Лоретта Чейз
Не совсем леди

Пролог

   Йоркшир, Англия
   24 мая 1812 года
   – Можно мне на него посмотреть? – жалобно спросила юная роженица. Отболи и усталости под ее огромными голубыми глазами залегли тени; эта молодая мать сама была еще почти девочка.
   Две находившиеся рядом с роженицей женщины – леди и служанка – обменялись тревожными взглядами.
   За год до этого леди стала маркизой Литби и мачехой девушки. Ее глаза были наполнены неподдельным сочувствием к падчерице и настоящей материнской теплотой, когда она склонилась над роженицей.
   – Милая, не стоит тебе на него смотреть, – прошептала она. – Лучше отдыхай.
   – Он не плачет… Почему он не плачет? – с беспокойством в голосе спросила девушка.
   Леди Литби погладила ее по белокурой голове.
   – Ребенок… очень слаб, Шарлотта.
   – Он умрет? Неужели умрет? Ах, пожалуйста, дайте я взгляну на него хоть одним глазком! Дай мне его только на минуточку, Лиззи, прошу тебя! Мне так жаль, что я причиняю вам обеим столько беспокойства…
   – Ты не виновата. – Леди Литби вздохнула. – Не забивай этим голову, глупышка.
   – Слушайте, что вам говорит ее светлость, – сказала служанка. – Во всем виноват тот гадкий мужчина, а также никчемное создание, которое выдавало себя за гувернантку. Это в ее обязанности входило и на пушечный выстрел не подпускать к вам волков в овечьей шкуре. Она предоставила вам самой разбираться с этим фруктом. А откуда, скажите на милость, невинной девушке знать о том, что мужчины бывают порочны?
   К этому времени того самого «волка в овечьей шкуре», о котором упоминала Молли, уже не было в живых, поскольку он был убит на дуэли. Леди Шарлотта Хейуард была не первой и не последней из женщин, которых за свою короткую, но бурную жизнь успел обмануть блестящий офицер Джорди Блейн, однако самой юной.
   – Видишь, дорогая? – попыталась воодушевить упавшую духом девушку мачеха. – Молли за тебя. Я тоже на твоей стороне. – Она не заметила, как по щеке у нее покатилась слезинка и упала на подушку Шарлотты. – Не забывай это, милая. Ты всегда можешь обратиться ко мне за помощью или за советом.
   «Жаль, что прошлым летом ты этого не сделала…» Леди Литби не произнесла это вслух, но фраза витала в воздухе, парила над погруженной в молчание комнатой, словно призрак.
   – Я сожалею обо всем, что случилось, – тихо проговорила Шарлотта. – Господи, как я была глупа! Только, пожалуйста, Лиззи, можно я хоть на секундочку взгляну на него? Прошу тебя!
   Шарлотта говорила задыхаясь, и обе женщины всерьез опасались за ее жизнь.
   – Не хочу, чтобы она нервничала, – прошептала леди Литби на ухо служанке. – Дайте ей взглянуть на ребенка.
   Молли вышла в соседнюю комнату, где под присмотром кормилицы находился младенец.
   Все было организовано тщательно и наилучшим образом: повитуха, кормилица, экипаж, на котором ребенка отвезут приемным родителям. Были соблюдены все необходимые меры предосторожности, чтобы скрыть позор.
   Через несколько минут служанка вернулась, держа на руках завернутого в пеленки новорожденного. Шарлотта, сияя от радости, приподнялась на подушках, и Молли вручила ей ребенка. Молодая мать приложила его к груди, но он был слишком слаб и не мог сосать.
   – Ах, не умирай, прошу тебя! – в отчаянии проговорила Шарлотта и нежно погладила сына по головке, а потом бережно дотронулась до его носика, губ и подбородка. Она провела рукой по его ладони, и ребенок крепко ухватился за ее палец крошечными пальчиками. – Ты не должен умереть. Послушай свою мамочку. – Шарлотта что-то еще нашептывала новорожденному малышу, но так тихо, что нельзя было расслышать ни слова.
   Затем она подняла глаза на мачеху:
   – О нем будут хорошо заботиться?
   – Он будет жить в замечательной семье, – заверила девушку леди Литби. – Они давно мечтали о ребенке, но Бог не дал им детей. Малыша окружат вниманием и заботой.
   «Если только он выживет…»
   Эти слова никто не произнес вслух, но все это подумали.
