Этот же самый герцог Мазарин однажды, в припадке все того же целомудрия, бил молотком по всем древним статуям, доставшимся ему от дяди. Король узнал об этом и послал Кольбера узнать о побуждениях к столь замечательному деянию.
   — Совесть моя, — заявил герцог.
   — Однако, г-н герцог, — удивился Кольбер, — если ваша совесть столь беспокойна, то почему у вас в спальне обои с Марсом и Венерой, которые, по моему мнению, столь же нецеломудренны, как и эти бедные статуи?
   — Это потому, что обои, — ответил герцог, — достались мне из дома Лапорта, из которого я происхожу, а так как я не ношу более этого имени, то желаю сохранить хоть что-нибудь на память из дома Лапортов.
   Королю эта причина показалась, без сомнения, удовлетворительной, и он оставил герцогу обои из дома Лапорта, но отнял статуи, которые происходили из дома Мазарини.
   Возвращаясь к кардиналу Мазарини, скажем, что он умер, проклинаемый многими: его проклинала королева за неблагодарность, его проклинал король за властолюбие и жадность, его проклинал народ, упрекавший кардинала в своем разорении. Эпиграммы, преследовавшие министра при жизни, после его смерти еще более размножились и прощением вовсе не звучали:
 
   К нам Мазарен сюда как Лазарь нищ приехал,
   Но к королеве так искусно он подъехал,
   Что ею он почти от смерти воскрешен;
   И сделался потом богат ужасно он:
   В порфиру и виссон он пышно облачался
   И как евангельский богач ужасно он скончался.
 
   Или:
 
   Здесь Юлий кардинал под камнем сим лежит:
   Пусть кошелек и плащ прохожий сторожит.
 
   Иногда Мазарини оказывалась честь упоминаться вместе с Ришелье:
   Преосвященство там второе уж лежит — От третьего благой нас Бог да сохранит!
   В общем, даже писать кардиналу эпитафии превратилось в страсть. Поэты, купцы, прочие граждане, каждый придумывал свою. Однако оставим в стороне страсти эпохи и ненависть партий, определим суждение о Мазарини с точки зрения результатов. Он продолжил политику Анри IV, то есть старался унизить Австрийский дом. Для достижения этой цели Мазарини употреблял всевозможные средства; будучи безбожником в политике, материалистом в государственных делах, он не имел ни ненависти, ни любви, ни симпатий, ни антипатий. Кто мог быть полезен, был союзником, кто действовал против, становился врагом. Благо страны Мазарини ставил выше всего, даже противопоставляя королю: Кромвель может помочь ослабить Австрийский дом, Кромвель может дать 6000 солдат, чтобы вернуть Франции Монмеди, Мардик и Сен-Венан — министр вступает с ним в союз. В вознаграждение похититель престола требует изгнания наследников английской короны из Франции, и Мазарини изгоняет их, делая исключение для внучки Анри IV. Кардинал может быть скуп для людей, но никогда — для дела, и если надо отыскать врагов врагам Франции, то золото льется рекой.
   В течение всего министерства Мазарини война деятельно продолжалась в Нидерландах, Италии и Каталонии, но в то время как французские полководцы воюют, агенты кардинала энергично ведут переговоры в Амстердаме, Мадриде, Мюнхене и Брюсселе. Важных дел он не поручает никому и лично сам заключает договоры, уславливается, спорит. На остров Фазанов дон Луис Гаро привозит шесть умнейших политиков Испании, — Мазарини является один, борется со всеми, разбирает параграф за параграфом, фразу за фразой, слово за словом договор в 120 статей, три месяца выдерживает 24 заседания среди болотных миазмов и подписывает один из самых выгодных мирных договоров, какие когда-либо подписывала Франция, возвращает мир Европе, нарушенный 50 лет назад и, истощив все телесные и умственные силы, умирает в Париже в то самое время, когда заключенный при его содействии брак ставит Францию на высокое место среди держав и этот брак благословен Господом.
