «Йоркшир ивнинг стандард». Приняв новую должность, но при этом сохранив за собой старую, Джим сидел на двух стульях. И только на одном их них, по мнению Уинстона, он чувствовал себя удобно – он был газетчиком.
   Возможно, ему следует отказаться от другого поста, думал Уинстон. Будет лучше, если Джим будет блестяще справляться с одной работой, чем гробить обе. Он открыл глаза, снял ноги со стола и решительно поставил их на пол, пододвинул стул к письменному столу. Он посидел еще немного, глядя в пространство перед собой и думая о Джиме. Он восхищался его выдающимися журналистскими способностями и симпатизировал ему как человеку, хотя и знал, что у Джима много слабостей. Он, например, хочет угодить всем, чтобы все были довольны, – а это практически невозможно. И еще одно Уинстон знал наверняка: он никогда не мог понять, что именно Пола нашла в Джиме Фарли. Они были совершенно разные – как вода и пламень. У нее настолько сильный характер, что человеку вроде Джима она не пара. Но, в конце концов, их отношения – это не его забота, кроме того, возможно, он судит о Джиме предвзято, учитывая все обстоятельства. Она ничего не видит и не понимает – она просто слепа, глупая гусыня. Он нахмурился, мысленно отругав себя за то, что плохо подумал о ней. Ведь он хорошо относится к Поле, они добрые друзья.
   Уинстон протянул руку к телефону, чтобы позвонить Эмме и поделиться с ней своей проблемой, но сразу же передумал. Нет смысла беспокоить ее перед выходными, ведь на эти дни у нее уже давно запланированы важные события и приемы. Гораздо лучше будет подождать до утра понедельника, и тогда уже посоветоваться с ней.
   Внезапно он почувствовал, что страшно раздосадован и зол на самого себя. Какой же он глупец! Ему нужно было вчера, не уклоняясь от откровенного разговора, прямо спросить Джима, хочет ли тот отказаться от поста директора-распорядителя. А если он скажет «да», то кого можно назначить вместо него? У них нет человека, достаточно подготовленного, который мог бы взвалить на себя эти непростые обязанности, – по крайней мере среди сотрудников компании. И в этом была суть проблемы, именно это и тревожило его больше всего. Где-то в глубинах подсознания у Уинстона было тревожное предчувствие, что его тетушка может взвалить эту работу на него. Ему этого не хотелось. Ему нравилось его нынешнее положение в фирме.
   Судьба распорядилась так, что Уинстон Харт, в отличие от других членов семьи Эммы, не был очень честолюбив. Он не стремился к могуществу. Его не мучила жажда несметного богатства. По сути дела, у него уже сейчас было больше денег, чем ему требовалось. Его дед Уинстон под руководством Эммы, с ее помощью и следуя ее советам нажил огромное состояние и тем самым обеспечил будущее и своей вдовы Шарлотты, и своего потомства.
   Уинстон-младший был целеустремленным и трудолюбивым, он преуспевал в газетном деле и чувствовал, что это – его стихия. Но он получал удовольствие от жизни как таковой. Еще давно он принял решение и не собирался его менять: он никогда не пожертвует своим человеческим счастьем и спокойной личной жизнью ради успешной карьеры в мире большого бизнеса. Он не станет жертвой этого Молоха. Он хочет иметь жену, детей и размеренную, хорошо налаженную жизнь. Как и его отец, Рэндольф, Уинстон любил сельскую жизнь. Сельские пейзажи трогали его до глубины души. В деревне он словно рождался заново. Он очень ценил возможность проводить выходные за городом, после них он чувствовал себя обновленным, получившим заряд энергии. Он открыл для себя, что верховая езда, скачки по пересеченной местности с другими такими же любителями, игра в крикет, коллекционирование произведений искусства, работа в саду возле Бек-хауса благотворно действуют на него и приносят глубокое удовлетворение. Короче говоря, Уинстону Харту нравилось жить спокойно и неторопливо, и он был полон решимости устроить свою жизнь именно так. Борьба, которая шла между сильными мира сего, раздражала его – он считал, что она бесконечно утомительна и скучна. Вот почему Уинстона по-прежнему удивляла Пола. Для него становилось все более несомненным, что она сделана из того же теста, что и ее бабушка. Обе эти женщины получали удовольствие от борьбы с конкурентами. Ему казалось, что новые и новые деловые замыслы, доказательства их могущества, победа над соперниками действуют на них, как наркотик. Когда Эмма выразила пожелание, чтобы он помог Поле на переговорах с «Эйр коммюникейшнс», он уклонился от этого, убедив ее, что будет лучше, чтобы Пола вела эти переговоры одна. К его большому облегчению, тетушка легко на это согласилась.
