– Нет!
   Дебора боролась изо всех сил, чувствуя бессильную ярость. Ей никак не удавалось вырваться из рук констебля. Чем сильнее она вырывалась, тем крепче он держал ее.
   – Мисс Коттер?
   Дебора обернулась. Даже ангел не был бы ей сейчас милее преподобного мистера Суини. Одетый во все черное, он стоял под большим зонтом, торжественно глядя на нее сквозь толщу дождя.
   – Томми на вилле, – сказала она. – Мистер Суини, пожалуйста.
   Священник нахмурился и искоса поглядел на подъездную аллею.
   – Боже мой. – Его правая рука разжалась и подхватила ручку зонта, слишком тяжелую для левой руки. – Ох, боже мой. Да. Я понимаю. – Последние слова означали, что он принял решение. Мистер Суини выпрямился во весь свой рост, не превышавший пяти с половиной футов, и заговорил с констеблем, который не собирался нарушать служебный долг и отпускать Дебору. – Вы же знаете лорда Ашертона, правда? – произнес он решительным тоном, который удивил бы тех из его прихожан, которые не слышали, как он в образе черного Отелло приказывал Кассио и Монтано опустить шпаги. – Это его невеста. Пропустите ее.
   Констебль уставился на грязную, вымокшую под дождем Дебору, всем своим видом ясно говоря, что сомневается в ее близких отношениях с графами Ашертон.
   – Отпустите ее, – повторил мистер Суини. – Я сам ее провожу. Наверно, вам стоило бы обратить больше внимания на газетчика, чем на молодую леди.
   Констебль еще раз скептически оглядел Дебору, которая едва сдерживалась, пока он раздумывал.
   – Ладно. Идите. Только не мешайте там.
   Дебора едва не проговорила «спасибо», но тотчас забыла и о «спасибо», и обо всем остальном, потому что ее не держали ноги.
   – Ничего, ничего, дорогая, – сказал мистер Суини. – Пойдемте. Берите меня под руку. Тут скользко.
   Дебора послушно сделала, как он сказал, не вполне понимая его, потому что в ее голове все смешалось из-за страха за Томми.
   – Пожалуйста, только не Томми, – шептала она. – Только не так. Пожалуйста. Все, что угодно, только не это.
   – Сейчас, сейчас, – бормотал тем временем мистер Суини. – Все будет хорошо. Вот увидите.
   Они скользили и едва не падали на поломанных цветах фуксии, пока шли к дому по аллее. Дождь как будто немного притих, однако Дебора уже промокла до нитки, и зонтик мистера Суини ей был ни к чему. Она вся дрожала, когда шла, опираясь на его руку.
   – Все это ужасно, – проговорил мистер Суини словно в ответ на ее дрожь. – Но ничего, все будет хорошо. Вот увидите.
   Дебора слышала его слова, но она слишком много знала, чтобы поверить священнику. Что может быть хорошего? Правый суд всегда тут как тут, когда его меньше всего ждешь. Вот и ее очередь пришла.
   Несмотря на большое количество людей повсюду, перед домом было очень тихо, только покашливало полицейское радио да женский голос отдавал распоряжения приехавшим полицейским. Под боярышником расположились три полицейские машины. На заднем сиденье одной из них Гарри Кэмбри громко переругивался с раздраженным констеблем, который приковал журналиста наручниками к дверце. Увидав Дебору, Гарри Кэмбри высунулся в окошко, которое было рядом с офицером.
   – Умер! – крикнул он, прежде чем констебль успел перехватить его.
   Случилось худшее. Дебора заметила «скорую помощь» неподалеку, но, видно, в ней не было нужды, поэтому она стояла дальше, чем полицейская машина. Не говоря ни слова, Дебора вцепилась в руку мистера Суини, однако он как будто прочитал ее страхи и показал на крыльцо:
   – Смотрите!
   Дебора заставила себя поднять голову и увидела его. Обшарив его всего жадным взглядом, она не нашла ни одного ранения. Разве что он был весь мокрый и очень бледный. Рядом стоял инспектор Боскован, и они о чем-то разговаривали.
   – Слава богу, – прошептала Дебора.
   Дверь открылась, и Линли с Боскованом посторонились, чтобы пропустить под дождь двух мужчин с носилками, на которых лежал человек. Он был укрыт с головы до ног, словно его хотели защитить от дождя и от любопытных взглядов. Только увидав носилки, только услыхав стук закрывшейся двери, Дебора все поняла. Она в страхе оглядела аллею, ярко освещенные окна, машины, крыльцо. Потом еще и еще раз – аллею, окна, машины, крыльцо, – словно это могло что-то изменить.
   Мистер Суини произнес несколько слов, но Дебора не слышала его. Она помнила свои слова: все, что угодно.
   Ее детство, вся ее жизнь в одну секунду пронеслась у нее в голове, в первый раз не оставив позади себя шлейф ярости и боли. Она все понимала теперь, но было слишком поздно. Изо всех сил прикусив губу, так что появилась кровь, Дебора не смогла сдержать крик:
   – Саймон!
   Она бросилась к «скорой помощи», куда уже поместили тело.
 
