Пирогов тоже пригляделся к ней: и ему нравились разбитные женщины.
   -Да подтаяло, как в марте, самую малость, и сыростью запахло. Хотя февраль еще.
   -Завтра опять подморозит.
   -Подморозит - не беда...- Он обвел взглядом знатока выставленное угощение, оборотился к Ирине Сергеевне:- Вон сколько всего. Я понимаю теперь, почему ты от анютинской посылки отказалась. У самой стол ломится...
   В его отношении к Ирине Сергеевне не было той беспечной легкости, какую он уже успел найти с Татьяной, было больше любовной уважительности, но в ней-то и высвечивается истинное желание, и Татьяна, тонко улавливавшая оттенки чувств, позавидовала Ирине Сергеевне и даже приревновала его к ней, хотя у нее не было для этого, конечно же, никакого основания.
   -Это она у анютинского председателя была,- распространился Иван Александрович, вышучивая свою подругу,- целый выводок у него пересмотрела и ничего не взяла за это. Ей ящик целый нанесли, а она его чужой старухе уступила.
   -Меня там не было,- сказала Татьяна.- А что в посылке было?
   -Да то же, что везде. Масло, сало, куры. Что дарят у нас? Кто-то ему принес, а он передал дальше. Так, наверно, и ходит до сих пор по кругу.
   -Но кто-то ест все-таки?
   -Начальники. Те никому ничего не отдают.
   -Вот мы и будем сегодня начальниками. Давайте садиться лучше. А то и самогон согреется и колбаса заветреет... А из вас двоих кто начальник? На работе один: из больницы вышли - другая?..- Она снова оглядела их - со смешанным чувством зависти и насмешки. Они составляли вдвоем занятную парочку. Иван Александрович был мягок, округл, непринужден и обходителен, Ирина Сергеевна, напротив, с его приходом повела себя с чинной благопристойностью, но за тем и за другим, за оживленностью и за сдержанностью, в равной мере угадывались сила и напор физического влечения. Оно смущало и будоражило Татьяну, и она обернулась к Геннадию: в поисках опоры и поддержки.- Где он, начальник мой?.. Что-то я его совсем из виду потеряла...
   Геннадий при появлении Ивана Александровича демонстративно уселся в стороне, в единственном в комнате кресле, и поглядывал оттуда на гостя, ничем себя не выдавая и не обнаруживая. Иван Александрович умудрился не поздороваться с ним отдельно, и он был на него за это в претензии, хотя напрасно расценил как личный выпад: это было в привычках Ивана Александровича. Потом, это был только повод, а не причина - на самом деле именно то, что так будоражило и приятно волновало Татьяну, его раздражало и выводило из равновесия.
   -Что молчишь, в разговоре не участвуешь?..
   Геннадий в ответ только встал и начал открывать бутылку. Тут и до Пирогова дошло, что пора наконец обратить на него внимание.
   -Мы с ним уже у того инженера виделись. Вы же на заводе работаете?..
   Иван Александрович был, как говорят, в своем репертуаре. Для всякого так называемого простого человека нет ничего несноснее, чем подобное начало разговора. Геннадий и до того был не расположен к нему - теперь же говорить ему с Иваном Александровичем стало решительно не о чем. Его хватило лишь на то, чтоб ответить на дежурный вопрос - с преувеличенным старанием, как делает это у доски школьник:
   -На заводе.
   -И как вам там?
   -Да обыкновенно,- отвечал тот с вызовом в голосе.- Что внутри, что снаружи -одинаково...
   Татьяна пришла ему на помощь: решила, что Геннадий плохо объяснился:
   -Он в цехах и на территории работает. Электрик у меня...- и пригляделась к своему другу, уже готовому к ссоре.- Опять губы надул? Что это с тобой сегодня?.. Не так сказали что?.. Вы его по шерстке гладьте: не любит, когда поперек, любит, чтоб внимание уделяли. У Ирины Сергевны это хорошо получается - тает от нее прямо...