   Не исключено, что в этот момент не одно это умалчивалось, но Шарлотта слишком хорошо осознавала грех, который совершила, и то уязвимое положение, в которое поставила мачеху, она прекрасно понимала, чем обязана этим двум женщинам, и поэтому не высказала вслух того, что беспокоило ее сердце. К тому же ее душевная боль была слишком велика, и Шарлотта не могла найти слов, чтобы ее выразить. Она молча смотрела на свое дитя, думая о том, что не представляла раньше, какими сильными будут страдания. Она смотрела на своего маленького сына – такого замечательного красавчика – и с горечью размышляла о том, какой непоправимый вред ему причинила.
   До этого она считала, что Джорди Блейн разбил ей сердце, но боль от разбитого сердца не могла идти ни в какое сравнение с горечью, которую Шарлотта испытывала сейчас. Она произвела на свет невинное дитя, которое нуждается в матери, а мать должна отдать его чужим людям.
   Любовь – вот из-за чего Шарлотта принесла всем, а главное, тому ни в чем не повинному маленькому существу, которого больше всего на свете ей хотелось лелеять и защищать, столько горя. Любовь не видит прошлого, настоящего и будущего, не видит никого и ничего. Страсть, влечение – высокие слова, прикрывающие обычные животные инстинкты. Теперь-то Шарлотта отлично понимала это, но было слишком поздно: чувства растаяли и осталась только невыносимая боль потери.
   Шарлотта поцеловала младенца в лоб, а затем подняла полные слез глаза на служанку:
   – Теперь вы можете его забрать. – Она отвернулась, чтобы не показывать своих слез.

Глава 1

   У Дариуса Карсингтона имелся один, но очень существенный недостаток: у него не было сердца, и в этом заключалась его главная проблема.
   Все члены его семьи сходились во мнении о том, что, когда младший сын графа Харгейта появился на свет, сердце у него все же имелось, и поначалу ничего не предвещало, что из пяти сыновей лорда Харгейта он станет самым большим источником беспокойства для своего отца. По крайней мере внешне он ничем не отличался от остальных детей.
   Двое его старших братьев, Бенедикт и Руперт, пошли в мать – смуглую красавицу леди Харгейт, тогда как Алистэр и Джеффри своими золотисто-каштановыми волосами и глазами цвета янтаря больше походили на отца, лорда Харгейта. Как и братья, Дариус был высок, статен и так же хорош собой, но в отличие от остальных являлся настоящим грамотеем, жадным до любых новых знаний. Когда пришло время выбирать, Дариус настоял на том, чтобы его послали учиться в Кембридж, хотя все мужчины из их рода проходили обучение в Оксфорде.
   Кембридж младший отпрыск лорда Харгейта окончил блестяще, но со временем развитие интеллекта превратилось для него в культ. Дариус Карсингтон начал ставить холодный рассудок выше человеческих чувств, привязанностей и даже выше морали и нравственных принципов.
   Помимо этого, жизнь Дариуса после окончания университета составляли два занятия. Первое – изучение поведения представителей животного мира, особенно в период спаривания и размножения, второе – подражание этому поведению, чему он посвящал все свое свободное время, хотя с занятием под номером «два» были связаны определенные трудности.
   Во всем, что касается женского пола, остальных сыновей лорда Харгейта тоже нельзя было назвать святошами, за исключением Джеффри, который, казалось, был моногамен с момента рождения. Однако по количеству попавших под его чары и соблазненных им женщин никто из молодых Харгейтов Дариуса переплюнуть не мог. Тем не менее, поскольку Дариус взял себе за правило никогда не совращать невинных девушек, родители не могли обвинить его в том, что он законченный негодяй. Ему хватало ума ограничить свои любовные похождения задворками высшего света, благодаря чему каждый раз удавалось благополучно избегать громких скандалов. Моральные нормы внутри этих социальных групп всегда отличались известной раскрепощенностью, подчас граничащей с распущенностью, что редко вызывало у людей удивление и поэтому почти не попадало на страницы газет.
   Тем не менее всех членов его семьи раздражало то, с каким холодным равнодушием Дариус предавался распутству. Представители животного мира, повадки которых он изучал, значили для него гораздо больше, чем женщины, с которыми он делил постель. Дариус мог с легкостью перечислить все отличия одной породы овец от другой, и при этом с трудом припоминал имя последней пассии, не говоря уже о том, чтобы помнить, какого цвета у нее глаза.
