Жажда мести выглядела естественной с учетом того, что к Меттернихам и Штадионам (Филиппу и его брату Фридриху), состоявшим на австрийской службе, все больше присоединялись беглецы из наполеоновской Европы. Некоторые из них укрывались в Австрии уже давно – например, Матиас фон Фасбиндер, жертва французской оккупации Трира, или Антуан фон Балдаччи, корсиканец по происхождению, германский националист, ставший тем не менее доверенным лицом кайзеров, начиная от Иосифа II. Но наплыв беженцев после Имперского эдикта и аннексий 1806 года был совершенно новым явлением. Вновь прибывшие обнаружили в Филиппе Штадионе ревностного сторонника предоставления им постов на государственной службе. Два армейских офицера, Штутерхайм (приятель Меттерниха по Берлину) и барон Август фон Штайгентеш, начинали свою карьеру на службе в Саксонии, в то время как третий офицер, граф Людвиг Георг фон Вальмоден, зять барона Штейна, был беглецом из Ганновера. Еще один офицер, граф Максимилиан фон Мельвельдт из Вестфалии, с 1808 года служил в качестве посла в России. Барон Андреас Мериан фон Фальках, поверенный в делах Австрии в Карлсруэ, и барон Йохан Филипп фон Вессенберг, посланник в Касселе, а затем в Берлине, происходили из Брейсгау на Верхнем Рейне. Барон Генрих фон Круминен, шваб, представлял Австрию в Штутгарте, а барон Иосиф фон Буол-Шауенштайн, тиролец, был австрийским поверенным в делах в Дрездене. Тирольцами были также граф Антуан фон Тун и барон Иосиф фон Хормайр, служивший в качестве дворцового секретаря.
   Все эти немецкие аристократы были сравнительно молодыми. Все они имели основания ненавидеть бонапартизм. Эти люди заново открыли страну, научились видеть в соотечественниках-немцах воплощение добродетели и достоинства, хотя прежде они видели в них всего лишь неграмотных крестьян, неотесанных ремесленников и представителей низших слоев общества. Подобно своему австрийскому современнику эрцгерцогу Йохану, изгнанники увлекались Генрихом фон Клейстом, Максимилианом фон Шенкендорфом, Эрнстом Морицем Арндтом и другими поэтами-патриотами того времени. В романтизме они черпали доводы для критики рациональных нововведений суверенов Рейнского союза и восхваления преемственности с прошлым. Они приветствовали эмигрантов из прусской военной среды, Отто Рюле фон Лилинштерна, Эрнста фон Фуля, генерала Фридриха фон Вестфалена и, наконец, знаменитого барона Штейна, который обращался к ним всем, когда говорил, что «заботливое обращение с несчастными германскими князьями продиктовано как интересами справедливости, так и разумной политики… и что в такой необычной войне, как эта, успеха можно добиться только посредством необычных мер».
   Штадион с этим полностью соглашался. В начале сентября 1808 года он объяснял кайзеру, что общенациональная война необходима не только для Австрии, но также для народов Германии и других стран, завоеванных французскими узурпаторами». В соответствии с такими настроениями разрабатывались планы мятежей в Тироле, электоральном Гессе, в Брунсвике и Ганновере. Смещенный герцог Брунсвика с резиденцией в Силезии и выборщик Гессе, бежавший в Прагу с богатством, которое было накоплено за годы торговли солдатами-наемниками, обеспечили пункты сбора войск. Ожидалось, что Англия поможет деньгами и высадит экспедиционные войска с моря, Фридрих Штадион на случай вступления австрийской армии организовал свободную систему набора рекрутов, австрийские консульства в Ульме, Нюрнберге и Аугсбурге тайком занимались составлением списков добровольцев. Тироль, в частности, созрел для восстания, агент эрцгерцога Йохана барон Хомайр без труда вербовал рекрутов, во главе которых встал хозяин гостиницы в Инсбруке Андреас Хофер. На встрече этой тройки вскоре после возвращения Меттерниха в Париж были окончательно утверждены планы восстания, а его дата назначена на 12 марта.