   Внутри государства Мазарини продолжает политику Ришелье, то есть заботится о подчинении феодалов, церкви и парламента. И феодализм умирает, когда принц Конде просит голосом Испании прощения; церковь сознается в бессилии, когда оставляет коадъютора в тюрьме, кардинала Реца в изгнании; наконец, парламент признает себя побежденным, когда Луи XIV входит в него со шляпой на голове и плетью в руке, а за юным королем появляется хитрая, насмешливая физиономия того, кого парламент два раза осудил на смерть, за чью голову назначил цену, чью мебель продал с публичного торга, кого он изгнал, поносил, осмеивал и который возвратился во Францию всемогущим, обладающим 50 000 000, проклинаемым народом, королем и своей семьей, но оставляющим народу мир, семье — богатство, а королю — королевство, в котором уже нет оппозиции ни феодальной, ни церковной, ни парламентской!
   Спрашивается, откуда исходит эта ненависть, это всеобщее осуждение Мазарини? Почему гений его не признается, способности оспариваются, его намерения осуждаются, а результаты отвергаются? Вся тайна заключается только в одном, а именно в том, что Мазарини был скуп! Рука, держащая скипетр, должна быть широка и открыта, Бог не только милостив, но и щедр!

ГЛАВА XXXIV. 1661

Летелье. — Лионь. — Фуке. — Их характеры. — Кольбер и деньги Мазарини. — Луи XIV в двадцать три года. — Филипп Анжуйский. — Уединение Анны Австрийской. — Образ жизни молодой королевы. — Принцесса Генриетта и молодой Букингем. — Английская вдовствующая королева и ее дочь возвращаются во Францию. — Причины этого возвращения. — Герцог Анжуйский едет к ним навстречу. — Граф де Гиш. — Ревность. — Женитьба герцога Анжуйского. — Он принимает титул герцога Орлеанского. — Портрет его супруги Генриетты. — Обыкновенное распределение дня Луи XIV. — Фрондеры становятся приверженцами двора. — Король влюбляется в Генриетту. — Каким образом хотят скрыть эту любовь. — М-ль де Лавальер. — Она привлекает внимание короля. — Луи XIV как стихотворец. — Данжо — вдвойне секретарь. — Падение Фуке готовится. — Праздник в Bo-Лево. — Путешествие в Нант. — Арест Фуке. — Ненависть к Кольберу.
   Мы уже сказали, что после смерти Мазарини Луи XIV объявил о твердом намерении царствовать единолично. Скажем в немногих словах о людях, которых кардинал завещал королю; позднее расскажем и о Кольбере, рекомендованном в особенности.
   Мишель Летелье, внук советника палаты питейных сборов, был одним из тех счастливцев, которых природа одарила красотой и умом. Он обладал приятным лицом, выразительными глазами, приятной улыбкой и тем прямым и открытым видом, что сразу располагает людей. Летелье всегда был вежлив и честен, а имея ум быстрый и вкрадчивый, говорил всегда с такой скромностью, что его полагали во всем более сведущим, чем это было на самом деле. Смелый и предприимчивый в государственных делах, твердый в исполнении задуманного и неспособный поддаваться страстям, которые всегда мог обуздать, он был верен в житейских отношениях, много обещал, хотя мало делал, и никогда не пренебрегал своими врагами, как бы ничтожны они ни были, а всегда старался поразить их скрытно. Таков был смиренный отец гордого Лувуа, человек, сказавший Луи XIV насчет канцлера Сегье, пожелавшего стать герцогом Вильмором:
   — Государь, все эти высокие титулы нисколько не идут людям нашего звания, и я считаю хорошей политикой жаловать подобное только за военные подвиги.
   Гуго Лионь, дофинский дворянин, обладал более высокими качествами, нежели Летелье. Кардинал Мазарини использовал в трудных дипломатических делах изощренный и проницательный ум Лионя, и он приобрел в этом такую славу, что молва о тонкости его политики даже вредила ему, особенно в отношениях с итальянцами, которые не доверяли сами себе, когда надо было вести переговоры с Лионем. Впрочем, он был человеком бескорыстным и на богатство смотрел только как на средство достижения удовольствий и удовлетворение страстей. Игрок и мот, человек настроения, то с наслаждением предающийся лености, то неутомимый в трудах, Лионь пользовался благорасположением знатнейших особ; раб страстей, но не полагающийся ни на кого, кроме самого себя, он сам писал или диктовал свои депеши и вознаграждал живостью ума то, что терял порой от лености — таков был Лионь или, по крайней мере, таким его описывает аббат Шуази, у которого мы заимствовали этот портрет.
