Был у него как-то друг – Вадим. Прекрасный, добрый, мягкий человек. Наверно, Вадима в муже привлекли качества, которых он сам не имел: воля, критический ум. Мужу он тоже нравился. Главным образом тем, что слушал его разглагольствования и удивлялся им. До встречи с мужем мир Вадиму казался простым и ясным: вот добро, а вот зло. Этот плохой человек, а этот хороший. Все не так просто, – учил муж Вадима. Идет сложная невидимая борьба. Ты живешь себе и знать не знаешь, что против тебя плетутся сложные интриги. Тебя кто-то норовит подсидеть, кому ты, сам того не подозревая, перебежал дорогу. У каждого есть враг, – учил муж. Вадим слушал, раскрыв рот. Муж наслаждался, что нашел такого внимательного слушателя. Они собирались у нас на кухне почти каждый вечер и рассуждали все время на одну и ту же тему. Все шло, как и должно идти. Вадим уже начал сомневаться в своих товарищах.
   И вот однажды произошло то, чего я ожидала. Муж вдруг стал задумываться, меньше спорить, подозрительно косить в сторону глазом. У него такая привычка: если что-то заподозрил, молчит и косит глазом. «Как ты думаешь, – спрашивает он меня однажды, – зачем к нам ходит Вадим?» Заподозрил, значит, и его. Сейчас Вадим – его враг номер один. Интригует, строит козни, потому что по-настоящему возненавидел мужа. И, как это ни странно, муж доволен. «Я же говорил, что не зря он сюда ходит. Пытался мои слабые места нащупать. Да не вышло ничего. Ладно, я ему такую штуку устрою, что век меня помнить будет». Вот вам пример. Еще, может быть?
   Клементьев ничего не ответил.
   – Вам в самом деле не холодно? – спросил он через некоторое время.
   – В самом деле нет. Послушайте, у вас живот не болит?
   – Живот? – растерялся Клементьев. – Нет. А с чего бы он должен болеть?
   – У мужа моего есть такая странность. Человеку, которого он ненавидит, подсыпать в пищу слабительного, а потом наслаждаться, глядя, как мечется человек. Он вас возненавидел и днем, когда вы уехали, слонялся возле вашей палатки. Вдруг он вместо слабительного подсыпал вам стрихнина? Сейчас у вас начинается агония, и я запечатлюсь в ваших глазах. Дайте мне вина.
   – А вдруг там стрихнин?
   – Теперь уже все равно.
   Соседка выпила вино, и Клементьев увидел, как она поежилась.
   – Бр-р… Однако ветер стал холоднее.
   – Знаете что мы сделаем? – Клементьев вылез из мешка, оделся. – Садитесь сюда.
   Соседка, не споря, пересела на матрас, и Клементьев укутал ее спальным мешком.
   – Как теперь?
   – Хоть на Северный полюс.
   – Если он нагрянет сюда и застанет вас в таком виде…
   – Его мучают совсем другие проблемы. Знаете, что его особенно бесит? Что вот он, умный, способный, ничего не достиг, а бездарности сплошь и рядом над ним главенствуют. Это он возвел в принцип. Дескать, человечество устроено так, что глупый преуспевает больше, чем умный. И на этой основе он ненавидит человечество. Особенно он озлобился здесь. Потому что здесь делать больше нечего, как только думать, а о другом он ни о чем думать не способен. Вот и распаляет сам себя.
   – Пойдемте погуляем вдоль моря. Я возьму мешок с собой.
   Они пошли вдоль пенной полосы прибоя. Море напоминало сборище горбатых чудовищ, которые бесшумно сражались друг с другом, раненые и побежденные со стоном и ревом выбрасывались на берег.
   Клементьев придерживал мешок, который соседка набросила на плечи.
   – За вами долг, – сказал Клементьев. – Вы еще должны рассказать о себе. В чем ваш смысл жизни?
   – Мой?.. Я, как и вы, об этом никогда не думала. Все дела, дела. Бежишь, едешь, суетишься. Вы дарите мне десять минут? Я подумаю.