   Планы военной кампании базировались на двух предпосылках: во-первых, на активном участии Пруссии, которая неожиданно определила свою позицию на основе четких гарантий, данных в январе специальным эмиссаром Берлина, во-вторых, на нейтралитете России, который, судя по заверениям Меттерниха на Венской конференции, был обеспечен и который месяц спустя он оценивал как «ясный и математически выверенный». Чтобы убедиться в верности этих оценок, Штадион направил в феврале в Санкт-Петербург князя Карла Шварценберга, а в Берлин – барона Вессенберга. Россия, сообщил царь Шварценбергу, готова гарантировать неприкосновенность границ Австрии, дав аналогичные гарантии Наполеону, однако Александр просил австрийцев не предпринимать агрессии, ибо в этом случае он был связан обязательством выступить на стороне Франции. Единственная оговорка, которую царь сделал, заключалась в заверении, что даже если бы ему пришлось объявить войну, то и в этом случае он, по сообщению Шварценберга, сделал бы все, что было «в человеческих силах, чтобы воздержаться от войны с нами». Царь собирался действовать весьма медленно и избегать столкновений с австрийскими войсками. В Вене подобные гарантии сочли достаточными и миссия Шварценберга в Санкт-Петербурге была расценена как успех. Однако на Берлин позиция Александра произвела обратное впечатление. Незадолго до переговоров со Шварценбергом царь в том же духе давал заверения Фридриху Вильгельму, который воспринял их как серьезное предупреждение. Возвратившись в Кенигсберг, прусский король объявил свое решение. «Без поддержки России я не могу участвовать в войне», – заявил он обескураженному Вессенбергу, который теперь полагал, что только прямое обращение к народу спасет положение.
   Несмотря на просчеты в своих планах, Штадион, уверенный в том, что лучшего времени не будет, решил не отказываться от войны и вести ее по собственному сценарию. Массовая армия, полная энергии и уверенности в справедливости своего дела, казалась прекрасной компенсацией отсутствия союзников. Она была поставлена во главу угла политики, она должна была или начать в ближайшее время войну, или подвергнуться роспуску из-за недостатка денег. Смелость и решительность в политике Штадиона граничили теперь с упрямством и фанатизмом. Так, он оставил без внимания предложение царя заключить соглашение о гарантиях, не придал значения и прозрачному намеку, что Россия могла бы оставаться совершенно нейтральной, если бы Австрия воздержалась от агрессии, – он даже не озаботился поисками предлога для войны. Когда австрийские войска форсировали 10 апреля Инн, ничего оригинального в оправдание войны уже нельзя было сказать. Манифест Карла, написанный Фридрихом Штадионом, не содержал каких-либо конкретных обвинений в адрес Франции. Он провозглашал только, что «мы сражаемся за укрепление независимости австрийской монархии, за восстановление независимости и национального достоинства Германии». Аналогичным образом более обстоятельное заявление, написанное Генцем и опубликованное через две недели, хотя и было блестяще аргументировано, но скорее представляло собой перечень давних обид в отношении Наполеона, чем убедительное доказательство враждебных намерений со стороны Франции.
   Два возражения были выдвинуты против опрометчивой ставки на войну, но ни одно из них не прозвучало из уст Меттерниха. Одним из возражавших был эрцгерцог Карл, который сомневался в успехе мятежей, в том, что Россия заслуживает доверия, что Пруссия изменит свой политический курс, а также в том, что можно добиться победы, если она этого не сделает. Другое возражение исходило от Генца. В длинном меморандуме, составленном осенью 1808 года, он возражал против любой попытки возродить старый рейх. («Задумайтесь над вопросом: что должны делать в нынешних обстоятельствах Габсбурги, чтобы освободить Германию от иноземной власти?») Вместо этого, полагал он, следует убедить князей, что Австрия не намерена ни восстанавливать рейх, ни производить какие-либо изменения в сложившемся в Германии статус-кво. То, что Генц предлагал, не было просто пропагандой. Будучи на австрийской службе, он, чуть ли не единственный, вполне ответственно планировал послевоенное устройство Германии. Генц включил в свой меморандум проект конституции Германии, предусматривавший оборонительный союз суверенных государств, которые объединились бы на равноправной основе и действовали бы на основе решений большинства.