   «Черт возьми! – подумал он, снова досадуя на себя. – Я не собираюсь проводить все выходные дни в раздумьях о том, чего хочет Джим Фарли. Я прямо спрошу его об этом на следующей неделе, как только начнется осуществление плана, связанного с приобретением «Эйр коммюникейшнс».
   Выбросив дела из головы, он позвонил отцу в Эллингтон-Холл и проговорил с ним добрых двадцать минут. Потом набрал номер Элисон Ридли, с которой встречался в последнее время. Услышав ее голос, он почувствовал, как теплая волна подступает к сердцу – и в ее голосе тоже слышалась радость от того, что он позвонил. Он подтвердил их договоренность о том, что будут делать в воскресенье. Повесив трубку, он поспешил наверх – переодеться.
   Через десять минут, надев удобные вельветовые брюки, свитер из грубой шерсти, резиновые сапоги и старый плащ-дождевик, Уинстон прошел через столовую и вышел на веранду с каменным полом, откуда открывался вид на пруд, в котором водилась рыба. После небольшого дождя небо прояснилось. Деревья, кусты и трава на лужайке, мокрые от дождя и потому казавшиеся особенно ярко-зелеными, слегка поблескивали в лучах мягкого послеполуденного солнца. Бледно-голубое небо тоже слегка светилось. Воздух был наполнен запахом дождя и мокрой травы, влажной земли и растений. Уинстон любил этот запах. Он постоял минуту на веранде, полной грудью вдыхая и выдыхая прохладный воздух, отрешаясь от всех своих городских забот и проблем. Потом легко сбежал по ступенькам в сад и поспешил к ручью, чтобы убедиться, что недавний дождь не размыл его берега.

Глава 7

   Приехала Эдвина. Эмма знала, что ее старшая дочь сидит внизу, в библиотеке, потягивает коктейль и приходит в себя после дороги из аэропорта. За последние несколько минут сначала Хильда, а потом Эмили поднялись к ней, чтобы сообщить последние новости. «Никогда не откладывай на завтра то, что можно сделать сегодня», – сказала Эмма сама себе, переодевшись и заканчивая приготовления к ужину с Блэки и Шейном. Откладывать то, что неизбежно, – не просто глупо. Это еще и изматывает нервы. Эдвина – как бомба с часовым механизмом, который отсчитывает минуты до взрыва, и мне, пожалуй, стоит обезвредить этот механизм еще до наступления субботы.
   Одобрительно кивнув самой себе, довольная, что перестала колебаться и приняла решение, Эмма застегнула жемчужное колье, взглянула на себя в зеркало, взяла свою вечернюю сумочку и соболий жакет и решительным шагом вышла из комнаты.
   Спускаясь по длинной винтовой лестнице, она замедлила шаги, обдумывая, что скажет и как следует держаться с Эдвиной. Эмма не любила столкновения и конфликты и предпочитала действовать окольными путями, а иногда и хитростью для достижения своих целей. Ее сила и теперь, и всегда заключалась в умении добиваться взаимоприемлемых решений, в готовности идти на компромиссы в деловых, и в личных отношениях. Но сейчас, подходя к двери в библиотеку, она поняла, что с Эдвиной возможна только одна линия поведения – действовать напрямую.
   При мысли о предстоящем столкновении ей стало не по себе. Но речь шла о счастье Энтони, и нужно было обязательно нейтрализовать Эдвину, прежде чем она создаст серьезные неприятности для Энтони, да и для всех остальных.
   Дверь в библиотеку была приоткрыта, и, прежде чем войти, Эмма остановилась на мгновение, опираясь рукой на косяк двери и глядя на Эдвину, сидящую перед камином в кресле с высокой спинкой. Была включена только одна лампа, и большая часть комнаты тонула во мраке. Вдруг ярко вспыхнуло одно из поленьев в камине, и отсвет пламени выхватил из тени лицо, так что его стало лучше видно. Потрясенная, Эмма зажмурилась от неожиданности. На этом расстоянии ее дочь как две капли воды была похожа на Адель Фарли… Те же серебристо-светлые волосы, тот же нежный, но четко очерченный профиль, немного ссутулившаяся фигура человека, задумавшегося о чем-то. Как часто ей приходилось видеть Адель сидящей вот так же, у огня, в своей спальне и погруженной в свои мысли. Но Адель умерла, когда ей не было тридцати восьми, а Эдвине сейчас уже шестьдесят три, и ее красота никогда не была такой одухотворенной и щемящей, как когда-то у Адель. Поэтому Эмма знала: ее впечатление минуту назад было отчасти обманчивым, но все же сходство, безусловно, есть – оно было заметно с самого рождения Эдвины. Впрочем, вообще Эдвина во многих отношениях больше похожа на семью Фарли, чем на Хартов. Кашлянув, Эмма поздоровалась:
   – Добрый вечер, Эдвина! – и сразу же деловым шагом вошла в комнату. Ей не хотелось, чтобы Эдвина догадалась, что она наблюдала за ней от дверей.