   Никола Фуке, чье огромное богатство и страшное падение сделали его выдающимся лицом в истории, был деловым человеком. Отважный в финансовых операциях, он умел найти источники богатства в самых бедственных, отчаянных положениях; ученый-правовед, он занимался науками, привлекал умом, был благороден в поступках и легко обманывался — коль скоро он оказывал кому-нибудь услугу, что, впрочем, делал с достоинством, готовностью и обязательностью, то уже полагал этого человека своим другом и полагался на него так, словно дружба эта была испытана временем. Фуке умел слушать и отвечать приятно, так что часто, не развязывая ни своего, ни государственного кошелька, он в качестве министра отпускал людей почти довольными. Живя беспечно, даже полагая себя первым министром, он не терял ни минуты своих удовольствий; он запирался в своем кабинете, и в то время как его восхваляли в качестве великого труженика, тайком выходил в садик, куда являлись одна за другой известнейшие красавицы Парижа, которым он платил золотом. Фуке был щедр и к ученым, оценивая их труды по достоинству, дружил с Расином, Лафонтеном и Мольером. Взяв на себя бремя трудов, заботы об удовольствиях и любовных похождениях молодого короля, Фуке рассчитывал держать его в руках, но, к несчастью для честолюбивого министра, король предпочел распоряжаться этим сам, что и подготовило оглушительное падение Фуке.
   Вот три человека, которым через два часа после смерти Мазарини король объявил свою волю. Летелье и Лионь смирились, Фуке улыбнулся.
   По приезде в Лувр первым лицом, которое король нашел в своем кабинете, был молодой человек с нахмуренным лицом, с запавшими глазами, с густыми черными бровями, в общем, с несколько отталкивающей наружностью. Этого человека, два часа ожидавшего случая срочно поговорить с королем наедине, звали Жан-Батист Кольбер; ему Мазарини в последние дни своей жизни поручал самые деликатные дела и, умирая, рекомендовал королю. Кольбер пришел сообщить королю, что кардинал Мазарини спрятал в разных местах до 15 000 000 наличными деньгами и так как кардинал ничего о них не говорил в своем завещании, то, надо думать, эти деньги принадлежат казне, совершенно пустой. Луи XIV с изумлением посмотрел на Кольбера.
   Он спросил, уверен ли он в том, что говорит. Кольбер представил доказательства, весьма короля обрадовавшие, поскольку ничего для него не было лучше, как открытие подобного клада теперь. Это поставило короля в некоторую независимость от управляющего финансами Фуке и положило начало счастью Кольбера.
   5 000 000 нашлось у маршала Фабера в Седане, 2 — в Брейзахе, 5 или 6 — в Венсенне; значительные суммы обнаружились в Лувре после того, как вспомнили, что Бернуэн накануне смерти кардинала исчез куда-то часа на два. Таким образом, Луи XIV вдруг стал богатейшим из христианских королей — в его личной казне имелось до 20 000 000, которым он никому не был обязан отчетом.
   Первой заботой короля стало установление правил этикета, поскольку Луи XIV сразу обнаружил то благоговение к своей особе, которое придворные позднее довели до обожания. В свои 23 года Луи действительно был, несмотря на воспитание, быть может, сознательно оставляемое кардиналом без должного внимания, образцом красоты и благородства. Король был несколько выше среднего роста, чего добавлял высокими каблуками; роскошные его волосы развевались как у королей первого или второго поколения; он имел большой нос красивого рисунка, румяные приятные губы, голубые глаза и величественный взгляд; наконец, медленный с ударениями говор сообщал словам его важность не по летам. Все это бросалось в глаза, особенно, когда рядом с королем находился его брат Филипп, герцог Анжуйский. Нрава тихого, даже женственного, с пламенной храбростью, совершенный тип в физическом и нравственном отношениях того изнеженно-рыцарственного дворянства, которое окружало последнего Валуа и ознаменовало его царствование пороками и доблестями, герцог Анжуйский с досадой переносил то превосходство, которое его брат присваивал над всеми окружающими. Все детство принцев протекло в этой борьбе, но Луи XIV уже в детстве обнаруживал ту волю, перед которой брат должен был в конце концов склониться.