   В конце концов, так и не дождавшись от своего двадцативосьмилетнего сына достойного поведения, лорд Харгейт решил, что настала пора вмешаться и вызвал Дариуса к себе в кабинет.
   Сыновья Харгейта прекрасно усвоили, что означал для них вызов в отцовский кабинет, где родитель обыкновенно набрасывался на них с бранью.
   Тем не менее в кабинет, который Алистэр в шутку прозвал «камерой инквизиции», Дариус вошел гордой походкой, широко расправив плечи, и с высоко поднятой головой. Являя собой живое воплощение самоуверенности, он встал у письменного стола и посмотрел на отца прямым, открытым взглядом. Любой мало-мальски умный человек усвоил бы эту тактику, проведя детство и юность бок о бок с четырьмя старшими братьями, отличавшимися сильным характером.
   Кроме того, Дариус постарался показать, что его теперешний внешний вид – не продукт титанических усилий и не продуман с изощренной тщательностью, дабы произвести на отца благоприятное впечатление. Идеи этих хитрых уловок рождались у него на лету, как бы сами собой. В любой момент он контролировал себя, следил за каждым своим движением, ни на минуту не забывая о впечатлении, которое производит на окружающих.
   Однако от опытного взгляда не укрылось бы, что стрижка выгодно подчеркивает рыжевато-коричневый оттенок прядей, выгоревших на солнце после хождения их обладателя с непокрытой головой. Лицо Дариуса покрывал загар, а строгий, безукоризненно изысканный покрой костюма привлекал внимание к красивой фигуре.
   Глядя на Дариуса Карсингтона, трудно было представить, что этот статный мужчина с приятными чертами – обычный книжный червь. Ничто в его облике не говорило об этом, и, более того, он даже не выглядел особенно интеллигентным. Дело было не только в хорошем физическом развитии – в этом молодом человеке чувствовалась какая-то дикая, неприрученная внутренняя энергия; вот почему многие наблюдатели – особы женского пола в первую очередь – видели в мистере Карсингтоне не джентльмена из хорошей семьи, а олицетворение необузданных сил природы. Женщины при встрече с Дариусом либо мгновенно теряли голову, либо желали приручить его, не понимая, что легче приручить ветер, дождь или холодное Северное море. Дариус милостиво брал от женщин то, что они ему в изобилии предлагали, и больше не вспоминал о них, считая такое поведение вполне разумным.
   И вот теперь отец ясно давал ему понять, что не разделяет точку зрения младшего отпрыска по этим вопросам, заявив, что распутство банально, пошло и является признаком вульгарности. Еще он добавил, что по количеству любовниц Дариус всего лишь соревнуется с остальными праздными молодыми повесами, не способными делать в своей жизни хоть что-то заслуживающее внимания.
   Чтение нотаций длилось довольно долго и протекало в свойственной лорду Харгейту резкой обличительной манере, имевшей своей целью моральное уничтожение собеседника. Именно за эту свою особенность лорд слыл незаурядным оратором, снискав в парламенте дурную славу самого опасного спорщика.
   Разум подсказывал Дариусу, что лекция лорда Харгейта не особенно отягощена логикой, но в то же время эта речь задела его за живое. Однако, будучи человеком рассудка, Дариус не мог, поддавшись на провокацию, позволить эмоциям руководить его действиями. Он давным-давно усвоил, что логика и холодная беспристрастность представляют собой грозное оружие; они не позволяют властным членам его семьи подавлять друг друга силой и помогают избежать любого влияния, особенно женского.
   В итоге Дариус отплатил лорду Харгейту той же монетой, ответив ему в самой возмутительной манере, которая могла только прийти ему в голову.
   – При всем уважении, сэр, я решительно отказываюсь понимать, какое отношение ко всем этим вопросам имеют чувства. Речь идет всего лишь о естественном природном инстинкте самца спариваться с особями противоположного пола.
   – Ты сам завел разговор о том, как логично все устроено в природе, и теперь послушай меня. Как ты сам заметил в нескольких своих статьях, посвященных брачным играм животных, у некоторых видов природой заложены выбор полового партнера и верность самке на протяжении всей жизни.
   Дариус нахмурился. Так вот в чем дело! Впрочем, этого следовало ожидать.
   – Скажи прямо, что ты хочешь меня женить! – воскликнул Дариус; он не видел никакого смысла в том, чтобы ходить вокруг да около, что прибавляло еще одну неприятную черту характера к длинному списку его недостатков.