   -Правда?- удивился Иван Александрович и оглянулся на Ирину Сергеевну: будто в первый раз увидел.
   -Ну! Она же с детьми работает - ко всем подход знает. Что дети, что мужчины -никакой разницы.
   -Я об этом как-то не думал,- сказал Пирогов.
   -А вы и не догадаетесь. Женская работа тонкая. Нет такого мужика, чтоб его баба не объехала.- Ирина Сергеевна покачала тут головой, но в разговор не вмешивалась.- Я вот живу с ней полгода и никак в толк ее не возьму. Одинаковая всегда и домой ходит, как на работу...- Она уколола, кажется, Ирину Сергеевну, но та этого не заметила.- А про вас говорят, вы по району много мотаетесь?
   -Вызовы делаю.
   -Правда?!- Она поняла его превратно.- У вас, наверно, в каждой деревне приют есть, где остановиться можно? Ночь провести?!- и засмеялась, обнажая золотой зуб - главную свою примету и украшение.
   -Фельдшерские пункты?- Пирогов сам не раз о них думал.- Там фельдшера сидят, место стерегут.
   -Не пускают?..- Она потянула рот в игривой и порочной улыбке.- И как из положения выходите?
   -Да так и выходим. То здесь, то там урвем...- и поглядел с любовной шутливостью на Ирину Сергеевну, которой эта откровенность показалась лишней: она предпочитала отмалчиваться, схожая в этом с Геннадием...
   Татьяна не унималась:
   -По углам ютитесь, на часы смотрите? Это неинтересно! Как школьники какие-нибудь! Это пока во вкус войдешь, настроишься...
   -А что делать? Может, вот Ирине Сергевне квартиру дадут - тогда легче будет.
   -Ты для меня или для себя стараешься?- спросила она.
   -Для обоих,- спокойно возразил он, а Татьяна, как водится, подумала о себе:
   -Съедет от меня? А я уже к ней привыкла. Частной практикой с ней занимаемся.
   -Слышал уже,- сказал Пирогов. Татьяна поняла намек, но не смутилась:
   -Это вы про те деньги? Так они за рыбалку: инженер сам ловить ее не умеет, их вот нанял - за небольшую плату.
   Пирогов не стал спорить с ней, оборотился к ее другу:
   -Он у вас рыбалкой подрабатывает?.. Ты извини меня, Геннадий,-сфамильярничал он.- Это я так, к слову, без зла всякого.
   -А мы на "ты" уже перешли?- натянуто осведомился тот.- На брудершафт вроде не пили?
   -Я старше.
   -Правда? А я этого не заметил...- Его слова можно было посчитать за комплимент, но впечатление было обманчивым: прозвучали они колко и враждебно, и благоразумный Пирогов оставил их без внимания...
   Они сели за стол, стали пить - все кроме Ирины Сергеевны. Она не хотела мешать любовный хмель с пьяным: берегла ясность мысли для любовных объятий, чтоб были ярче и памятнее, - дорожила теперь не только минутами телесной близости, но и остающимися после них воспоминаниями и не хотела, чтоб они были замутнены парами алкоголя. Геннадий мешкал за столом и все подливал себе самогона. Ирине Сергеевне захотелось вовлечь его в беседу:
   -Геннадию не нравится разговор наш?
   -Точно!- откликнулся тот.- Ни одного путного слова не сказали!
   -Скажи тогда,- осадила его Татьяна.- За тебя стараются, а ты еще и ломаешься... А он всегда так: станет в стороне и ждет - а потом, видишь ли, не так все сделали!
   -Когда я в стороне стоял?!- грозно нахмурился он.
   -Не стоишь, не стоишь... Смотришь только, как другие работают.
   -За других стараться?.. Лакеи в двадцатом году отошли!
   -Почему в двадцатом?- спросил Иван Александрович, поскольку остальное было ясно. Геннадий не удостоил его ответом, и Татьяна объяснила за него:
   -Это у него бабка так говорила. С Поволжья. Померла недавно.
   -Наверно, долго шло до них?
