Термины, касающиеся семьи, брака и родственных отношений, полностью отсутствовали, что наводило на мысль об однополой природе вредоносцев. Неужели весь Злой Котел населен подобными уродами? Или, наоборот, уродом нужно считать меня?
   На этом наши занятия в общем-то и закончились. И что интересно, первым сдался не я, что было бы вполне понятно, а вещун, еще до моего прихода отлежавший себе все бока. Едва добравшись до темы глаголов, он уснул, уронив голову на плечо.
 
   К чему труднее всего привыкнуть на Тропе, так это к разнобою в суточных ритмах или к их полному отсутствию, что как раз и имело место в Ясмене. Благодаря никогда не заходящему Светочу день здесь длился бесконечно.
   Дабы не потерять ориентировку во времени, тем более что ориентировка в пространстве была потеряна безвозвратно, приходилось придерживаться какой-то системы отсчета. Самой простой и удобной из них была та, где за единицу измерения принимался период, объединявший сон и бодрствование.
   Той же самой системой пользовался и я, называя свои условные сутки несправедливо забытым русским словом «обыденки», как раз и обозначавшим трудовой день и покойную ночь, взятые вместе.
   Так вот на протяжении по меньшей мере семи обыденок я почти непрерывно практиковался в языке вредоносцев, отрываясь от занятий только для сна и кормежки. Кто-то разговаривает на мертвых языках, кто-то предпочитает искусственные, а на мою долю достался язык, по известным причинам понятный одним только его обладателям да еще таким талантам, как вещун.
   Дошло до того, что даже во снах я стал ощущать себя вредоносцем – босым, одетым внакидку из луба, поедающим пиявок, ночующим в болотном бочаге и мечтающим о грядущей счастливой жизни в Ясмене, то бишь в Нашей стране.
   Единственной отдушиной для меня была кормежка, но она случалась не так часто, как этого хотелось бы, – примерно раз в обыденки, когда охотники возвращались в поселок.
   Как оказалось, доставляли они не только полудохлых бабочек, являвшихся, так сказать, побочной добычей, но и много другой пищи, более подходящей для мужчины в расцвете лет, ведущего свою родословную от приматов, предпочитавших мясную пищу любой другой.
   Значительную часть трофеев составляло то, что на моей родине принято было называть гастрономией – битая птица, рыба разных видов, наиболее лакомые части мясных туш (целого барана, а тем более быка по воздуху не попрешь).
   Самое занятное, что некоторые продукты уже прошли кулинарную обработку. Невольно напрашивалась мысль, что тенетники, по примеру небезызвестного барона Мюнхаузена, умеют подманивать к себе жареных уток, а рыбу в реках ловят исключительно копченую.
   Вещун, питавшийся редко, но метко (ни один человек не смог бы умять за один присест столько, сколько запросто съедал он), однажды разъяснил мне этот феномен.
   Оказывается, главным источником существования тенетников была не охота и тем более не собирательство, а меновая торговля, на поприще которой они достигли немалых успехов.
   Пользуясь своими способностями к полету, тенетники проникли не только в соседние, но и в дальние страны. Изучив конъюнктуру каждого отдельно взятого рынка, они наладили встречные перевозки остродефицитных товаров, имея немалый куш за транспортные и посреднические услуги.
   Таким образом, все эти разговоры об охотниках и добыче были, мягко говоря, преувеличением. Под возвращением охотников подразумевалось возвращение торгашей, а добыча являлась не чем иным, как банальным доходом, полученным на каком-то захудалом рынке. Не скажу, что после этой новости я изменил свое мнение о тенетниках, но их ореол стойких бойцов с чужеземным нашествием как-то поблек.
   Кстати говоря, именно коммерческая деятельность тенетников и была главной причиной всеобщей нелюбви к ним. Спрашивается почему? Ведь они не грабили, не обманывали, не воровали, а просто меняли один товар на другой – нередко шило на мыло. Короче, делали дело, полезное для всех, а не только для себя.
   Но зависть, увы, есть явление вселенского масштаба. Это одна из фундаментальных констант (наряду со скоростью света и магнитной постоянной), на которых держится мир. Пусть пройдут миллионы лет, но жители планеты Альфа в системе Альдебарана будут терзаться завистью к жителям планеты Бета в системе Бетельгейзе, у которых звезда и поярче, и побольше, а главное, очень скоро превратится в сверхновую, что обещает грандиозный фейерверк.