   – Ты решил отказаться от продолжения научной карьеры и покинул Кембридж, – холодно заметил граф. – Пойди ты стезей ученого, и никого не удивило бы то, что ты не собираешься жениться. Однако в данный момент у тебя нет никакой профессии.
   Как это нет никакой профессии? В свои двадцать восемь Лет Дариус Карсингтон являлся весьма уважаемым членом философского общества.
   – Сэр, позвольте возразить, моя работа…
   – Э, брось! Кто в наше время не пописывает научные статейки, чтобы хорошо зарекомендовать себя в том или ином научном обществе, – отмахнулся лорд Харгейт. – Однако по большей части эти джентльмены имеют другие источники доходов, нежели кошельки их отцов.
   Не зная, что возразить, Дариус невольно поморщился. Дело в том, что он просто не знал, чему посвятить себя. Единственное, чего ему хотелось, так это отличаться от всех остальных: от язычника и филантропа Бенедикта, от образцового семьянина Джеффри, от героя и неисправимого романтика Алистэра, от обаятельного пройдохи и дерзкого искателя приключений Руперта. Чем еще он мог выделиться на их фоне? Чем блеснуть? Конечно же, развитием своего единственного преимущества – незаурядных интеллектуальных способностей.
   Дариус изобразил на лице легкое удивление, давая понять, что его забавляет такая постановка вопроса.
   – Отец, может быть, ты найдешь мне невесту с хорошим приданым? Твой выбор выгодных партий для моих братьев оказался вполне удачным, и в итоге все остались довольны. Что до меня, мне абсолютно безразлично, на ком ты меня женишь.
   Дариусу и в самом деле было все равно; разумеется, это не могло в глубине души не огорчать его отца, но лорд Харгейт умел скрывать свои чувства.
   – У меня нет времени подыскивать для тебя невесту, – ответил он. – В любом случае разговор о женитьбе с твоими братьями зашел, только когда они достигли тридцатилетия. По логике вещей я должен дать тебе срок, чтобы ты мог решить свои дела, и я даю тебе один год. Как альтернативу женитьбе я предоставляю тебе прекрасную возможность проявить себя, точно так же как я давал этот шанс остальным моим сыновьям.
   Бенедикту не пришлось выбирать профессию или искать богатую невесту, потому что он наследует все имущество и средства. Средние сыновья женились на богачках, но, разумеется, их браки основывались не только на расчете, но и на взаимной любви. Однако лорд Харгейт предпочел не упоминать об этом.
   Дариус относил романтическую любовь к категории предрассудков, мифов и прочей поэтической чепухи. В отличие от полового влечения, похоти и родственных чувств, которые можно наблюдать даже в животном мире, романтическая любовь казалась ему чувством, созданным больным воображением. Однако сейчас он меньше всего думал о любви, мучительно стараясь понять, что задумал его отец.
   – И что я должен сделать, чтобы проявить себя?
   – Недавно в мою собственность перешла одна усадьба, – не спеша произнес лорд Харгейт. – Я даю тебе год на то, чтобы она начала приносить доход. Если это тебе удастся, ты освобождаешься от необходимости жениться.
   Сердце Дариуса возликовало. Вот оно – то, чего он так долго ждал! Неужели отец наконец понял, что его младший сын на многое способен?
   Но холодный ум подсказывал ему: нет, конечно же, нет. Это невозможно.
   – Мне кажется, здесь что-то не так, – осторожно сказал он. – В чем подвох, хотелось бы мне знать?
   – Нет, это будет совсем не просто, – ответил граф. – Имение заложено вот уже в течение десяти лет.
   – Десять лет? – Дариус присвистнул. – Наверное, ты имеешь в виду дом сумасшедшей старухи в Чешире? Никак не вспомню, как он называется…
   – Бичвуд.
   «Сумасшедшей старухой» была двоюродная сестра лорда Харгейта, леди Маргарет Андовер, к моменту кончины не разговаривавшая ни с кем, кроме своего мопса Галахада, которому и оставила все наследство в одной из приписок к весьма пространному завещанию на двухстах восемнадцати страницах. В итоге собака скончалась, а из-за приписок к завещанию, которые одна другой противоречили, имение оказалось в Чансери.
   Теперь Дариусу все стало ясно.
   – Неужели дом все еще стоит? – удивился он.
   – Едва ли.
   – А земля?