   -Наверно... До кого-то и вообще не дошло... Что не едите ничего? Для кого я целый день старалась?..
   Ирина Сергеевна все не могла забыть про Колю. Без него стол был для нее не полон.
   -Коля так и будет там сидеть?- спросила она у матери, которая, похоже, забыла о сыне. Оказалось, не забыла, а все рассчитала.
   -А почему нет?- хладнокровно отвечала она.- У него там телевизор.
   -Пусть познакомится хотя бы. Они ж запоминают на всю жизнь такие вещи.
   -Надо разве?..- усомнилась Татьяна, потом передумала, сказала Геннадию:- Приведи его. Раз гости хотят. Может, еще пригодится... Возьмете его к себе фельдшером?- обратилась она к Ивану Александровичу, и Геннадий, уже поднявшийся за Колей, остановился послушать: как он выйдет из положения.- Пусть этот пункт сторожит. Хорошее дело, я смотрю. Если с правильного конца взяться.
   Пирогов не любил давать лишних обещаний.
   -Когда он фельдшером станет...- Он хотел сказать: "меня здесь не будет", но поостерегся: незачем дразнить судьбу и накликать на себя старость раньше времени - особенно в присутствии двух молодых женщин. Геннадий прекрасно его понял, сказал с торжеством и с открытой издевкой в голосе:
   -Я ж говорю: когда ему нужно, он молодой, когда не нужно, старый. У нас есть такие на заводе... - и теперь только пошел за Колькой.
   -Ершистый молодой человек,- заметил, когда он вышел, Иван Александрович, и это тоже прозвучало как бы шутливо, а на деле - всерьез: Геннадий допек его придирками.
   Татьяна попыталась выгородить приятеля:
   -Да обычный он... Не знаю только, что с ним сделалось сегодня... Что за вожжа под хвост попала...- и поглядела, в поисках ответа, на Ирину Сергеевну, которая поняла уже причину перемен, но прикинулась несмышленышем...
   Геннадий вернулся с Колей. По виду обоих, по выражению их лиц, можно было заключить, что разговаривают они редко. Мальчик боялся взрослых и избегал их общества - Ирина Сергеевна была для него редким исключением. Его спросили, сколько ему лет, в каком классе учится и кто у него учительница.
   -Анна Максимовна,- послушно и старательно отвечал он.- Но она болеет, сейчас Валентина Егоровна ее заменяет. Завуч наш.
   -Хорошая она? Завуч этот?..- Иван Александрович, наслышанный из верного источника, сильно в этом сомневался.
   -Хорошая,- отвечал Коля.- Строгая потому что.
   -И хорошо это?
   -Хорошо. Иначе мы балуемся.
   -Это ты его научила?- спросил Пирогов Татьяну.
   -Господь с вами. Сама в первый раз слышу.
   -В школе так говорят,- объяснил Коля.- И еще говорят, про учителей надо говорить только хорошее. Они нас учат.
   -Раз говорят, значит, так и есть,- рассудила мать.- Уроки выучил?
   -Выучил... Сочинение будет... Не напишу, наверно.
   -Что за сочинение? Никогда не было.
   -Что-нибудь из жизни... Кузьма Андреич приходил - говорит: алло, мы ищем таланты. Ему Анна Максимовна не давала это делать, а Валентина Егоровна разрешила.
   -Напишешь,- успокоил его Пирогов.- Если б другое что, а из жизни каждый может. Про птичек напиши - как они на ветках чирикают.
   -Кузьма Андреич говорит, нужно про человеческие отношения.
   -Еще чего?!- Татьяна близко к сердцу принимала его задания.- Какие еще отношения?
   -Кто к кому как относится.
   -Ну и напиши,- но он думал уже об этом и возразил:
   -Хорошо бы. Да не разбежишься... Напишу, как к Петьке Рябову отношусь, а он прочтет и мне ума врежет.
   -А у тебя кулаков нет - сдачи ему дать?
   -Есть... Но у него сильнее.