   ***
 
   Линли оглянулся. Он видел, как она, словно слепая, пробирается между машинами. Видел, как она поскользнулась, но устояла на ногах. И все время слышал, как она кричит: «Саймон!»
   Дебора подскочила к «скорой помощи», стала дергать ручку дверцы. Подошел один полицейский, попытался отстранить ее, потом подошел еще один. Она вырывалась из их рук. Она дралась и царапалась. И все время кричала: «Саймон! Саймон!» Кричала визгливо, отчаянно, словно двухсложную погребальную песнь, оду для одного голоса, как в древнегреческой трагедии, и именно тогда, когда Линли меньше всего хотел услышать ее, но услышал и теперь знал, что не забудет этого до конца жизни.
   У него сжалось сердце, и он отвернулся.
   – Сент-Джеймс! – крикнул он в открытую дверь.
   В это время Сент-Джеймс беседовал с домоправительницей Тренэр-роу, которая рыдала в снятый с головы тюрбан. Он оглянулся, хотел что-то сказать, но умолк и нахмурился, услыхав крики Деборы. Ласково коснувшись плеча Доры, Сент-Джеймс вышел на крыльцо и увидел, как Дебору оттаскивают от «скорой помощи» и как она бьется в руках полицейских. Он посмотрел на Линли.
   Тот отвернулся:
   – Ради бога. Иди к ней. Она же думает, что ты умер.
   У Линли не было сил поглядеть на друга. Он не хотел глядеть на него. Он только надеялся, что Сент-Джеймс без лишних слов возьмет все в свои руки. Этого не случилось.
   – Нет. Она всего лишь…
   – Да иди ты, черт бы тебя побрал. Иди!
   Прошло несколько секунд, прежде чем Сент-Джеймс двинулся с места, но когда он наконец ушел, Линли наконец-то смог искупить свою вину, чего он так давно желал. И он заставил себя смотреть.
   Обойдя полицейские машины, Сент-Джеймс шел к полицейским, тащившим Дебору. Он шел медленно, потому что не мог идти быстро. Ему мешала нога, он некрасиво хромал, останавливался из-за боли, в которой был повинен Линли.
   Наконец Сент-Джеймс подошел к «скорой помощи». Он окликнул Дебору. Схватил ее в объятия, прижал к себе. Она попыталась вырваться, кричала, вопила, дралась, но почти тотчас утихла, едва поняла, кто с ней рядом. Тогда она сама прижалась к нему, содрогаясь всем телом в жутких рыданиях, а он склонил к ней голову и стал гладить ее по волосам.
   – Дебора, все хорошо, – услыхал Линли. – Извини, что напугали тебя. Со мной ничего не случилось, любимая. Моя любимая. Любимая, – повторял он без конца.
   Они стояли под дождем, вокруг бегали полицейские, но им это было безразлично. Линли повернулся и скрылся в доме.
 