   Ее дочь вздрогнула от неожиданности и повернула голову, выпрямилась на стуле.
   – Здравствуй, мама! – ответила она холодно и сухо.
   Эмма не обратила внимания на этот холодный тон – она уже привыкла к нему, он почти не менялся уже много лет. Она положила жакет и сумочку на один из стульев и прошла к камину, включив по пути несколько ламп.
   – Ты уже налила себе чего-нибудь выпить? Не нужно подлить? – заговорила она, садясь на такое же кресло с высокой спинкой, как у Эдвины.
   – Нет, спасибо. Пока не нужно.
   – Как твои дела? – спросила Эмма приветливо.
   – Все более или менее в порядке. – Эдвина пристально посмотрела на мать. – Думаю, нет нужды спрашивать, как дела у тебя? Ты замечательно выглядишь.
   Эмма слегка улыбнулась. Откинувшись на спинку кресла, она положила ногу на ногу и извинилась:
   – Боюсь, я не смогу остаться сегодня на ужин. Мне придется уйти. В последнюю минуту…
   – Ну, конечно же. Как всегда, дела… – Эдвина пренебрежительно фыркнула и бросила на Эмму весьма недружелюбный взгляд.
   Эмму это покоробило, но она ничем не показала своего раздражения. Обычно грубость и ехидный тон Эдвины быстро выводили Эмму из себя, но сегодня она была полна решимости стерпеть все выходки дочери и ее ничем не обоснованное неуважительное отношение, к которому она никогда не давала повода. Пристальнее вглядевшись в лицо Эдвины, она сразу же заметила устало опустившиеся уголки губ, морщинки вокруг серебристо-серых глаз, полных печали. Эдвина похудела и казалась неспокойной, даже издерганной. Было очевидно, что вдовствующая графиня Дунвейл, обычно преисполненная чувства собственной важности, сегодня вечером не столь довольна своей жизнью и собой. Несомненно, ее одолевает множество проблем.
   Эмму пронзила жалость к ней, и это чувство было столь неожиданно для нее самой – она никогда не испытывала жалости к Эдвине, – что она сама себе удивилась. «Бедняжка Эдвина. Она действительно несчастлива и напугана – но, боюсь, она сама в этом виновата, – думала Эмма. – Если бы только я могла объяснить ей это, уговорить ее вести себя иначе…» В этот момент она заметила, что Эдвина приглядывается к ней так же внимательно, как она сама – к Эдвине, и спросила:
   – Ты так рассматриваешь меня. У меня что-нибудь не так?
   – Твое платье, мама, – ответила та, не колеблясь ни секунды. – Мне кажется, оно было бы уместнее на женщине помоложе.
   Эмма сжалась в комок – похоже, Эдвина решила не давать ей спуску. Но через мгновение она заставила себя расслабиться и весело улыбнуться, словно не обращая внимания на колкость, твердо решив, что не позволит Эдвине вывести ее из себя. Когда она заговорила, голос ее звучал совсем спокойно:
   – Я люблю красный цвет, он очень живой. А какой цвет, по-твоему, мне пристало носить? Черный? Но я ведь еще живая. Кстати, раз уж мы заговорили о предпочитаниях в одежде, почему ты так привязана к этим ужасным мешковатым твидовым костюмам? – И, не дожидаясь ответа, добавила: – У тебя хорошая фигура, Эдвина. Не надо прятать ее.
   Эдвина пропустила этот двусмысленный комплимент мимо ушей. Она спрашивала себя, зачем она вообще приняла приглашение Джима Фарли, и уж тем более – зачем согласилась остановиться в Пеннистоун-ройял. Она, должно быть, совсем потеряла рассудок, если согласилась так долго терпеть общество своей матери.
   Эмма сжала губы, прищурилась, окинула Эдвину оценивающим взглядом и сказала очень осторожно:
   – Я хотела бы поговорить с тобой об Энтони.