   – Сколько угодно. Домой не торопитесь?
   – Нет. Мне с вами интересно.
   Они шли некоторое время не разговаривая, иногда касаясь плечами друг друга.
   – Мой смысл жизни, – наконец сказала соседка, – даже и не знаю… Я не знаю, для чего я живу. Я бы просто хотела помочь жить доброму, хорошему человеку. Я бы постаралась облегчить ему жизнь. Чтобы ему было дома удобно, весело, интересно, просто. И мне бы было с ним интересно и весело. Как с вами, например. А вы знаете, за десять минут, которые вы мне дали, я поняла, что больше не смогу с ним жить. А вы будете после Счастливки жить со своей женой? Она же ограниченный человек.
   – Откуда вы взяли?
   – Так, видно… Помешалась на своей красоте. И вы тяготитесь ею, вам скучно. Иначе бы вы не спали один на берегу моря. Слушайте, давайте поженимся. Нет, правда. Интересно, есть ли в Счастливке загс?
   – Есть. При сельсовете.
   – Вот видите, как может получиться романтично. Зарегистрируемся в сельсовете. Что там такое? А, это баркас. Пойдемте посидим. Вроде бы поплаваем в шторм.
   Еще издали они увидели, что в баркасе кто-то сидит.
   – Не надо мешать человеку, – сказала соседка. – Наверно, он думает.
   Они повернули в сторону, но человек сам окликнул их:
   – Товарищ! Не откажи в любезности дать прикурить. – Это был Цветков. Он тоже узнал Клементьева и явно обрадовался: – А-а, это ты, братишка. Гуляешь с супругой, дышишь свежим воздухом, употребляете ионы. Правильно делаешь, братишка. Но пользы от тебя мне никакой не предвидится, поскольку ты, если мне не изменяет память, вовсе не курящий. Ты, братишка, наверно, здорово на меня серчаешь по причине, что я никак не повезу на рыбалку. Ты прав, братишка, за то, что человек не держит свое слово, надо бить по морде. Хочешь, сейчас бей, братишка.
   – Ну что вы…
   – Бей, бей, не стесняйся. Или вы, сударыня, бейте. Обманул я вашего мужа. Что было, то было. Хочешь, мы сейчас поедем на рыбалку? Леска и крючки, братишка, всегда при мне, а лопата, наверно, у тебя найдется. До рассвета не так уж далеко осталось, а на рассвете самый клев, братишка. Может, кита не поймаем, но уж бычков крупных наловим, это уж точно, братишка. Не откажите в любезности, сударыня, отойти немного в сторону по причине того, что меня мучает икота. Ты, братишка, наверно, уже обратил внимание – я здорово тяпнул, и, наверно, сильно осуждаешь меня, братишка. Не осуждай меня, братишка. Я тяпнул с горя. Сейчас я расскажу тебе, братишка, как было дело. И ты поймешь и простишь меня. Нет больше, братишка, моего Друга.
   – Не вернулся?
   – Как это не вернулся, братишка? Что ты говоришь? Разве может Друг не вернуться? Конечно, вернулся, братишка. Только человек, которому я продал Друга, оказался, братишка, падалью. Самой натуральной падалью, братишка. Не пожалел бензина, братишка, вернулся на бензоколонку, дал в лапу заправщику, и тот продал меня с потрохами, братишка. Не откажи в любезности, братишка, сделать глоток. Это водка, братишка. Обыкновенная русская водка. Не побрезгуй, братишка. Фляжка чистая. С этой фляжкой, братишка, я всю войну прошел. Хорошая фляжка, братишка, надежная. И люди из нее хорошие пили. Их почти никого нет сейчас, братишка. Не один подлец, братишка, из этой фляжки не пил.
   Клементьев взял протянутую ему фляжку и сделал глоток. Водка была теплой и отдавала железом.
   – Пей еще, братишка.
   – Спасибо. Я не могу без закуски.