   -Ладно.- Мать не любила длинных речей и еще более - долгих размышлений.- Будет день, будет и пища. Дадут сочинение писать, тогда и будешь думать... Мне только покажешь, что ты там из жизни своей выбрал... Проводи его, Ген.
   -Чай, сам дорогу найдет,- сказал Геннадий.- Я ему в конвоиры не нанимался.
   -Сказали: что видишь, то и пиши,- пожаловался Коля, но они не обратили на его слова должного внимания, и он, поколебавшись, вышел - а только привыкать стал к блестящей компании...
   -Преподают, гляжу, по-новому,- сказала мать, когда он ушел.- Нас арифметике учили - числа складывать.
   -Это Кузьма Андреич экспериментирует,- сказал Иван Александрович.-Таланты ищет.
   -Какие могут быть таланты? На гармошке если только играть да на пуговицах бабьих? Правда, Ген?..- Ей наскучили гости, и она перекинулась к своему угловатому и шероховатому возлюбленному.- Есть у тебя таланты?
   -Чего-чего, а это найдется.- Геннадий, польщенный ее предпочтением, обнял ее за плечи, но это не мешало ему коситься украдкой на Ирину Сергеевну...
   При расставании Татьяна снова оживилась и заулыбалась.
   -Хорошо, что пришли. Посидели, языки почесали. Может, не так что - так вы не обессудьте: сойдет для первого разу. Привыкнуть нужно друг к другу, притереться... Пошли, значит?..- Она еще раз, на прощанье, обвела лукавым взором собравшуюся в путь бездомную парочку.- Уходят зачем-то. Здесь разве плохо?.. Куда идете хоть?
   -Куда господь бог пошлет, да куда кривая выведет,- сказал Иван Александрович.
   -Тут на бога надежда маленькая!- засмеялась она.- Черта, скорей, звать надо... Если не найдете ничего, сюда возвращайтесь. Дом большой - места хватит... Однако, где-то вы все-таки устроитесь, думаю. Ирина Сергевна часто теперь по вечерам отлучается.
   -Не знаю, где она шастает,- лицемерно сказал Иван Александрович и мельком осмотрелся, оценивая возможности Татьянина крова.- У вас нельзя. Дети.
   -И вообще не дом свиданий,- ввернул Геннадий, который, хоть и был снова как бы согласен с ним, но влепил отчетливую дерзость. Иван Александрович хмыкнул от неожиданности, Ирина Сергеевна потупилась, Татьяна накинулась на сожителя:
   -А ты тут при чем?!. Кто так с гостями прощается?! Тоже мне - хозяин нашелся!..- Геннадий осекся и озлился, и ей, только что смягчившей его грубость, пришлось сглаживать собственную:- Разве можно так?! Всех гостей моих разгонишь! Медведь какой! И ведь парень незлой, добрый!..- но Геннадий, запомнивший ей слова про хозяина, был занят в эту минуту не этим: в сенях, в шубе и в кружевной косой шали - как яхта под белым парусом, стояла недосягаемая и желанная Ирина Сергеевна. Она нашла себе иную гавань и была готова к немедленному отплытию, а он, испытывая жар любовной лихорадки, терзался ревностью и накипал новой, до того ему неизвестной, только что обретенной злостью. Она ушла с главным врачом, даже не глянув в его сторону, и он и это запомнил. (Один вовремя не поздоровался, другая не попрощалась такие пустяки и решают судьбы человечества.)
   Иван Александрович и Ирина Сергеевна вышли на улицу. Фонари не горели, но они знали здесь каждый метр дороги, каждую тропинку - да зимой и выбора меньше: знай иди себе по накатанному...
   -Зачем ты так с ним говорил?- упрекнула она.
   -Это он мне дерзил, не я ему... Как я разговаривал?
   -Свысока... Ума большого для этого не надо. Так ведут себя, когда хотят от себя отвадить.
   Он подумал вслух:
   -Так оно, наверно, и было... Зачем он мне?.. Народ ушлый. И ей палец в рот не клади, и с ним рядом не сядешь...