   Покидая на время свое жилище, я всегда обращал взоры к небу, выглядывая, не возвращается ли мой благодетель. Однако Рябой, как всегда, появился внезапно. Только я собрался плотненько перекусить (проныра-вещун предупредил меня по секрету, что сегодня ожидаются лангусты и икряная рыба), как он уже стоял лицом к лицу со мной, неулыбчивый, словно ангел возмездия.
   Нельзя сказать, чтобы я испугался или пал духом, но аппетит мой сразу улетучился. Спокойные времена закончились. От собирания камней пора было переходить к их разбрасыванию.
   Тенетники пренебрегали всякими китайскими церемониями, и Рябой без лишних околичностей поинтересовался:
   – Как успехи?
   – Стараюсь, – уклончиво ответил я, поскольку хвалиться было нечем: на слух я речь вредоносцев уже кое-как воспринимал, но читать по губам все еще не мог.
   – Это не ответ, – сказал Рябой. – Я хочу точно знать, как далеко ты успел продвинуться в нужном направлении.
   – Достаточно далеко. До половины пути, а может, и дальше.
   – Это меня не устраивает, – сие было понятно и без слов, поскольку все иголки на его теле рефлекторно ощетинились, что у тенетников свидетельствовало о крайнем раздражении.
   Надо было как-то оправдываться. Эх, вещуна бы сюда, уж он-то нашел бы веские аргументы.
   – У моего народа есть поговорка: выше головы не прыгнешь. Я стараюсь изо всех сил, но чудес творить не умею. На все нужен свой срок.
   – Если твой народ действительно думает так, то его участь достойна сожаления, – изрек Рябой. – Смысл существования разумных существ в том и состоит, чтобы невозможное делать возможным.
   А ведь он, собака, прав, подумал я. Это не поговорка, отговорка. Последний довод лежебок и трутней. Сами люди давно опровергли эту избитую истину, научившись прыгать выше головы. Чем же я хуже других?
   – Дайте мне еще немного времени, – твердо сказал я. – Совсем немного. И я клянусь, что буду понимать речь вредоносцев, как свою.
   С остальным все в порядке?
   – Думаю, что да… – начал я, но тут же поправился: – Уверен, что да.
   – Проверим, – проронил Рябой.
   Дабы отвратить от себя неминуемую грозу, я участливо поинтересовался:
   – Как слетали? Успешно?
   – По крайней мере вернулись без потерь, – сухо ответил он.
   – Надеюсь, все задуманное исполнилось? – в трудном разговоре, как и в сабельном поединке, важно не уходить в глухую защиту, а почаще делать выпады.
   – Почти, – молвил тенетник. – Именно по этому поводу я и отыскал тебя. Ступай за мной.
   Рябой повел меня в дальний конец поселка, где мне бывать еще не доводилось. Шел он по-прежнему легко, но уже как-то не так – слегка припадал на левую ногу и вместо двух шагов делал три. Ощущалось, что экспедиция в дальние страны, предпринятая якобы из-за моих интересов, далась ему нелегко.
   Только сейчас я заметил, что лопатки Рябого торчат, словно крылышки ощипанного петуха, все ребра проглядывают наружу, а кожа висит складками. Неужели от этого доходяги зависит моя единственная и неповторимая жизнь?
   Жилище, являвшееся целью нашего недолгого похода, ничем особым среди остальных не выделялось – тенетники были хорошими строителями, но плохими декораторами. Внутреннее убранство отличалось поистине спартанской скромностью – голые стены да изношенный пух на полу.
   Пока он целеустремленно копался в этом пуху, совсем как заключенный, выискивающий в камере свою старую заначку, я без приглашения сел. По опыту знаю, что на покорно сидящего собеседника даже голос повышать не хочется.
   Рябой наконец отыскал то, что ему было нужно, но мне находку не показывал, до поры до времени пряча ее в ладонях.
   – Мы не так наивны, чтобы надеяться на твою бескорыстную верность, – сказал он тоном, обещающим долгий и серьезный разговор. – Тебя ничего не связывает с нами, и, оказавшись за пределами Ясменя, ты скорее всего сбежишь. Только не надо доказывать обратное. Не учись лжи у своего приятеля вещуна. Чужака можно привлечь на службу разными способами. Самые известные из них – страх и выгода. Запугать тебя мы сумеем, но свить из этого страха веревочку, которая не позволит тебе ускользнуть, вряд ли возможно. Остается одно – выгода. На этой основе мы и должны поладить. Сразу возникает другой вопрос, какое вещественное выражение эта выгода имеет для тебя? То есть какое вознаграждение ты предпочел бы. Можешь ответить?