   – Закуса нет, братишка. Чего нет, того нет, братишка. Уж не обессудь. А ваша сударыня не желает? Нет? И правильно. Не женское это дело. На пьяную женщину противно смотреть, братишка. Намного противнее, братишка, чем на нашего брата, мужика. И что же, ты думаешь, делает эта падаль, братишка, когда узнает мой адрес? Она, братишка, эта падаль, едет прямо ко мне. Конечно, она меня дома не застает, поскольку днем я провожу время, братишка, у ларька по причине опохмеления пивом и чтения научно-технической и общественно-популярной литературы по древесине. И падаль это прекрасно знает, поскольку этот гад-предатель бензоколонщик рассказал ей про мой образ жизни. А супруга моя, братишка, вполне понятно, на работе. А сын тоже, вполне понятно, ловит бычков на лимане. И дома, братишка, один Друг. Привязанный, братишка, на короткую цепочку. Я его не беру к ларьку, братишка, потому что там много пьяных, братишка. А пьяный человек не равнодушен к собаке. Начинает бросать разные куски, братишка, заставляет есть и очень обижается, братишка, когда мой Друг воротит морду. Он очень, братишка, благородная собака и что попало не ест, и только из чистой посуды или из рук. Так вот, братишка, эта падаль открывает калитку и входит во двор, а сама что-то прячет за спиной. Конечно, братишка, он прятал за спиной, иначе, братишка, Друг бы догадался и порвал бы цепочку, она жиденькая была, братишка, так, для близира. При виде этой падали Друг встает, братишка. Конечно, братишка, он встал, по причине того что был доброй собакой и всегда при виде человека не злобился, не лаял, а вставал и вилял хвостом. Вот, значит, он встает, братишка, виляет хвостом, улыбается, а эта падаль, братишка, достает из-за спины ружье и стреляет ему прямо в глаза, братишка, сразу из двух стволов.
   – Какой ужас! – воскликнула Инна.
   – Да, ужас, сударыня. Это он, значит, из-за своих сорока рублей. Из-за сорока рублей, сударыня, он вернулся, узнал мой адрес и застрелил Друга. Ты хороший человек, братишка. Я чувствую, что тебе жалко Друга. И сударыня твоя – тоже, чувствуется, хороший человек, братишка. А я вот обманул тебя, братишка. Помнишь, я тебе говорил, что жена моя обиделась и уехала, когда я перепутал кровати. Все это ерунда, братишка. Придумал я это, братишка. Времени у меня, братишка, много, вот и лезут в голову всякие истории. Жена моя, братишка, умерла от голода в Питере, в блокаду. Такие-то вот дела, братишка. А сам я сюда приехал в отпуск да вот и застрял здесь на целых пятнадцать лет. Я это к тому говорю тебе, братишка, что, может быть, я подамся в Питер и мы больше никогда не увидимся, а я не хочу, чтобы у тебя о моей жене осталось плохое мнение. Что мне здесь делать без Друга, братишка? Ах, падаль, падаль.. Неужели есть еще такие люди на свете, братишка…
   – Так, значит, до завтра. – Инна протянула руку. – Теперь вы от меня не отделаетесь. Я, как призрак, буду являться к вам каждую ночь. Давайте знаете что? Давайте завтра будем гулять всю ночь. Уйдем далеко-далеко, аж до самого Крыма. Возьмем эту вашу бутыль, будем идти, пить вино и разговаривать.
   – Бутыль тяжелая.
   – А вы привяжите ее за спину. – Инна рассмеялась. – Договорились?
   – Договорились. Только я боюсь, это дело может и впрямь кончиться сельсоветом.
   – Вы уже испугались? Дайте я вас поцелую. Ведь, если кому рассказать, все равно не поверят, что мы не целовались. Пробродили всю ночь, и ни одна из сторон не проявила ни малейшей инициативы… Пусть инициатива будет за мной.