   ***
 
   Какое-то движение разбудило Дебору, и она открыла глаза. Сначала она увидела высоко над собой деревянный потолок. Долго смотрела на него, ничего не понимая. Потом повернула голову и увидела туалетный столик с кружевной скатертью, серебряные головные щетки и старинное высокое зеркало. Спальня прабабушки Ашертон, вспомнила Дебора. И сразу же вспомнила все остальное. Бухту, редакцию, дорогу в гору, тело на носилках. И главное, Томми.
   Шторы в спальне были задернуты, однако луч солнца рассекал кресло возле камина. Там, вытянув перед собой ноги, сидел Линли. На столике рядом с ним стоял поднос с едой. С завтраком, судя по всему. Дебора разглядела темную корочку тоста.
   Заговорила Дебора не сразу, пытаясь вспомнить, что было после жуткой сцены на вилле Тренэр-роу. Сначала ей дали бренди, потом она услышала голоса, потом зазвонил телефон, потом была машина. Каким-то образом она вернулась из Нанруннела в Ховенстоу, где ее уложили в постель.
   На Деборе была голубая атласная рубашка, которую она видела в первый раз. Такой же пеньюар лежал у нее в ногах. Дебора села:
   – Томми!
   – Ты проснулась.
   Томми подошел к окну и немного раздвинул шторы, чтобы впустить дневной свет. Оказалось, что окна были немного приоткрыты, и он распахнул их, так что в комнате стали слышны крики чаек и бакланов.
   – Сколько времени?
   – Одиннадцатый час.
   – Одиннадцатый?
   – Ты проспала больше двенадцати часов. Ничего не помнишь?
   – Так, обрывки. Ты долго ждешь?
   – Да как сказать.
   Тут только Дебора обратила внимание, что он почему-то не переоделся и не побрился, а под глазами у него черные провалы.
   – Ты был тут всю ночь?
   Линли не ответил и не отошел от окна, оставаясь довольно далеко от нее. Над его головой Дебора видела небо. И волосы у него золотились на солнце.
   – Пожалуй, я сегодня отвезу тебя в Лондон. Одевайся. – Кивком головы он показал на поднос. – Это здесь с половины девятого. Может быть, принести тебе что-нибудь другое?
   – Томми, – сказала Дебора. – Ты… неужели?..
   Она попыталась поймать его взгляд, но он не смотрел на нее и никак не реагировал на ее слова, поэтому она замолчала.
   Сунув руки в карманы, Линли опять повернулся к окну:
   – Джона Пенеллина привезли домой.
   Дебора подхватила эту тему:
   – А Марк?
   – Боскован знает, что он брал «Дейз». А кокаин… – Линли вздохнул. – Пусть решает Джон, пока это в моей власти. Я не буду решать вместо него. Не знаю, как он поступит. Наверно, он еще не готов отпустить сына. Не знаю.
   – Ты мог бы сообщить о нем.
   – Мог бы.
   – Но не сообщишь?
   – Пусть Джон решает. – Запрокинув голову, он смотрел на небо. – Сегодня прекрасный день. Отличный день для полета.
   – А что Питер? С него сняты обвинения? – спросила Дебора.
   – Сент-Джеймс думает, что Брук купил эрготамин в пензансской аптеке. Правда, его не продают без рецепта, однако это не первый раз, когда аптекарь идет на уступки. Да и что такого особенного? Брук пожаловался на мигрень. Аспирин, мол, не помогает. А в субботу все врачи отдыхают.
   – Он не думает, что у Джастина могли быть свои таблетки?