   – Затрудняюсь сказать… Сначала хотелось бы узнать, чем конкретно вы располагаете.
   – Так я и предполагал, – Рябой кивнул. – Сейчас я покажу тебе несколько предметов, весьма ценимых в разных странах. Посмотри на них внимательно. Можешь не высказывать свое мнение вслух, я и так пойму, что именно задело твою душу. Учти, это только единичные образны. Если ты выберешь что-то из них для себя, то со временем сможешь получить в сто, в двести раз больше. Но время это наступит лишь после того, как ты выполнишь свое задание. Надеюсь, ты понял меня?
   – Что тут не понять, – сказал я. – Дело обычное. – С каждым наемником, поступающим на службу, сначала ведется торг.
   – Такого торга, как с тобой, наверное, не вели еще ни с одним наемником на свете, – произнес он многозначительно.
   – Это меня, скорее, пугает, чем радует, – признался – Непомерную цену дают только за невыполнимые или почти невыполнимые задания.
   Пусть это тебя пока не волнует, – по-моему, он ушел от прямого ответа. – А сейчас приступим к делу. Рябой раскрыл ладони, и в них блеснуло что-то похожее на молочный кварц или полевой шпат.
   – Такие камни особенно ценятся у народов, населяющих Зачарованные горы, – сказал он с видом знатока, каковым, вполне возможно, и являлся. – Смельчаки, рискуя жизнью, добывают их со дна глубочайших пещер. Не один дом в тех краях не строится, если в его основание не заложен подобный камень. У него много названий, но самое распространенное – алабар. Считается, что это осколки скелета первого живого существа, от которого впоследствии произошли все летающие, плавающие, ползающие и бегающие твари. Силой алабара закрепляются заговоры. Он лечит кожные болезни, просветляет разум, а брошенный в огонь, сгорает дотла.
   – Можно подержать? – попросил я.
   – Конечно. Только пожелай, и впоследствии он станет твоим, – Рябой протянул мне свое сокровище.
   Судя по весу, это был не камень, а нечто совсем другое. Например, янтарь. Даже на Земле попадается янтарь белого цвета, правда крайне редко. Однако слоистая, чуть-чуть маслянистая на ощупь структура алабара опровергала это предположение. Скорее всего, я держал в руках уголь. Обыкновенный антрацит, только блондинистый. На свете и не такие чудеса случаются. Попадается и белая нефть, и белые слоны… Не хотелось бы разочаровывать Рябого, но придется.
   – Кажется, я знаю, что это такое, – сказал я. – Кости первого живого существа тут ни при чем. Алабаром вы называете окаменевшие останки древних растений, погребенных под землей. На моей родине такими с позволения сказать камнями топят очаги.
   – Богато живут на твоей родине.
   – Да уж побогаче, чем в Зачарованных горах.
   – А что ты скажешь насчет металлов? Возможно они привлекают тебя больше, чем камни, – в руках Рябого появилась новая диковинка. – Это крушень, осколок давно погасшего солнца. В виде песка и слитков его находят на отмелях великой Межевой реки, впадающей в озеро Скоба. Он прекрасно куется и вытягивается, незаменим для всяких украшений, а главное, не поддается влиянию природных сил, изъедающих другие металлы. Крушень, превращенный в тонкий порошок, обезвреживает яды. Очень многие народы используют его как всеобщее мерило ценности других товаров. Вот за этот кусочек крушени в Оссауре можно купить стадо скота в сотню голов или дюжину рабов. К нему даже прикоснуться приятно. Посмотри, какой он теплый на ощупь. Для существа, все жизненные потребности которого удовлетворяются посредством паутины, им же самим и произведенной, Рябой имел весьма широкий кругозор. Недаром говорят, что мы обязаны торговле не только географическими открытиями, но и общим прогрессом познания. И все же интересно, что он предлагает мне на сей раз.
   Судя по весу и цвету, это был золотой самородок, сохранивший вкрапления сопутствующей породы. В неведомом мне Оссауре его цена, все всякого сомнения, была завышена. Насколько я мог судить по прежнему опыту, за это золото можно было купить от силы упряжку тяглового скота, десяток не самых удоистых коров или, на крайний случай, потаскуху, чьи лучшие времена давно миновали.