* * *
   К рассвету стало совсем холодно. С моря шли темные тучи и тянуло снежной свежестью. Наверно, где-то выпал град. Клементьев решил перебраться в палатку. Он перенес постель, бутыль, одежду и, посвечивая себе фонариком, начал стелиться, как вдруг его внимание привлек листок бумаги, вставленный в кармашек палатки. Сверху крупно карандашом было написано: «ОТЕЦ»
   Предчувствуя недоброе, Клементьев вынул листок и быстро пробежал его содержание. Это писал Лапушка. Вот что было в листке:
   «ОТЕЦ!
   Я больше так не могу. Мне скучно, мне с вами не интересно. Наверно, это очень обидно, то, что я пишу. Вы должны понять, почему я ухожу. Я ухожу не потому, что ищу какой-то легкой жизни. Скорее наоборот. Я был в семье не человеком, игрушкой, которую надо красиво одевать, на которую приятно смотреть. Мне это надоело. Мне надоели ваши разговоры: сколько я себя помню, они только о деньгах и вещах. Я много передумал за эти дни…
   Я попробую найти дело, которое мне будет интересно.
   Не ищите меня. Я вам напишу, когда все как-то определится».
   Подписи не было. Клементьев свернул листок вчетверо, положил в карман и вышел из палатки. Чувствовалось приближение рассвета, но еще было совсем темно. Моросил мелкий дождик, и ракушечник глухо шумел.
   «Ах, журавленок… – подумал Клементьев. – Журавленок неразумный…»
   Клементьев постоял немного, вслушиваясь в дождь. Где-то сейчас в темноте, засунув руки в карманы и сгорбившись, шагал Лапушка. Дождь стекал по его волосам за шиворот, мокрые плечи пиджака обвисли… Конечно, он идет пешком, у него нет ни копейки денег… Ах, неразумный журавленок, выпорхнул из гнезда на неокрепших крыльях… Это он, Клементьев, виноват, он – вожак маленькой журавлиной стаи… Когда на корову не хватило денег, отец молча снял сапоги, а сам пошел босой впереди семьи. Он научил их трудиться, научил любить жизнь. Почему Клементьев не подумал об этом раньше?
   Клементьев подошел к машине и осторожно открыл ключом дверцу в изголовье жены. Жена всегда спала крепко, не просыпаясь ни разу за ночь, и поэтому Клементьев очень удивился, когда увидел, что она лежит на спине с раскрытыми глазами.
   – Почему ты не спишь?
   – Думаю…
   – О чем?
   – О тебе, о себе. Ты знаешь, а жизнь-то все-таки у нас не получилась.
   – Вот еще! Откуда ты взяла?
   – Так… Все у нас есть: и квартира, и вещи, и машина, а семьи нет. И никому моя красота оказалась не нужна…
   – Ну что ты в самом деле… Мне нужна…
   – Нет, тебе не красота нужна. Тебе надо совсем другую женщину.
   – Так в чем же дело? Еще не поздно…
   – Как не поздно? Поздно… Я-то уже отцвела…
   Жена перевернулась на бок и заплакала.
   – И спишь ты теперь один… Как будто тебе со мной противно рядом…
   – Ты же знаешь, я люблю на свежем воздухе.
   – А я, думаешь, не люблю на свежем воздухе? Ты никогда со мной не считался. Мы ни о чем, кроме еды и вещей, не говорили. И сына не смогли воспитать правильно. Вырос неудалый какой-то…
   Клементьев погладил жену по голове.
   – Все еще поправимо. Главное понять… У тебя горячий лоб. Ты заболела?
   – Живот что-то болит…
   – Живот? Ты ела на ночь?
   – Консервы. И молока попила. Слабость какая-то и резь в животе. Может быть, это от консервов?
   – Ты не волнуйся. Возможно, это от перемены воды. Вода здесь с морскими солями. Но все-таки надо показаться врачу. Собирай постель, мы поедем в «скорую».
   – Может, пройдет… А вдруг Лапушка вернется, а нас нет.
   – Мы должны его встретить по дороге.
   – Почему ты так уверен? Ты что-то знаешь?
   – Ничего…
   – Ты говоришь непонятное… Мне совсем плохо, дорогой…
   – Потерпи немного.
   – Дождь идет?
   – Да.