   То же произошло с Анной Австрийской, столь могущественной в первые годы опеки над сыном. Сначала Мазарини мало-помалу лишил ее той власти, которую она старалась сколько могла удержать. По смерти кардинала она собралась было вернуть себе потерянное влияние, но при первых же проявлениях этих намерений Луи XIV дал ей ясно понять, что выраженное им решение царствовать самому, принято давно и он не допустит никаких ограничений. После этого нового разочарования королева-мать решила удалиться в Валь-де-Грас, где главным ее развлечением стали цветы. Впрочем, королева-мать в это время уже страдала от болезни, которая ее погубила — первые язвы рака показались на груди Анны Австрийской.
   Несмотря на красоту молодой королевы, которой король восхитился при первой встрече, он ни одну минуту не был влюблен в свою супругу. Конечно, он обращался с ней со всем уважением как с испанской принцессой и французской королевой, но этого было мало для юного сердца, мечтавшего о таком же юном сердце. Всякого рода собрания не нравились королеве, поскольку она видела своего молодого супруга любезным и услужливым, срывающим — как говорит Бюсси Рабютен — розы с тех кустов, которые окружали ее. Единственным развлечением королевы оставались разговоры о родине с королевой-матерью, испанкой по рождению.
   С другой стороны, в Лувре образовался новый двор, который еще более увеличил недовольство королевы. Еще при жизни кардинала был утвержден проект вступления в брак герцога Анжуйского с бедной английской принцессой Генриеттой, оставляемой скупостью Мазарини без дров в Лувре и которую Луи XIV долго держал вдали от себя из презрения к девочкам. Однако девочка выросла и положение ее изменилось — Генриетте исполнилось 17 лет, и она была родной сестрой английского короля Карла II.
   Ее мать, английская королева, получив известие, что Карл II вернул отцовский престол, немедленно выехала в Англию. В Лондоне на Генриетту обратил внимание герцог Букингем, сын того самого Букингема, который усыпал жемчугом свой путь к королеве Франции. Собственно, молодой Букингем сначала любил вторую дочь английской королевы, но Генриетта лишила его и того небольшого ума, который он имел прежде. Между тем ее мать получала едва ли не ежедневно от герцога Анжуйского письма с убедительными просьбами вернуться во Францию, поскольку герцог очень торопился заключить брак с Генриеттой, полагая, что это доставит ему более независимое положение и некоторое состояние. Английская королева собралась, уступая этим настояниям, несмотря на плохое время года. Король проводил мать и сестер на один день пути от Лондона, герцог Букингем проследовал далее с прочими придворными, испросив разрешение проводить королеву и Генриетту во Францию.
   Первый день плавания был благополучен, но на следующий корабль стал на мель и мог потерпеть крушение. Букингем при виде опасности, угрожающей принцессе, обнаружил перед всеми свою страсть. Впрочем, корабль удалось снять с мели и отвести в ближайшую гавань. В это время Генриетта заболела сильнейшей лихорадкой, что было следствием кори — новая опасность для прекрасной невесты и новые сумасбродства Букингема, поэтому королева-мать по прибытии в Гавр, где предполагалось несколько дней отдыха, отправила герцога в Париж с извещением о визите. Таким образом Анне Австрийской довелось увидеться с сыном того, которого некогда любила.
   Получив известие, герцог Анжуйский поспешно выехал навстречу и до самой женитьбы продолжал выказывать своей невесте все должное внимание, которое можно было бы принять за любовь, «если бы, — как говорит г-жа Лафайет, — не было бы всем хорошо известно, что чудный дар воспламенить сердце этого принца не был дан ни одной женщине на свете».
   В свите герцога Анжуйского находился его задушевный друг граф де Гиш — самый красивый, изящный, любезный и храбрый из всех придворных вельмож, прекрасные качества которого омрачались тщеславием и надменностью. И первым занятием для Букингема стала ревность к де Гишу, который в это время был уже увлечен г-жой Шале, дочерью герцога Мармутье. Букингем был ревнив так, что это возбудило подозрения герцога Анжуйского, и он обратился к обеим королевам-матерям, которые постарались его успокоить. Герцог Анжуйский, сам по природе весьма ревнивый, несколько успокоился, когда получил обещание, что Букингем, проведя при французском дворе соответствующее приличиям время, возвратится в Англию.
   При дворе начались приготовления к свадьбе, которая должна была состояться в марте, а пока король дал брату в качестве свадебного подарка удел покойного герцога Орлеанского, кроме Блуа и Шамбора, поэтому в дальнейшем мы будем называть герцога Анжуйского его королевским высочеством герцогом Орлеанским.