   Он посмотрел на нее сбоку. Ирина Сергеевна была задумчива и не слишком счастлива. Правда, она не стеснялась больше возможных очевидцев, будто бы наблюдавших за ней из окон, чтоб разнести затем новость по поселку: привыкла или притерпелась к своему двусмысленному положению - но другая забота бередила ее душу.
   -Из-за меня хоть бы постарался,- сказала она.- Ты ж в гостях у меня был... Больше ходить не к кому...
   -Это верно,- вынужден был признать он.- В приличные дома нас с тобой не пустят...- но и здесь нашел отдушину:- Одно утешение, что там не лучше. Здесь до драки чуть дело не дошло, а там скука смертная.
   -Что ж: на свете интересных людей нет?- не поверила Ирина Сергеевна: она ведь была много его моложе.
   -Вот мы с тобой интересные и есть - других не надо... Понюхай лучше, какой воздух свежий. Легкие будто прочистило.
   -У тебя трудности с дыханием?..
   Но в воздухе, действительно, произошли с утра какие-то подвижки и перемены. По-видимому, атлантические массы перекинулись через Урал и принесли с собой ростки будущего времени года: кругом ничего не изменилось, снег лежал теми же сугробами, что накануне, но в воздухе была та первая сыринка, с которой начинается капель весны и ее ручьи, и само половодье...
   -И правда, водой запахло... Лето скоро... Куда отдыхать поедешь?
   Он не понял коварства, таившегося в простом вопросе: делался беспечен и глуп от вина - как и многие другие тоже.
   -Не знаю еще... Может, в Прибалтику... Хочу тебя на свое место поставить - на время отпуска.
   Ее мгновенно разобрала досада.
   -И приказ уже составил? Благодарю за оказанное доверие... Эх, Иван, не будь я такой однолюбкой, не ходила бы за тобой как на привязи, давно бы тебя бросила.
   -Что так?
   -За твои ляпсусы!.. Не понимаешь?.. Любимая женщина спрашивает его, как он летний отпуск провести думает, а он ее на свое место ставит!.. Зачем оно мне? Мне на своем хорошо.
   До него дошло наконец.
   -Извини. У меня от самогона мозги мутятся. Надо было водку с собой взять... Может, с тобой еще куда-нибудь поедем...
   -И этого мог не говорить. Это еще хуже... Давай кончим этот разговор пока совсем не переругались... Куда мы идем с тобой?
   -Во флигель - куда еще?
   -В санпропускник этот?..- заколебалась она, но только из приличия: такое окончание вечеринки подразумевалось само собою.
   Но когда они крадучись, в обход дошли до флигеля, оказалось, что ни он, ни она не взяли с собой ключа от входной двери.
   -На тумбочке оставил... Вот, черт!.. Но у тебя ж свой был: специально делали?- досадовал он, ища по привычке виноватого среди подчиненных.
   -Зачем он мне, когда мой кавалер рядом?.. Я связку выложила, она мне карман оттягивает, шубу портит. От дома только есть.
   -Туда идти? Там Геннадий... Может, окна открытыми оставили?..- но окна и форточки тоже были заперты: Таисия славилась своей памятливостью и осторожностью.
   -Форточку разобью,- решил Иван Александрович.- Потом окно вскрою. А утром столяра вызову: скажу, документ позарез был нужен....- Он начал вскарабкиваться на окошко - это далось ему с трудом и не сразу.- Сказал бы кто, что я ночью, в день защитников Родины, как тать какой, в свою больницу полезу? Ущерб ей нанесу?..
   -Не надо!- трусливо одернула она его.- Тише!.. Услышат же!..- но охмелевшему Ивану Александровичу все было нипочем: он разбил стекло в форточке, влез в окно, повредил и едва не выломал непрочную раму, наследил подошвами на столе и на подоконнике...
   Во флигеле в ту ночь было бы холодно, но выручила вовремя подоспевшая оттепель.