   – Как же мы поедем по дождю?
   – Здесь везде ракушечник. От дождя он становится даже плотнее. А потом асфальт. Тебе не лучше?
   – Нет…
   – Приподнимись, я поставлю сиденья.
   – Подожди… немного… пять минут… давай поговорим… Может, я умру… и не успеем…
   – Вот еще. С чего ты взяла? Сейчас приедем в больницу, тебе промоют желудок, и все будет в порядке. Ты, наверно, отравилась консервами. На солнце жесть быстро окисляется. Ты долго их держала на солнце?
   – Сядь со мною…
   – А может быть, это от воды. Точно от воды. Слишком близко к поверхности море.
   – Сядь, я расскажу тебе свою жизнь…
   – Свою жизнь? – удивился Клементьев – До замужества? Ты уже ее мне рассказывала. И почему именно сейчас?
   – Сядь же, ты промокнешь…
   Стараясь не потревожить жену, Клементьев осторожно поднял водительское кресло и сел за руль. Потом он прикрыл дверцу. Сразу исчезли все шорохи ночи, шум дождя стал неестественным: на стекле он был звонким, стеклянным, на крыше глухим, железным.
   – Нет, не до замужества. С тобой…
   – Вот еще… Что на тебя нашло сегодня?
   – Просто я представила, что эта ночь будет последней, и испугалась, что ты так ничего и не узнаешь…
   – Что я должен узнать?..
   – Ты приходил всегда в одиннадцать…
   – Разве я могу бросить завод, пока не наладится вторая смена?
   – Правильно, ты всегда много работал, поэтому и достиг такого положения, Уходил ты в семь..
   – Хорош я был бы директор, если бы завод начинал работу без меня.
   – Я же ничего не говорю. Я просто рассказываю о своей жизни. Я видела тебя только с одиннадцати до полдвенадцатого. Мы пили чай, смотрели последние известия, и ты шел спать. Утром ты меня не будил. Сын же в течение недели тебя не видел совсем. В субботу и воскресенье ты уезжал на пикники…
   – Это были деловые встречи.
   – Да… да… Ты уже объяснял мне. Там решались вопросы о лимитах, поставках, реализации. Мне на этих встречах было бы скучно, и поэтому ты никогда не брал меня.
   – Ну, конечно же… Там бывала сугубо мужская компания.
   – В отпуск ты ездил в санатории своего министерства, и меня тоже не брал, потому что там тоже происходили деловые встречи и завязывались нужные связи.
   – Но ты же понимаешь…
   – Да… да… Поэтому твой завод не знает почти никаких трудностей.
   – Отчасти и поэтому. Ты же знаешь, как много значат личные связи. И потом, тебе в самом бы деле было скучно: споры, выпивка да карты. Одни мужики.
   – Так же, как на симпозиумах.
   – Каких симпозиумах?
   – По коррозии металла, например.
   – Коррозии металла? Откуда ты взяла?
   – В прошлом году был в мае. В Москве.
   – В прошлом году? В мае…
   – Ты уезжал на десять дней.
   – Ах да… Как же… был симпозиум… точно… по коррозии металлов. Как ты запомнила?
   – Потому что никакого симпозиума не было.
   – То есть как…
   – Ты ездил развлечься с Шурочкой из технологического.
   – С Шурочкой из технологического? Ты что мелешь?..
   – У нее был отпуск, а ты взял командировку, и вы мило провели время в Москве. У тебя же есть на заводе доброжелатели. Ты думаешь, у тебя нет на заводе доброжелателей? Мне позвонили на второй же день.
   – Кто позвонил?
   – Очень милый женский голос.
   – И ты поверила?
   – Я заказала ваше министерство, и там мне сказали, что никакого симпозиума по коррозии металла нет и в ближайшее столетие не намечается.
   – Значит, было что-то другое…
   – Я специально ходила смотреть на эту Шурочку… И что ты в ней нашел? Ноги кривые, нос морквой, груди как… Мне было стыдно, что у моего мужа такой вкус… Променять меня на эту… Хоть бы уж выбрал…
   Жена заплакала. Слезы катились из широко раскрытых глаз и капали на подушку, образуя темные пятна.