   – Он не думает, что у Джастина были причины ими запасаться. Я сказал ему, что на самом деле это не имеет значения, но он хочет полностью избавить Сидни, да и Питера тоже, от подозрений. Он поехал в Пензанс.
   Линли умолк, словно исполнил свой долг.
   У Деборы перехватило дыхание. Линли стоял в совершенно неестественной позе.
   – Томми, – сказала она, – я видела тебя на крыльце. Я знала, что ты жив. Поэтому, когда появились носилки…
   – Труднее всего было сказать маме, – продолжал он. – Я смотрел на нее и понимал, что убиваю ее каждым произнесенным словом. Она не плакала. По крайней мере, в моем присутствии. Потому что мы оба знаем, что, в сущности, вина лежит на мне.
   – Нет!
   – Если бы они поженились много лет назад, если бы я разрешил им пожениться…
   – Томми, нет.
   – Она не будет горевать на моих глазах. Она не позволит мне разделить с ней ее горе.
   – Томми, милый…
   – Это было ужасно. – Он провел ладонью по фрамуге. – На секунду мне показалось, что он и в самом деле может застрелить Сент-Джеймса. Но он взял дуло в рот. – Линли кашлянул. – Почему никогда нельзя подготовиться ни к чему подобному?
   – Томми, я знаю его всю мою жизнь. Он как член моей семьи. Когда я решила, что его убили…
   – Кровь. Всюду был мозг. Даже на окне. Кажется, мне это никогда не забыть. И это, и все остальное тоже. Как в кино. Стоит мне закрыть глаза, и я снова все вижу, словно опять прокручивается пленка.
   – Ох, Томми, пожалуйста, не надо, – несчастным голосом проговорила Дебора. – Пожалуйста. Подойди ко мне.
   На сей раз он прямо посмотрел ей в глаза:
   – Этого недостаточно, Деб.
   Он проговорил это ласково, но Дебора все равно испугалась.
   – Чего недостаточно?
   – Того, что я люблю тебя. Того, что я хочу тебя. Я всегда думал: что Сент-Джеймс тысячу раз дурак, что не женился на Хелен. Яне мог понять. А теперь мне кажется, что я понимал, только не хотел смотреть правде в глаза.
   Дебора сделала вид, что не слышала его слов.
   – Томми, мы будем венчаться в Ховенстоу? Или в Лондоне? Как ты хочешь?
   – Венчаться?
   – Ну да, дорогой. В Ховенстоу или в Лондоне?
   Он покачал головой:
   – Нет, Дебора, только не это. Я так не хочу.
   – Но я хочу тебя, – прошептала Дебора. – Томми, я люблю тебя.
   – Я знаю, что тебе очень хочется в это верить. Видит бог, я тоже хотел бы верить. Если бы ты осталась в Америке, если бы ты не вернулась домой, если бы я уехал к тебе туда, у нас мог бы быть шанс. Но теперь…
   Линли все еще стоял очень далеко, возле окна, и Деборе это стало невыносимо. Она протянула к нему руку:
   – Томми. Томми. Пожалуйста.
   – Вся твоя жизнь – Саймон. Кому, как не тебе, это знать. Мы оба это знаем.
   – Нет, я…
   Дебора не смогла закончить фразу. Ей хотелось ругаться, драться, стоять на своем, но Томми заглянул ей глубоко в душу и вытащил на божий свет то, что она старалась навсегда похоронить там.
   Прежде чем заговорить снова, он несколько минут не сводил с нее глаз:
   – Тебе хватит часа?
   Дебора открыла рот, чтобы просить, спорить, умолять, но ей изменили силы.
   – Да. Хватит, – только и сказала она.