   Это заявление вывело Эдвину из задумчивости. Она рывком повернулась к Эмме и воскликнула:
   – Ни в коем случае, мама! Когда Эмили передала мне, что ты спустишься вниз поговорить со мной, я заподозрила что-то в этом роде. Но я наотрез отказываюсь говорить о своем сыне с тобой. Ты всегда стремишься манипулировать людьми и контролировать их жизнь.
   – А ты, Эдвина, начинаешь повторяться, словно старая заезженная пластинка, – возразила Эмма. – Я уже столько раз слышала от тебя это обвинение, что просто надоело. Я устала от твоих постоянных колкостей. С тобой невозможно нормально говорить ни о чем. Ты всегда проявляешь враждебность, как будто на тебя кто-то нападает.
   Хотя Эмма умышленно выбирала весьма резкие слова, ее тон смягчал их, лицо было бесстрастным. Она встала с кресла, подошла к старинному комоду в углу, налила себе немного шерри и вернулась к камину. Она задумчиво сидела со стаканом в руке.
   – Я старая женщина. По правде говоря, очень старая. Хотя я понимаю, что полного мира в моей семье не будет никогда, я хотела бы, если возможно, хоть немного спокойствия в те годы, что мне осталось прожить. Я готова забыть многое из того, что ты говорила и делала, Эдвина, потому что я пришла к выводу, что пора уже нам с тобой покончить с враждой. Я думаю, нам нужно попытаться стать друзьями.
   Эдвина смотрела на нее, широко раскрыв изумленные глаза. Ей казалось, все это происходит во сне. Она не думала, что когда-нибудь услышит такие слова от своей матери.
   – Почему ты выбрала меня? Почему не кого-нибудь другого? Или ты собираешься в ближайшие дни обратиться и к ним с такой же прочувствованной речью?
   – Думаю, они не входят в число приглашенных. Но даже если бы входили, надеюсь, у них хватило бы здравого смысла отказаться. У меня нет сейчас для них времени.
   – А для меня есть? – все еще не веря, переспросила Эдвина, которую примирительный жест матери совершенно вывел из душевного равновесия.
   – Давай посмотрим на это таким образом: я думаю, ты была меньше других виновата в подготовке того нелепого заговора против меня в прошлом году. Я знаю, что в какой-то степени тебя принудили участвовать в нем. Тебе никогда не были свойственны алчность, коварство и корысть, Эдвина. И еще мне очень жаль, что мы с тобой так много лет не поддерживали никаких отношений. Нам давно нужно было помириться – теперь я ясно это понимаю. – Эмма говорила все это искрение, но за этим стояло и еще одно соображение – Энтони.
   Эмма была убеждена, что она может надеяться повлиять на Эдвину, уговорить ее занять более разумную позицию по отношению к сыну только в том случае, если она преодолеет враждебность дочери.
   – Я думаю, мы должны попытаться. Что мы теряем? Если мы не можем стать настоящими друзьями, возможно, по крайней мере, между нами не будет вражды.
   – Не думаю, мама.
   Эмма утомленно вздохнула:
   – Мне тебя жаль, Эдвина. Правда. Ты отвергла одну из самых важных вещей в своей жизни, но…
   – Что это за важная вещь?
   – Моя любовь к тебе.
   – Будет тебе, мама, – с презрительной усмешкой сказала Эдвина, высокомерно глядя на Эмму. – Ты никогда не любила меня.
   – Ошибаешься. Любила.
   – Я не верю тому, что ты говоришь! – воскликнула Эдвина, ерзая на стуле. Она сделала глоток виски и со стуком поставила стакан на низкий георгианский столик. – Ты просто неподражаема, мама. Ты сидишь напротив меня, делая эти невероятные заявления и ожидая, что я их проглочу, не поморщившись. Это просто шутка века. Может быть, я и глупая, но не настолько же. – Она наклонилась вперед, с ненавистью глядя на Эмму, глаза ее были словно острые серые льдинки. – А как насчет тебя? Боже мой, ведь это ты сама отказалась от меня, когда я была совсем маленькой!
   Эмма выпрямилась с видом оскорбленного достоинства, на лицо ее было просто страшно смотреть, глаза холодны, в голосе металл:
   – Это неправда. И никогда – слышишь – никогда не смей больше мне это говорить, понятно? Ты прекрасно знаешь, что я оставила тебя у твоей тети Фреды, потому что мне приходилось работать, как проклятой, чтобы нам не умереть с голоду. Но мы уже столько раз говорили об этом! Ты все равно будешь думать так, как захочешь. Но сейчас я не позволю увести меня в сторону от того, что я намерена тебе сказать, только потому что тебе хочется снова извлечь на белый свет все твои старые обвинения против меня.