   – Почему ты не рассказала сразу? Мы бы разобрались в этом недоразумении…
   Вера перестала плакать и с трудом перевернулась на бок.
   – Ты помнишь Юру?
   – Какого Юру?
   – Юру-моряка.
   – Не знаю никакого Юру.
   – Юру-моряка из больницы. Когда мы лежали в больнице… Он еще за мной ухаживал… У него была сломана нога… Во Франции…
   – Припоминаю.
   – Он теперь живет в нашем городе.
   – Ах, вот что…
   – Да. Он давно живет в нашем городе. И поздравляет меня с каждым праздником…
   – Я рад за тебя.
   – А Восьмого марта он присылает цветы.
   – Так это он? А я думал, ты покупаешь на базаре.
   – Я все ждала, что ты расскажешь мне про эту Шурочку из технологического. Однажды на какой-то праздник ты выпил и сказал, что любишь меня и считаешь наш брак удачным. Помнишь, я заплакала? Ты думал – от счастья. А я ждала, что ты раскаешься… Я шутя спросила, есть ли у тебя любовница. У тебя была наглая самодовольная рожа…
   – Далась тебе эта Шурочка…
   – Потом ты, как всегда, уехал в отпуск в свой санаторий, Лапушка ушел в поход, и я осталась одна… Я приходила домой, готовила себе ужин, прибирала в квартире и до полдесятого не знала, что делать. В полдесятого начинался обычно художественный фильм… Однажды я позвонила в технологический отдел и попросила пригласить Шурочку. Мне сказали, что она в отпуске… Не знаю, может быть, это было просто случайностью. Вполне возможно, что это была случайность. Но я тогда представила вот они лежат на берегу моря и смеются… И тогда я позвонила Юре…
   Клементьев смотрел, как по лобовому стеклу ползли ручейки. Они образовывались из мелких капелек. Вдруг в каком-то месте несколько капелек сливались в одну большую каплю, большая капля несколько секунд дрожала на стекле, серебрясь у основания, мокла, разбухала под дождем, потом медленно-медленно трогалась в путь, поглощая на своем пути более мелкие капли. С каждым мгновением она становилась все прожорливее, все агрессивнее, и вот уже не капля, а нечто длинное, хищное, опасное, извиваясь, ползет по стеклу. Еще несколько секунд – и это уже не длинное, хищное и опасное, а сверкающее, стремительное, удивляющее своей геометрией, несется по прямой вниз…
   – Поедем, а то тебе может стать хуже…
   – Он страстный охотник… У него коллекция ружей и собака с медалями… Иногда, когда мы случайно сталкивались в городе, он только и говорил об охоте и приглашал с собой… Я позвонила ему и попросила взять меня на охоту… Он очень обрадовался. В субботу, еще совсем было темно, он с приятелем заехал за мной на мотоцикле с коляской.. Я села в коляску, а собаку посадила на колени…
   – Надо трогаться… Скоро будет рассветать …
   – Она всю дорогу звенела медалями… Он зачем-то повесил ей медали…
   – Ты можешь приподняться?
   – Подожди… Мы ехали долго, и медали у собаки позванивали… как колокольчики… Он дал мне ружье… длинное такое, с тонким стволом, а приклад весь в серебряных узорах… Он сказал, что это ружье какого-то князя… Мы приехали на озеро… Кривое такое озеро со светлой водой, все в камышах, а на воде черные точки… Оказалось, что это кулики… Они с другом надели спортивные костюмы, болотные сапоги и полезли в воду, озеро оказалось мелким, а мы с собакой остались на берегу… Собака очень волновалась и звенела медалями… Она очень волновалась и звенела медалями…
   – Не надо… успокойся….