   Английская принцесса, сыгравшая в первые годы величия Луи XIV большую роль, окончившуюся страшной катастрофой, во всех отношениях была достойна любви и ревности. Высокого роста и, несмотря на недостатки талии, статная, с нежным цветом лица и небольшими, кроткими глазами, с маленьким, очень правильного рисунка ртом, коралловыми губами, открывавшими два ряда жемчужин, принцесса имела лицо несколько худощавое и продолговатое, с оттенком меланхолии, который мог бы считаться добавлением к прелести, если бы меланхолия тогда была в моде; кроме того, принцесса имела изящный вкус, одевалась и причесывалась наилучшим для нее образом.
   Бракосочетание совершилось 31 марта 1661 года в Пале Рояле в присутствии короля, королев Французской и Английской, принцесс Орлеанских и принца Конде. А через несколько дней со всеми возможными изъявлениями горести герцог Букингем оставил Францию.
   К этому времени регулярность в распределении дневных занятий короля начала обретать характер этикета. В 8 часов он вставал, хотя ложился почти всегда поздно. Выйдя из спальни королевы, король приходил в свою, где молился, а по окончании одевался, затем занимался государственными делами и в это время один Вильруа имел право войти в кабинет. В 10 его величество отправлялся в Совет, где оставался до полудня; потом слушал обедню, гулял, беседовал с королевами; после обеда король оставался час или два в семейном кругу, потом возвращался к занятиям с тем или другим министром, давал аудиенции и принимал прошения, ответы на которые давались в назначенные дни. Вечер король проводил снова в домашнем кругу, где присутствовали принцессы со своими статс-дамами, или на театральных представлениях.
   В конце апреля двор переехал в Фонтенбло, где принц Конде и герцог де Бофор продолжали демонстрировать свое примерное поведение. Принц Конде занимал после его королевского высочества первое место при дворе и король выказывал к нему большое уважение. Со своей стороны принц при всяком случае доказывал, что сделался не только преданнейшим, но и покорнейшим слугой короля, и поскольку вся компания частенько каталась по каналу в богатом, украшенном золотой резьбой боте, то принц брал на себя честь управлять судном и исполнял это с удивительной ловкостью.
   Герцог де Бофор, глава недовольных и фрондеров, пресловутый «Базарный король», народный бог, который столько раз мановением руки сотрясал столицу, подобно гиганту, потрясающему недрами земли, теперь усердно следовал за королем повсюду, а когда принц Конде во время стола прислуживал их величествам, де Бофор, помогая ему, принимал из его рук блюда и тарелки.
   Целый месяц прошел в празднествах, в прогулках, в балах и спектаклях, как вдруг это доброе согласие, которое по выражению одного из современных авторов, напоминало о золотом веке, расстроилось ревнивыми подозрениями молодой королевы. В один прекрасный день она бросилась в ноги Анне Австрийской, говоря с глубоким отчаянием, что король влюблен в ее королевское высочество. На такое же жаловался брат короля, но теперь дело было сложнее, поскольку Луи XIV — не Букингем и услать его за Ла-Манш было невозможно. Действительно, французский двор, всегда славившийся щегольством и волокитством, превзошел себя в этом со времени прибытия супруги его высочества. Король, как заметили молодая королева и герцог Орлеанский, чрезвычайно старался угодить Генриетте. Ее высочество и маленький ее двор, состоявший из фрейлин Креки, Шатийон, Тонней-Шарант, де ла Тремуйль и Лафайет, частенько прогуливались, что, по-видимому, делали для себя, и король своим участием в этих прогулках, казалось, желал не столько себе, сколько им доставить удовольствие. Например, в жаркое время герцогиня Орлеанская каждый день ездила купаться; по причине жары она отправлялась в карете, а возвращалась верхом в сопровождении всех своих дам, щегольски одетых, в сопровождении короля и придворной молодежи, а после ужина все садились в коляски и в сопровождении музыки прогуливались ночью по берегу.