Часть VII
Через некоторое время

Глава 28

   Леди Хелен вздохнула:
   – Знаешь, мне, кажется, никогда не было так скучно. Скажи-ка еще раз, что нам надо доказать.
   Сент-Джеймс сделал третью складку на тонкой пижаме, не сводя глаз с дырки от ножа, которым колют лед.
   – Пострадавший заявляет, что на него напали, когда он спал. У него одна рана, а на верхней части пижамы три дырки, и на каждой кровь. Как ты думаешь, что бы это могло значить?
   Леди Хелен наклонилась над пижамой, сложенной так, что были отлично видны все три дырки.
   – Он занимался во сне акробатикой?
   Сент-Джеймс хмыкнул:
   – Ну да. Просто он не спал. Сам себя ранил, а пижаму продырявил потом. – Он заметил, что леди Хелен зевнула. – Скучаешь?
   – Совсем нет.
   – Тебе предстоит вечер с очаровательным джентльменом?
   – Если бы. Боюсь, дорогой, мне предстоит общество бабушки и дедушки. Дедушкин храп прекрасно сочетается с победным маршем из «Аиды». Я сопровождаю их в оперу. Надеюсь, сегодня дедушка более подвижен, чем обычно.
   – Для души полезно время от времени поклоняться культурным ценностям.
   – Ненавижу оперу. Если бы еще там пели по-английски. Разве я хочу слишком многого? Они же всегда поют на итальянском или на французском. Или на немецком. Хуже всего, если на немецком. А когда они мечутся по сцене в своих нелепых шлемах и как бы дуют в рог…
   – Хелен, ты мещанка.
   – Я – типичная представительница своего класса.
   – Ладно, если ты потерпишь полчаса, я приглашу тебя на ланч. На Бромптон-стрит открылся новый ресторан.
   Леди Хелен оживилась:
   – Милый Саймон, это прекрасно! Что надо делать?
   Она огляделась, словно подыскивая себе занятие, но Сент-Джеймсу уже было не до нее, потому что хлопнула входная дверь и он услышал свое имя. Забыв обо всем на свете, он метнулся прочь от рабочего стола.
   – Сидни, – сказал он и зашагал к двери, пока его сестра взбегала вверх по лестнице. – Где ты, черт тебя побери, была?
   Сидни вошла в лабораторию.
   – Сначала в Сарри. Потом в Саутгемптоне, – ответила она как ни в чем не бывало и бросила норковый жакет на стул. – Мне пришлось еще раз позировать в мехах. Если в ближайшее время никто не предложит ничего другого, не знаю, что делать. Рекламировать шкуры мертвых животных в высшей степени отвратительно и до омерзительности противно. К тому же от меня требуют совсем ничего не надевать под низ. – Наклонившись над столом, она внимательно осмотрела пижаму. – Опять кровь? Как вы можете заниматься этим перед ланчем? Надеюсь, я не пропустила ланч. Еще только двенадцать. – Она открыла сумку, которая висела у нее на плече, и стала рыться в ней. – Ну где же? Естественно, я понимаю, почему они настаивают на голой коже, но у меня сейчас не лежит к этому душа. Говорят, это, мол, эротично. Обещание, фантазия. Вздор. А, вот оно.
   Сидни достала мятый конверт и протянула его брату.
   – Что это?
   – А то, из-за чего я десять дней пробыла у мамы. Мне даже пришлось съездить на неделю к Дэвиду, чтобы она не подумала, будто я несерьезно к этому отношусь.
   – Ты была у мамы? – недоверчиво переспросил Сент-Джеймс. – У Дэвида в Саутгемптоне? Хелен, ты разве не?..
   – Я звонила в Сарри, но мне никто не ответил. А потом, ты сказал, чтобы я не пугала маму. Помнишь?
   – Не пугала маму? – спросила Сидни. – Из-за чего?
   – Из-за тебя.
   – А почему мама должны была пугаться из-за меня? – Но дожидаться ответа Сидни не стала. – По правде говоря, поначалу она восприняла это как нелепость.
   – Что?
   – Теперь мне ясно, Саймон, откуда у тебя такая непонятливость. Потом я все же ее достала. Я не сомневаюсь, что добьюсь своего. Бери письмо и читай вслух. Пусть Хелен тоже послушает.
   – Черт побери, Сидни, я хочу знать…
   – Так читай, – сказала она, хватая его за руку и тряся ее.
   С плохо скрываемым раздражением Сент-Джеймс вскрыл конверт и начал читать вслух:
 
   "Мой дорогой Саймон!
   Похоже, мне не удастся отделаться от Сидни, пока я не попрошу у тебя прощения, поэтому позволь мне сделать это немедленно. Правда, одна строчка вряд ли удовлетворит твою сестру."
 
   – Сид, что это значит?
   Она рассмеялась:
   – Читай дальше!
   И Сент-Джеймс вновь обратился к несколько тяжеловесному письму своей матери.
 