   – Это было очень странно… Я никогда не видела такого: зеленый, почти изумрудный луг, светлое озеро в рыжих камышах, а на горизонте белый березовый лес… А по лугу лютики… лютики и шампиньоны с розовыми шляпками. Это мне старушка сказала про шампиньоны… А я думала, что это поганки… Я даже сбила несколько штук ногами, а это оказались шампиньоны… Представляешь, весь луг в маленьких розовых шампиньонах…
   – Не плачь…
   – И тут вдруг пошел дождь… Такой сильный… Почти ливень… Неподалеку росла ветла… Мы с собакой побежали туда, а ливень вдруг прекратился и засияло солнце. Мы пошли назад, а он опять… Из другой тучки… Представляешь, все небо в небольших таких беленьких тучках, никогда не подумаешь, что в них ливень, а они как-то беспорядочно ходили по небу… то в одну сторону, то в другую… Мы с собакой то промокали, то высыхали… То промокали, то высыхали… А тут на озере стали стрелять… И кулики перелетели на луг… Они сели неподалеку от нас и стали плавать в травяных лужах и щипать траву… Юра с другом завопили: «Стреляй! Стреляй!» Я схватила ружье и выстрелила… Кулики улетели, а один остался… Наверно, я его ранила… Я побежала к нему, а он от меня… Пролетит пять метров и сядет… Пролетит пять метров и сядет…
   – Ну хватит, тебе вредно волноваться…
   – А я за ним… Бегу, а луг стал как небо… Весь залит водой, а в ней облака и солнце, в каждой луже по солнцу… А лютики затопились и из-под воды желтеют. И розовые шампиньоны под водой… А кулик все короче и короче делает перелеты. А я бегу за ним по облакам и солнцу… Босоножки сняла и бегу… Босоножки в одной руке, а ружье в другой… А трава под водой мягкая и теплая… Такая мягкая и теплая, как пакля. И ветерок душистый… И жаворонки в небе… И далекий, далекий гул трактора…
   Видно, дождь усилился, потому что капли на стекле стали гуще, а число стремительных серебристых молний увеличилось. Теперь все стекло словно было покрыто живыми существами. Они ползли по его поверхности, постепенно убыстряя свои движения, и в конце концов неслись сломя голову вниз, образуя на краю стекла светлую маленькую речку, которая текла сразу в две стороны – вправо и влево.
   Клементьев включил дворники, и весь сложный хаотический мир светлых существ исчез, превратился в мутные потоки по бокам стекла… Словно его никогда и не было.
   – И я подумала. Почему так получилось, что я бегу по этому лугу одна. Почему здесь нет тебя… Почему рядом смеются, идут сюда, будут пить, есть, говорить мне комплименты чужие люди… А ведь прошла почти вся жизнь, осталось так мало… А я только в сорок лет увидела и этот луг, как небо, и этого кулика, и шампиньоны… В сорок лет лишь увидела шампиньоны… И так скверно, так мерзко стало у меня на душе, что я бросила ружье и побежала к лесу… Я весь день бежала… Шла и бежала… Отдохну, потом опять…
   Клементьев включил зажигание и осторожно тронул машину с места. Свет от фар в сетке дождя казался двумя белыми мраморными мокрыми колоннами. Они поехали мимо темного неприветливого моря, к свету которого уже начал примешиваться рассвет; мимо одинокой мокрой палатки, в которой бок о бок спали добрый и злой человек, возможно, подсыпавший что-нибудь им в молоко, может быть, даже стрихнин, и кто знает, довезет ли он жену до больницы; мимо полуразрушенного баркаса с человеком на скамейке, плачущим по собаке; мимо спавшего под шорох дождя пансионата с молоденькими девушками, которым снятся красивые цветные сны, мимо кафе «Счастливка», из трубы которого уже вьется легкий дымок…
   Они проехали деревушку, мост и вскоре услышали нарастающий гул и увидели снопы света, полосующие небо. Это жила, билась, свиваясь и расплетаясь, как змея, убегающая на юг автомагистраль, по которой неизвестно куда и неизвестно зачем неслись люди…
   Клементьеву понадобилось десять минут, чтобы выбрать момент, когда змея замерла не надолго и он смог переехать на ту сторону…
   1972 – 1973