   Фуке ломал голову над вопросом, откуда король берет деньги на свои расходы и все ждал, когда Луи XIV обратится к его кассе, после чего министр взял бы над ним власть. Но король владел миллионами Мазарини и на них тешил в Фонтенбло супругу своего брата. Жалоба, сделанная с двух сторон, обеспокоила Анну Австрийскую, тем более, что она уже знала о любви короля к ее высочеству и королева-мать обещала поговорить об этом с принцессой. Но Генриетта, почувствовавшая освобождение от продолжительной и строгой опеки своей матери, вовсе не хотела опеки со стороны свекрови и не приняла ее советов, а, зная ненависть королевы и королевы-матери к графине Суассонской, за которой король некогда ухаживал, свела с ней дружбу и вскоре сделала ее своей наперсницей.
   Разумеется, дела приняли неблагоприятный оборот, а оскорбительные намеки отравляли существование; неприязнь между королевой-матерью и принцессой Генриеттой день ото дня усиливалась и холодность мало-помалу вкрадывалась в отношения между королем и братом. Все это кончилось самым соблазнительным разрывом, когда королю и принцессе пришла мысль, поданная, как полагают, графиней Суассонской, прикрыть раздражающую любовь другой, которую можно было бы допустить; королю предложили для прикрытия преступной страсти представиться влюбленным в м-ль де Лавальер, камер-юнгфершу ее высочества, молодую особу, не заслуживавшую, впрочем, особого внимания.
   Луиза Франсуаза ла Бом ле Блан де Лавальер, дочь маркиза, родилась в Туре 6 августа 1644 года и в это время ей не было полных 17 лет. Блондинка с карими, выразительными глазами, с лицом, имевшим следы оспы, она не имела ни красивой груди, ни красивых плеч; руки у нее были тонки и некрасивы и она слегка прихрамывала после вывиха, случившегося на седьмом году и плохо выправленного. Впрочем, Луиза отличалась добротой и чистосердечием. При дворе у нее не было обожателей, кроме молодого де Гиша, который, однако, ни в чем не преуспел. Говорили также о виконте де Бражелоне, но и самые злые языки полагали эту любовь вполне детской. Такова была особа, которую предлагали заклать в жертву не то чтобы приличиям, но чувствам короля, королевы, его высочества и принцессы. Однако никто не знал того, что эта девушка, которую Луи XIV никогда не замечал, с давнего времени питала к королю тайную любовь, любовь, которая сделала ее нечувствительной к искательствам молодых придворных и даже блистательного графа де Гиша.
   Скажем еще несколько слов об этой бедной Луизе де Лавальер, единственной, которая любила короля, как говорит г-жа Моттвиль, «для него самого». Г-жа Лавальер, ее мать, вышла вторым браком за Сен-Реми, метрдотеля Гастона Орлеанского, исследовавшего однажды фармакологические свойства своего жезла. М-ль де Лавальер, не занимая никакой должности при дворе Гастона в Блуа, жила в нем. Здесь-то она и подружилась с м-ль де Моитале, которая затем сыграла большую роль в ее печальной судьбе. Однажды разнесся слух, что король, отправляясь встречать инфантину, заедет в Блуа, и понятно, проезд его стал событием для роя девушек, весьма скучавших при дворе герцога Орлеанского. Сколько из этикета, столько же из кокетства, молоденькие провинциалки нарядились в лучшие платья, и какова же была их досада, когда устаревший покрой и вышедшие из моды ткани возбудили насмешки разодетых надменных парижанок из свиты короля! Не смеялись лишь над м-ль де Лавальер, поскольку на ней было надето простое белое платье, зато она осталась попросту незамеченной. Однако молодой, красивый и богато одетый король произвел на Луизу впечатление и светлое воспоминание о нем осталось в ее памяти.
   Вскоре после этого герцог Орлеанский умер, а герцогиня объявила, что намерена оставить Блуа и переехать в Версаль. Сен-Реми лишился места, а Луиза потеряла своих подруг и надежду на будущие милости герцогини. Известно, что ничтожные обстоятельства оказывают порой решающее влияние на жизнь — отчаяние девушки было замечено г-жой Шуази и она обратилась к ней:
   — Что такое, моя милая? Неужели вам так скучно оставаться в Блуа? Луиза не в силах была ответить, и г-жа Шуази, пожав ей руку, сказала:
   — Ну, не стыдитесь высказать свои желания, дитя мое. Сочли бы вы за счастье ехать вслед за своей подругой Монтале и поступить вместе с ней ко двору принцессы Генриетты, который теперь создается?