   "Саймон, я всегда знала, что идея открыть окна в детской принадлежала твоей сестре. Но поскольку ты промолчал в ответ на обвинение, мне ничего не оставалось, как наказать тебя. Для родителей самая тяжкая обязанность – наказывать своих детей. Тем более когда закрадывается страх, что наказываешь неправильно. Сидни все объяснила мне, как только она одна умеет, и хотя она твердо стояла на том, что мне надо крепко побить ее, ведь это она подставила тебя под наказание много лет назад, я не представляю, как бить палкой двадцатипятилетнюю женщину. Итак, прошу прощения за то, что возложила бремя вины на твои хрупкие плечи… Сколько тебе было тогда? Десять? Я забыла… А теперь я могу перейти к ней. Ее визит был довольно приятным для нас обеих. К тому же я провела несколько дней с Дэвидом и его детьми. И могу надеяться, что ты тоже посетишь меня в Сарри. Привози с собой Дебору, если соберешься приехать. Коттер звонил повару и рассказал о ней. Бедняжка. Ты поступил бы мило, если бы пригрел ее под своим крылышком до тех пор, пока она опять не встанет на ноги.
   Любящая мама"
 
   Уперев руки в бока, Сидни запрокинула голову и рассмеялась, явно довольная произведенным эффектом:
   – Разве она не великолепна? Мне, правда, потребовалось много времени, чтобы заставить ее сесть за письмо. Хотя она уже хотела поговорить с тобой насчет Деборы – знаешь ведь, как она боится, что мы превратимся в варваров и будем вести себя недостойно в сложных ситуациях, – сомневаюсь, что, не будь я там, она написала бы тебе.
   Сент-Джеймс чувствовал на себе взгляд Хелен. Он знал, какого вопроса она ждет. Но он молчал. За последние десять дней ничего не произошло, несмотря на поспешный отъезд Деборы из Ховенстоу, иначе он понял бы это по поведению Коттера. Когда он вернулся из Пензанса на другой день после смерти Тренэр-роу, ее там уже не было. Линли сообщил только, что самолетом доставил ее в Лондон. Мрачная отстраненность Коттера тоже не располагала к откровенному разговору. Зато у леди Хелен не было причин таиться.
   – Что с Деборой?
   – Томми разорвал помолвку, – ответила Сидни. – Саймон, разве Коттер не сказал тебе? Судя по словам маминой поварихи, он по-настоящему кипел, когда говорил с ней. Был в ярости. Я думала, он вызовет Томми на дуэль. «Шпаги или пистолеты». Просто слышу, как он кричит: «Спикерс-корнер. На рассвете». – Она засмеялась, но тотчас вновь посерьезнела. – Классно, правда? Хотя, если вспомнить Питерову Сашу, классность не в чести у Линли.
   Пока Сидни говорила, Сент-Джеймс сообразил, что она понятия не имеет ни о чем случившемся после ее отъезда из Ховенстоу в воскресенье утром. Выдвинув нижний ящик рабочего стола, он достал из него серебряный флакон:
   – Ты потеряла его.
   Сидни радостно взяла у него флакон:
   – Где ты нашел? Только не говори, что он был в Ховенстоу, в шкафу. Туфли – возможно, но только не флакон.
   – Сид, Джастин взял его.
   Очень просто. Всего четыре слова. Но что сталось с Сидни? Улыбки как не бывало. Сидни пыталась удержать ее, даже губы у нее задрожали от нечеловеческого усилия. И вся она как будто мгновенно постарела. Ничего не осталось от ее беззаботности, и Сент-Джеймс в который раз понял, насколько Сидни зависит от своих эмоций. Ее недавнее поведение было доспехами, не позволявшими ей явить миру свою тоску.
   – Джастин? – переспросила она. – Зачем?
   Объяснить такое было непросто. Сент-Джеймс не сомневался, что своим ответом расстроит Сидни еще сильнее. И все же ответить было необходимо, чтобы Сидни окончательно рассталась с прошлым.
   – Якобы ты убийца.
   – Смешно.
   – Он хотел убить Питера Линли, но вместо него убил Сашу Ниффорд.
   – Не понимаю.
   Сидни крутила в руках флакон, потом наклонила голову и коснулась ладонью щеки.
   – Во флаконе было лекарство, которое она приняла за героин. – При этих словах брата Сидни подняла голову, и по выражению ее лица он понял, что она поверила ему. Убийство с помощью наркотика не вызвало у нее сомнений. – Извини, родная.
   – Почему Питер? Джастин сказал, что Питер был у Кэмбри. Он сказал, они поссорились. Потом Мик Кэмбри умер. Он сказал, Питер хотел убить его. Не понимаю. Питер же не мог не знать, что Джастин все рассказал тебе и Томми. Он знал. Наверняка знал.
   – Питер не убивал Джастина. Сид, его даже не было в Ховенстоу, когда Джастин умер.
   – Тогда почему?
   – Питер слышал кое-что такое, чего не должен был слышать, и он мог со временем использовать это против Джастина. Тем более после смерти Мика Кэмбри. Джастин занервничал. Ему было известно, что Питер тщетно пытался достать деньги и кокаин. В его состоянии трудно было предсказать, как он поведет себя, поэтому Джастин испугался и решил от него избавиться.
   Сент-Джеймс и леди Хелен рассказали Сидни все – об «Айлингтоне», об онкозиме, о Тренэр-роу и Кэмбри. О клинике и о раковых больных. О замене лекарства, что привело Мика к смерти.
   – Брук был в опасности, – сказал Сент-Джеймс. – Вот и попытался предпринять шаги, чтобы избавиться от нее.
   – А при чем тут я? – спросила Сидни. – Это ведь мой флакон. Разве он не понимал, что подумают на меня?
   Она с силой, так что побелели костяшки пальцев, сжала флакон в ладонях.
   – Сидни, ты забыла, что случилось в тот день на берегу? – вмешалась леди Хелен. – Ты ведь здорово его унизила.
   – Он хотел наказать тебя, – подтвердил Сент-Джеймс.
   Почти не двигая губами, Сидни пролепетала:
   – Он любил меня. Я знаю. Он любил меня.
   Сент-Джеймс понял, как тяжело его сестре, ему тоже было нелегко, тем не менее он решил раз и навсегда прояснить правду. Он искал и не мог найти слова, которые стали бы утешением для Сидни.
   И тогда заговорила леди Хелен:
   – Сидни, Джастин Брук был таким, каким был, но это не значит, что и ты такая же. С какой стати ты рядишь себя под него? Не важно, что он чувствовал. Или не чувствовал.
   Послышалось сдавленное рыдание, и Сент-Джеймс подошел к сестре.
   – Извини, родная, – сказал он, крепко обнимая Сидни. – Я бы предпочел, чтобы ты ничего не знала. Но не лгать же тебе. И, Сидни, мне не жалко, что он мертв.
   Кашлянув, Сидни посмотрела ему в глаза и слабо улыбнулась.
   – Господи, как есть хочется, – прошептала она. – Будет у нас ланч или нет?
 