   26
   С этого дня все словно сговорились и ополчились против них, отовсюду посыпались толчки и удары, и неизвестно было, откуда ждать следующий и как от него защититься.
   На другой день в больнице только и говорили что о ночном взломе. Ирина Сергеевна проснулась затемно, попыталась растолкать Ивана Александровича, внушить ему, что пора идти на работу, но он пробубнил спросонок, что он и так на ней, и уснул наново. Ирина Сергеевна подобной твердостью духа не обладала и ушла одна, понадеявшись, что он приведет флигель в порядок и вызовет столяра. Иван Александрович проспал вплоть до самой пятиминутки и вынужден был спасаться бегством: то есть наскоро влезть в штаны и пуститься рысью в зал конференций. Никто поначалу не обратил внимания на его взъерошенный вид и халат, застегнутый не на ту пуговицу. Пока он расспрашивал дежурных врачей и изучал сводку, ежедневно подаваемую в область, кто-то наткнулся на разбитое стекло и позвал больничного сторожа. Сторож был известен больнице как дядя Петя. Он использовался скорее как дворник, нежели охранник: чистил дорожки от снега зимой и от листьев в остальное время года, а еще дольше - сидел в хибарке возле ворот и поднимал и опускал ручной шлагбаум; в Петровском тогда наркоманов не было и грабить больницу было некому. Он настолько отошел от своей исконной сторожевой функции, что умудрился до сих пор ничего не знать о том, что главный врач использует флигель не по назначению, в далеких от службы целях, и, когда увидел следы и последствия взлома с проникновением, то совершенно потерял голову и на свой страх и риск вызвал в больницу патруль милиции. С патрульным приехал заместитель районного начальника: дело было необычное и, как всякое из ряда вон выходящее событие, вызвало общее любопытство, не обошедшее стороной и высокое начальство. Поскольку дверь была заперта, влезли в раскупоренное окошко и открыли санэпидотдел изнутри: здесь взору профессионалов и добровольных сыщиков предстал разобранный диван с неприличной сумятицей простыней и двумя тесно соприкасающимися, как бы целующимися подушками.
   -Любовники влезли,- сказал заместитель начальника, имевший большой опыт розыскной работы.- Простыни, однако, оставили. Думают еще раз прийти: можно засаду ставить...
   Горячие головы предлагали немедленно снять отпечатки пальцев и главное - подошв с подоконника, по которым легко было выйти на преступника, потому что в Петровском мало кто ходил в ботинках: все больше в сапогах и валенках - но заместитель, не любивший плясать под чужую дудку и знавший, что в его работе лучше семь раз отмерить, чем один - отрезать, придержал их пыл и направил свои стопы к Ивану Александровичу: если не за разъяснениями, то за советом и, возможно, - успокоением. Иван Александрович только что кончил пятиминутку. Он вел ее в этот день без обычного своего блеска и как раз собирался умыться и побриться, когда в кабинет вошли четверо: замначальника милиции, рядовой милиционер, дядя Петя и Таисия, которая знала, конечно, что за птица ночевала в ее гнезде, но помалкивала и притворялась сонной тетерей - сама же в душе на чем свет стоит кляла любвеобильного и безответственного руководителя. Тому пришлось ломать комедию. Он хорошо знал милицейского офицера и, не зайди дело так далеко, шепнул бы ему на ухо, что было в действительности, но теперь, когда поднялся шум, это признание могло навредить ему: заместитель, при всем их взаимном уважении, вернувшись к себе, непременно бы сообщил новость отделению, и к вечеру все Петровское знало бы, что главный врач сам к себе залез в форточку. Пирогов сумел спустить дело на тормозах и обещал сам во всем разобраться - тем более что Таисия, осторожно ему помогавшая, заверила милицию в том, что из флигеля ничего не пропало. До снятия отпечатков пальцев и подошв дело, таким образом, не дошло, но сообща и сгоряча было решено: дяде Пете в конуре не сидеть, денег с въезжающих не брать, а ходить днем и ночью по территории, смотреть, целы ли рамы и форточки, и при необходимости заглядывать в окна - едва не стучать в колотушку. Ничего хуже Иван Александрович ни для него, ни для себя самого придумать не мог, но так уж заведено, что, когда приходит роковой час, мы сами роем себе яму и подписываем свой же приговор.