   Впрочем, эти умозаключения я оставил при себе, а Рябому сказал примерно следующее:
   – Крушень, или, по-нашему, злато, – вещь, вне всякого сомнения, ценная, но много такого добра в моей котомке не унесешь. Это услада и опора для тех, кто крепко стоит на земле, а не скитается по ней из конца в конец.
   – Возможно, ты и прав, – после краткого раздумья согласился Рябой. – Крушень, скорее, повредит, чем поможет страннику. Его найдут при первом же обыске. А зарывать такое богатство в землю не имеет никакого смысла. Кто может знать, доведется ли тебе когда-нибудь вернуться назад? Но есть вещицы, чьи размеры невелики, а цена – запредельная. Они не отягощают владельца, да и спрятать их совсем нетрудно. Полюбуйся!
   Он раскрыл ладонь, и в сумраке убогого жилища вспыхнули – каждый по-разному – два крошечных светоча, младшие братишки того, который царил в небе Ясменя.
   Светоносную пару составляли розовая жемчужина величиной с голубиное яйцо и фиолетовый алмаз, размерами превышающий мой мизинец.
   – Ого! – невольно произнес я.
   – Нравится? – нельзя сказать, что Рябой обрадовался. Это было бы уже чересчур, но некоторое удовлетворение в его голосе все же проскользнуло.
   – Еще бы!
   – Это волшебные сосуды света, порожденные глубинами моря и земными недрами. Они тебе знакомы?
   – Само собой, – кивнул я. – Порождения моря у нас называют жемчугом, а порождения недр – алмазами.
   – Забавные имена. Я вряд ли сумею повторить их. – Рябой покатал драгоценности на ладони, и по серым неприглядным стенам побежали многоцветные солнечные зайчики.
   – Как правило, такие вещицы имеют долгую историю, – молвил я в предположительном смысле.
   – Верно. Эти тоже не исключение. Трудно сказать, через сколько рук они прошли, но кровь, пролитая ради обладания ими, наверное, смогла бы наполнить целое озеро… Вот эту безделушку, – Рябой перебросил жемчужину из правой руки в левую, – мне отдал властитель богатого приморского города в обмен на снадобье, которое спасло от смерти его наследника. А эту, – тот же путь повторил и алмаз, – я силой отобрал у прежнего владельца, бесчестной твари, нажившей свое состояние на торговле с вредоносцами… Что тебе больше нравится? Частичка прохладных глубин или посланец раскаленного пекла? А может, оба сразу?
   Честно признаться, я был одинаково равнодушен и к жемчугу, и к алмазам, да и ко всем иным сокровищам. Не ради них я встал на этот путь. Алчность далеко не заведет, разве что в тупик.
   Но как сказать об этом Рябому? Мой отказ может разгневать его. Ведь он-то видит в этих драгоценностях безотказный способ привязать меня к себе. А если согласиться для вида? Но как не хочется кривить душой!
   Неожиданно Рябой сам пришел мне на помощь.
   – Вижу, что создания мертвой природы мало привлекают тебя, – сказал он, пряча свои драгоценности. – В этом нет особой беды. Возможно, тебе понравится дар совсем другого свойства – прекрасное создание живой природы. Подожди немного здесь.
   И Рябой удалился, оставив меня в полном замешательстве.
 
   Ожидание затягивалось, и я с горечью подумал о том, что сегодня наверняка останусь и без лангустов, и без икряной рыбы. Придется довольствоваться объедками или, в знак протеста, объявить голодовку.
   И все же любопытно знать, какой еще подарок приготовил мне Рябой. Почему он так уверен (а это ощущалось), что я не смогу от него отказаться?
   Идею свить для меня поводок из страха он отбросил сам. Своекорыстие тоже оказалось негодным материалом. Что дальше? Какие еще струны моей души он хочет затронуть? Их ведь, откровенно говоря, – раз-два – и обчелся. Вдобавок некоторые, например амбициозность, то бишь гордыня, давно оборваны.
   Что-то зашуршало в длинной и кривой входной трубе не позволявшей ветру врываться внутрь и сильно ослаблявшей свет нескончаемого дня.
   Тенетники появлялись совсем не так – глазом не спеешь моргнуть, как они уже здесь. Манера, выдающая прирожденных воинов, причем воинов-смельчаков, всегда настроенных на атаку. Даже непонятно, что заставило их превратиться в купцов. Ведь не нужда же… Впрочем, земная история знает немало случаев, когда народ-воитель вдруг становится народом-торговцем и наоборот.