   ***
 
   Выйдя из машины на Итон-Террас леди Хелен громко хлопнула дверцей. Она сделала это, чтобы придать себе храбрости – убеждая себя в логичности и оправданности своего поведения. Она оглядела темный фасад городского дома Линли, потом в свете уличного фонаря посмотрела на часы. Уже почти одиннадцать. Пожалуй, поздновато для визита. Однако именно это давало Хелен преимущество, от которого она не собиралась отказываться. Итак, она поднялась по мраморным ступенькам.
   Последние две недели ей никак не удавалось поймать Линли. Все ее попытки отвергались напрочь. То он на работе, то на допросе, то на встрече, то дает показания в суде. Бесконечная череда любезных секретарей, помощников, младших офицеров повторяла одни и те же вежливые отказы. На послания следовали одни и те же ответы: недоступен, работает, предпочитает побыть один.
   Ничего, сегодня ему не отвертеться. Хелен позвонила и услышала звонок словно из дальнего конца дома, эхом вернувшийся к парадной двери, как будто внутри было пусто. На одно мгновение Хелен пришла в голову несуразная мысль, может быть, он и в самом деле бежал из Лондона – бежал раз и навсегда, – но тут зажглась лампочка над дверью и в нижнем коридоре тоже показался свет. Скрипнул замок, дверь открылась, и на пороге появился, мигая по-совиному, слуга Линли. На нем были шлепанцы, обратила внимание леди Хелен, и поверх пестрой пижамы накинут халат из шотландки. На его лице она прочитала удивление и осуждение, прежде чем он стер их со своего лица. Воспитанным дочерям пэров не полагается поздней ночью ходить в гости к джентльменам, и не важно, что на дворе двадцатый век.