   – Как ты думаешь, в каком она находится состоянии после запустения в течение десяти лет?
   Дариус кивнул:
   – Понятно. Ты предлагаешь мне вычистить авгиевы конюшни.
   – Совершенно верно.
   – Наверное, ты уверен, что для того, чтобы привести усадьбу в порядок, требуется не год, а по меньшей мере несколько лет, – усмехнулся Дариус. – Ложка дегтя в бочке меда.
   – Когда-то имение приносило неплохую прибыль, так что есть вероятность сделать его и в дальнейшем вполне доходным. – Граф пожал плечами. – Лорд Литби, с землями которого имение граничит на востоке, давно мечтает прибрать его к рукам, и если ты не сможешь справиться с этим поручением, он найдет необходимые лазейки в законе и отберет его у меня.
   Лорд Харгейт прекрасно знал, чем можно купить Дариуса, и не сомневался, что его трюк сработает. Любой, даже самый блестящий интеллект не в состоянии одержать верх над обычным мужским тщеславием.
   – Что ж, я не могу отказаться, раз ты так ставишь вопрос. – Дариус вздохнул. – Ты даешь мне год, и когда он начнется?
   – Прямо сегодня, – спокойно ответил лорд Харгейт.
 
   Чешир
   Суббота, 15 июня 1822 года
   Свинья по кличке Гиацинта довольно похрюкивала в свинарнике, терпеливо выкармливая свое многочисленное потомство. Это была самая жирная и плодовитая свиноматка во всем графстве, гордость хозяина – маркиза Литби и предмет зависти всех его соседей.
   Лорд Литби прислонился к стене, любуясь своей красавицей, и стоящая рядом с ним молодая женщина подумала, что у нее есть много общего с этой холеной откормленной свиноматкой. Обе они – любимицы маркиза, в обеих старик души не чает.
   Леди Шарлотта Хейуард, двадцати семи лет, была единственной дочерью лорда Литби и его гордостью. Оно и немудрено: во всем, что касалось ее внешности, даже самым строгим критикам из светского общества не к чему было придраться. Шарлотта не выглядела ни слишком высокой, ни чересчур низкорослой, ни слишком худой, ни чересчур пышной. Она была само совершенство. Золотистые волосы обрамляли лицо, которое отвечало всем нормам классической красоты, привлекая взгляд голубыми глазами, изящным носом и губками, изогнутыми, как лук Купидона, и фарфоровым цветом лица. Многие женщины завидовали Шарлотте, с раздражением отмечая про себя ее доброжелательность и великодушие.
   Никому из них и в голову не приходило, как на самом деле трудно приходилось леди Шарлотте Хейуард; тем более они бы несказанно удивились, узнав, что она завидует свинье Гиацинте.
   – Дочка, не пора ли тебе замуж? – услышала Шарлотта слова отца.
   Внутри у нее все оборвалось, а потом возникло такое ощущение, словно она, стоя у края высокого обрыва, посмотрела вниз и увидела зияющую пропасть. Тем не менее Шарлотта и бровью не повела: она привыкла скрывать свои истинные чувства, практикуясь в этом ежедневно в течение многих лет.
   Нежно улыбнувшись отцу, Шарлотта покачала головой; она знала, как горячо он ее любит, и уж конечно, он не собирался делать ее несчастной и ввергать в отчаяние. Но как она может выйти замуж, рискуя тем, что в первую же брачную ночь тайна, которую ей удавалось хранить столько лет, откроется? И как воспримет это мужчина, чьей собственностью она станет, когда узнает, что его невеста не девственница? Сможет ли она лгать достаточно убедительно, чтобы уверить жениха, что он ошибся в своих подозрениях?
   Шарлотта уже не раз задавала себе эти и многие другие вопросы, и каждый раз воображение рисовало перед ней все новые варианты развития событий. В конце концов в результате всех этих размышлений она решила никогда не выходить замуж, однако признаться в этом отцу, разумеется, не могла.
   Но конечно, Шарлотту не удивляло то, что отец завел с ней подобный разговор: другой на его месте сделал бы это уже много лет назад, и она должна быть ему благодарна за тот долгий период вольной жизни, которым так долго наслаждалась. Тем не менее ее снедало любопытство: почему именно сейчас? И еще она ломала голову над тем, почему отец вообще заговорил с ней об этом.