   Кто же тогда подбирается ко мне по изгибам длинного коридора? Уж не те ли самые вредоносцы, прослышавшие, что здесь на их голову куется какое-то секретное оружие?
   Пусть только сунутся! Для меня изготовиться к схватке – раз плюнуть. Даже проще, чем снять штаны в отхожем месте.
   Мой боевой пыл умерило лишь по-детски обиженное сопение, предварявшее появление загадочного гостя… вернее гостьи.
   На сей раз Рябой не подкачал – это был сюрприз того свойства, который сражает всерьез и надолго. Правда, не всех подряд, а только таких олухов, как я.
   Короче говоря, в мрачное гнездо тенетников проникло очаровательное создание, похожее на человека даже в большей степени, чем я сам. Наше несходство усугублялось наличием у незнакомки явно выраженных вторичных половых признаков. Естественно, женского свойства.
   Девица, навестившая меня, была невысока ростом, светловолоса, кудрява и скорее походила на куклу, чем на живое существо, но на куклу очень дорогую, у которой личико сделано из мейсенского фарфора, а каждый волосок в прическе уложен один к одному.
   Была она стройной или, напротив, пухленькой, сказать затрудняюсь. Временами казалось одно, а временами – совсем другое.
   Простенький, но милый наряд моей гостьи состоял из двух полотнищ, прихваченных в талии пояском и едва-едва скрепленных по бокам. Оказавшись в хижине, девица выпрямилась и некоторое время беспомощно хлопала ресницами, привыкая к скудному освещению. По такому случаю мне, как мужчине и хозяину жилья (пусть даже случайного), полагалось бы что-то сказать, но я продолжал пребывать в состоянии полной растерянности и даже не представлял себе, каким языком следует воспользоваться.
   К счастью, гостья заговорила первой:
   – Ну и темнота у вас! Как в берлоге… Эй, кто здесь есть живой? Ага, вижу! Здравствуй,?? это был тот самый всеобщий язык, на котором я общался с Рябым. Владела она им не очень уверенно, но недостаток слов компенсировала живостью изложения.
   – Здравствуй, – ответил я и, не придумав ничего лучшего, брякнул: – Откуда ты взялась?
   – Фу! – она кокетливо поморщилась. – Разве так знакомятся? Сначала скажи, как тебя зовут.
   Ради такого случая пришлось назвать свое настоящее имя, которым я никогда прежде на Тропе не пользовался.
   – Артем.
   – Красивое имя. Хотя для моих ушей немного странноватое. А меня зовут Фера, – она грациозно уселась в пух. – Тебе нравится?
   – Сойдет, – увы, я давно отвык дарить девушкам комплименты.
   – Что делают у вас при встрече дальше? – поинтересовалась она.
   – При первой встрече?
   – Какая разница! Будем считать, что мы давно знакомы.
   – Ну, не знаю… Пожимают руки. Хлопают друг Друга по плечу. Целуются. Трутся носами.
   – А что предпочел бы ты? Пожать руку?
   – Нет, потереться носами, – я выбрал некий средний вариант, ни к чему не обязывающий, но экзотический.
   – Ну давай, – она на четвереньках подползла ко мне и, зажмурив глаза, коснулась своим маленьким изящным носиком моего семь раз переломанного рубильника, к тому же еще и распухшего от укуса ядовитого клеща. Пахло от Феры чем-то таким чудесным, таким родным, таким давно позабытым, что я не выдержал и поцеловал ее в губы. Она ответила с милой непосредственностью расшалившегося ребенка и рассмеялась.
   – Почему ты смеешься? – я отстранился, хотя все во мне трепетало, словно в минуты наивысшей опасности.
   – Так… – она опять прыснула в ладошку. – Вспомнила… У нас тоже иногда целуются при встрече. Но только те, кто состоит в близких отношениях… Как бы это лучше выразиться.
   – Любовники, – подсказал я.
   – Может быть, – она вернулась на прежнее место и, взбив пух, прилегла на бочок. – А теперь уходи. Хмырь сказал, что я здесь буду жить одна.
   – Кто такой Хмырь?
   – Тот молодчик, который уговорил меня прилететь сюда, – она скривила скорбную гримасу, и я сразу понял, что речь идет о Рябом.
   – Как же ему это удалось? Наверное, что-то пообещал тебе?