   Явка была безнадежно провалена: нечего было и думать о том, чтоб в ближайшее время воспользоваться ею снова. Мало того. Общественный разум, движущийся, как известно, в потемках и медленно жующий огромными нерасторопными челюстями, однажды вцепившись во что-нибудь, в конце концов всегда домелется до истины. Один вспомнил прогулки главного врача по территории в вечернее время, другой - его растрепанный вид и небритую физиономию на пятиминутке в день случившегося, третий - перекошенный халат, в котором одна пола с избытком перехлестывала другую: все вместе же уверились в том, что во флигеле был не кто иной, как сам Иван Александрович, а с кем - тут досужие головы не то гадали вслух, не то про себя догадывались. Никто не мог понять только одного: зачем было лезть в форточку, когда есть ключ от двери - тут народная фантазия останавливалась: она строит свои догадки на логической цепи событий и не хочет принимать в расчет случайности, для нее слишком пресные и посредственные.
   -Черт знает что!- кипел и жаловался Иван Александрович, вызвав к себе для этого Ирину Сергеевну, которая в целях конспирации прихватила с собой кипу амбулаторных карточек.- Своими руками все разрушил! Загубил такую хату! Дядя Петя этот! Я им всем ставки поснимаю!
   -Очень хорошо, что так получилось,- не то дразнила его Ирина Сергеевна, не то говорила правду.- Только теперь поняла, какая гора с плеч свалилась. Это то же, что спать на вулкане, было...
   Иван Александрович ее не слушал.
   -Ко мне на дачу поехать? Там железка есть: если теплей станет, ее хватит... Но там снегу: не до колен даже, а по уши, не продерешься: хоть бульдозер вызывай... Дети были - надо было их подбить на это дело... И ты тоже! Всегда надо друг друга подстраховывать. Пожалела шубу свою, а я теперь один обо всем думай!
   -Так и должно быть: ты у нас начальник. Можно идти?
   -Что вечером делаешь?.. А, черт, забыл совсем! Памяти никакой нету...
   На этом пагубные последствия празднования Дня защитников Родины не кончились, а только начались.
   Спустя три дня Татьяна, не постучавшись, вошла к ней, на ее половину. Она была сама не своя: несобранная, нечесанная, дурная...
   -Случилось что?- сразу же спросила ее Ирина Сергеевна.
   -Геннадий отсутствует.
   -Как это?
   -Ни дома, ни на работе...- Татьяна, качнувшись, села с размаху на стул возле стола, за которым работала Ирина Сергеевна, и так же с избытком, вкруговую огляделась.- Все читаешь?
   -Пишу. Истории не успеваю сдать вовремя.
   -А я не разглядела.- Татьяна расселась пошире.- Книги кругом - поэтому.
   -Запил?
   -Товарищи говорят, нет этого... У бригадира отпросился... А для меня нет его...
   Ирина Сергеевна присмотрелась к ней повнимательней:
   -Выпила, что ль?
   -Было дело... Сразу не заметила?
   -Я с детьми работаю - не привыкла... Зачем он это делает?
   -Меня изводит... Третирует...- с трудом выговорила она иностранное слово.- Разлюбил, наверно... А я сразу почувствовала. Когда вы ушли... Холодный... Сила есть, а ласки нету. Грубый... Вы мне его испортили...
   Ирина Сергеевна была ко всему готова - только не к этому:
   -Это как же?
   -А шут знает как... Вас, грамотных, не разберешь...- Она поглядела на Ирину Сергеевну трезвее, проговорила в раздумье:- Пришла со своим хахалем: в другое место не пустят, а здесь не взыщут, не выгонят... Вы развратничаете, вам можно - вот он и взъелся: почему мне нельзя?..- и замолкла, предавшись мстительному чувству.