   – Я знаю, папа: рано или поздно любая девушка должна выйти замуж…
   – Вот именно. В заботах о своих близких ты позабыла о себе. – Лорд Литби слегка нахмурился. – Я знаю, ты откладывала собственное счастье, чтобы помогать мачехе, пока она производила на свет детишек, и ты очень любишь Лиззи, любишь своих маленьких братиков. Но теперь, дорогая моя, пора и тебе создать семью и завести своих собственных малышей.
   Слова отца словно полоснули Шарлотту ножом по сердцу. Сам того не зная, он разбередил ее старую рану. Дети…
   Маркиз даже не догадывался о том, что случилось с его дочерью десять лет назад, и не знал, как она сейчас страдает. Впрочем, он и не должен когда-либо узнать об этом.
   – Я корю себя за одно, – продолжал лорд Литби, – мечтая о сыне, я всегда обращался с тобой как с мальчиком, и это вошло у меня в обычай. Это было эгоистично с моей стороны. Даже теперь, когда у меня четыре сына, мне трудно отказаться от этой пагубной привычки.
   Мать Шарлотты умерла, когда девочке не исполнилось и пятнадцати, спустя год после ее смерти отец женился во второй раз. Мачеха, Лиззи, была всего на девять лет старше своей падчерицы и стала ей скорее старшей сестрой, чем матерью. Конечно же, сама Шарлотта тогда этого не осознавала. Господи, какой же глупой она была тогда!
   – Наверное, все объясняется тем, что ты избаловала меня, – продолжал маркиз. – Ты ни разу не давала мне повода огорчаться из-за тебя, кроме того времени, когда была больна. И еще ты без остатка отдавала всю себя нашей семье.
   После рождения ребенка, о котором отец ничего не знал, Шарлотта действительно долгое время была нездорова. После этого она поклялась, что никогда больше не принесет дорогим ей людям ни тревоги, ни печали. Она и так натворила много бед, и ей не хватит жизни, чтобы искупить свою вину.
   – Возможно, никто из молодых людей, которые крутились возле тебя, не сумел оценить тебя по достоинству. – Маркиз, как всегда, постарался пояснить свою точку зрения. – Разумеется, ты одинаково добра ко всем своим воздыхателям и твое поведение с ними всегда безупречно, но почему-то ни одному из них не удалось завоевать твое сердце…
   – Увы, никому, – согласилась Шарлотта. – Наверное, просто у меня такая судьба.
   – Не стоит так уж сильно полагаться на судьбу. – Лорд Литби назидательно поднял палец. – Я готов признать, что ко мне самому судьба была весьма благосклонна, хотя после смерти твоей матери некоторое время я чувствовал себя очень одиноким и мог бы совершить большую ошибку.
   После смерти матери Шарлотта тоже чувствовала себя одинокой, а когда отец женился во второй раз, она была на грани отчаяния. Острота ее переживаний со временем стерлась, но чувство незащищенности осталось: вот хваткий Джорди Блейн и не преминул этим воспользоваться.
   Маркиз был слишком великодушен и не стал попрекать ее ошибкой, которую, по его разумению, она «чуть» не совершила; он думал, что отправил Блейна восвояси, прежде чем тот успел причинить вред его любимой дочери. К счастью, те двое, кому было известно истинное положение вещей, никогда не упрекали ее и не напоминали ей о совершенном грехе, но Шарлотте и не нужно было об этом напоминать, так как она никогда об этом не забывала.
   Маркиз повернулся к дочери; на этот раз его серые глаза смотрели строго и серьезно, хотя лорд Литби был жизнерадостным человеком и чаще всего его глаза лучились добротой.
   – Жизнь – штука непредсказуемая, дочка. Мы ничего не можем знать заранее наверняка, кроме того факта, что рано или поздно покинем этот мир.
   Вспомнив, что несколько месяцев назад лорд Литби чуть не умер от лихорадки, Шарлотта крепче вцепилась руками в забор загона.
   – Ах, папа, пожалуйста, не говори так!
   – Смерть – это неизбежность, – подтвердил маркиз. – Зимой, когда меня свалил недуг, я думал о том, как много не успел сделать в своей жизни, но больше всего я тревожился о тебе. Кто станет заботиться о твоей судьбе, когда меня не будет?
   «Слуги, – подумала Шарлотта. – А еще юристы и доверенные лица». Наследница всегда может заплатить за то, чтобы о ней заботились, и у нее никогда не будет отбоя от желающих добровольно взять на себя эту миссию. Так зачем же тогда богатой девушке нужен муж?