   – Конечно! Пообещал веселую прогулку. Отдых, развлечения. Интересные знакомства. А кроме того, я немало задолжала ему за украшения, – она приподняла ножку, щиколотку которой украшал массивный золотой обруч, похожий на половинку перепиленных кандалов. Похоже, что девушку слегка надули. Ничего не могу сказать насчет интересных знакомств, но единственные развлечения здесь – созерцание окрестностей да весьма небезопасные воздушные экскурсии к Светочу. Ну еще кормежки, когда ты ходишь от кучи чего-то похожего на слоновое дерьмо к куче чего-то вообще невообразимого и решаешь для себя, какое блюдо можно считать первым, а какое вторым.
   Когда я поделился своими сомнениями с Ферой, она только беспечно расхохоталась (еще та была хохотушка!).
   – Я сама развлечение! Со мной не соскучишься. Разве ты еще не понял?
   – Теперь понял, – вынужден был признаться я.
   – Какой-то ты кислый, – говоря такие слова, обычно морщатся, а Фера улыбалась еще шире. – Может, приболел?
   – Не жалуюсь.
   – По дому скучаешь? – не знаю, что наговорил обо мне Рябой, но любой дурочке было понятно: я здесь чужой.
   – Как раз и нет. Мой дом там, куда меня пустили переночевать.
   – В этом я с тобой полностью согласна! – она даже в ладошки захлопала. – Скучно сидеть на одном месте… А сейчас ступай. Мне нужно привести себя в порядок. Увидимся позже. И не забудь занести внутрь мой сундучок, который остался снаружи.
   Этот сундучок, разукрашенный не менее богато, чем рака с мощами святого, был хоть и объемист, но довольно легок. Ничего удивительного – отправляясь в развлекательное путешествие, женщины не берут с собой оружие и золото. А наряды, украшения и всякие другие дамские штучки весят немного.
 
   Забыв и про обед, и про занятия с вещуном, я, словно оглушенный, бродил по поселку. То, что творилось в моей голове, мало было назвать кутерьмой – это был острый приступ шизофрении, усугубленный солнечным ударом.
   Столько переживаний из-за какой-то вертихвостки скажете вы. Из-за нее, вестимо. Но следует учесть, что существа, схожего со мной, а проще говоря человека, я не видел уже целую пропасть лет. А сегодня случай послал мне не просто человека, а женщину, вдобавок привлекательную, с веселым, общительным нравом.
   Конечно, за этот подарок следует благодарить Рябого. Хитер бобер, ничего не скажешь! Сам ведь бесполый, словно рабочий муравей, а знает, на какой крючок ловится такая рыбка, как я. Зачем же тогда понадобился весь этот спектакль с демонстрацией сокровищ местной Голконды?
   Впрочем, отгадка лежит на поверхности. Рябой уверен, что, сойдясь с Ферой, падкой на всякие красивые безделушки, я вынужден буду обратиться за помощью к нему. Конечно, он скупиться не станет, и очень скоро я по уши увязну в долгах.
   Ясно, что вся эта история с девушкой, польстившейся на веселое путешествие в чужую страну, – ловушка. Причем ловушка, изготовленная с расчетом на заранее намеченную жертву. Интересно, что думает по этому поводу сама Фера? Состоит ли она в сговоре с Рябым или тот предпочитает использовать ее втемную?
   Вот ведь какие чудные ситуации случаются иногда в нашей жизни. Знаешь, что впереди тебя ждет ловушка, ясно представляешь себе ее устройство, здраво оцениваешь последствия, но все равно лезешь туда очертя голову. Уж очень приманка соблазнительная! Ну почему разум, по крайней мере мой, не в силах совладать с чувствами?
   А ведь задуматься есть над чем. По Фере не скажешь, что она проделала долгое воздушное путешествие. Свежая, сияющая, ухоженная, ни пылинки на ней, ни пятнышка, словно только что из косметического кабинета. А я после такого полета только блевал и корчился, проклиная все на свете. Да, и вообще, человек ли она? Соблазнительный вид и бойкая речь сами по себе еще ничего не значат. Недаром ходят рассказы о чудовищах, во время охоты способных принимать любой облик. Что, если и Фера из той же породы?
   Стянешь с этой красотки платье и вместо столь притягательного для мужчины причинного места узришь разверстую пасть голодной твари. Бр?р?р…
   Впрочем, все это, конечно, ерунда. Бред распаленного воображения. Уж я-то человека от оборотня всегда отличу. Да и Рябой вспоминал однажды о стране, населенной человекообразными существами… Как же она называется? Кажется, Острогом.