   Документ получил заслуженную известность как предтеча Акта о Германском союзе 1815 года и, возможно, как стимул поведения Меттерниха во время войны 1813 года. Его же первоначальное значение – как руководства для австрийской стратегии в 1809 году – осталось незамеченным. В документе был опущен ненавистный устав Рейнского союза, регулировавший права аннексированных государств. Его место заняла четкая гарантия невмешательства во внутренние дела членов союза. В отличие от Бонапарта, который был протектором Рейнского союза, Австрии в новом союзе отводилась роль его участницы и партнерши, «первой среди равных». В то время как армии союза воевали в Испании и вооружались в Германии, Австрия гарантировала в пунктах о принятии решений большинством и о нераспространении юрисдикции союза на территории своих членов, выходящих за пределы объединения, что она не станет вовлекать своих партнеров в чуждые им войны. Короче говоря, во всех вопросах, кроме обороны, Австрия действовала бы в строгом соответствии с уважением принципов нейтралитета третьей Германии и невмешательства в ее внутренние дела. Неизвестно, стремился ли Генц в обхаживании германских государств целенаправленно переиграть Александра, равно как и Наполеона. Важно, однако, что этот ранний призыв к мягкому обращению с германскими государствами сопровождался крайней осторожностью в отношении восточной державы. «Бездействие России, – увещевал Генц, – не просто безразлично, но желательно для нас. Прямая помощь от этой державы нанесла бы ущерб доверию, которое Австрия стремится завоевать в Германии больше всего… она открыла бы путь опасным претензиям». Таким образом, Генц соглашался с Меттернихом, но не с Карлом, во мнении, что Россия в данный момент не представляла большой опасности.
   Интересно то, что Генц, выходец из Пруссии, не был аннексированным аристократом. В противовес его здравомыслию рейхсграф Клеменс Меттерних срывался на крик в призывах к войне, поскольку он воспринял всерьез совет Талейрана, данный Австрии, – напасть на Францию раньше, чем завершится война в Испании. Какой бы довод ни использовала слабая Австрия для оправдания дружественных отношений с всемогущей Францией, сильная Австрия не могла выносить угрозу Бонапарта династии Габсбургов. Если бы австрийская монархия снова проиграла, Богемия превратилась бы в «государство-данника – как Бавария», Австрия получила бы в губернаторы французского маршала, а Венгрия, возможно, не сохранилась бы «объединенной, как отдельное государственное образование». Но Австрия не должна была проиграть. По сравнению с 1805 годом Франция выглядела слабее в моральном и финансовом отношении, Австрия же гораздо сильнее. Вместо следования «советам кабинета (то есть России), который доказал, что не способен управлять, мы теперь вправе думать сами». Не на слабых армиях, а на слабом руководстве лежала вина за прежние поражения. Теперь мы стоим перед «необходимостью вести войну и диктовать мир, как он (противник) это делает». Поэтому «давайте сражаться с врагом его же оружием, давайте отправим в этой игре шары на его половину». Предпринимая наступление до первого пушечного выстрела противника, не связывая свои цели локальными успехами, «давайте извлечем выгоду из нашей силы и не будем забывать о том, что 1809 год – последний год старой и первый год новой эры».
   Эти слова звучат весьма воинственно. Даже если принять во внимание, что они произносились в пропагандистских целях, ибо Меттерних понимал значение пропаганды, что они произносились потому, что Штадион ожидал от его депеш пристрастия, нет оснований сомневаться в искренности Меттерниха. Своей убежденностью в том, что прошлые поражения обусловила ошибочная стратегия и что правильные методы ведения войны – методы самого Наполеона – обеспечат победу, он разделял взгляды братьев Штадион, эрцгерцога Йохана, Гнайзенау, Шорнхорстов и Бойенсов в Пруссии и прежде всего Штейна. Разделял ли он также их взгляды на германскую проблему? Это вопрос чрезвычайной важности, поскольку от ответа на него зависело отношение Меттерниха к героям войны за освобождение через четыре года. К сожалению, на этот вопрос нельзя ответить определенно: слишком мало фактов. Депеши из посольства в Париже в первые месяцы 1809 года не содержат ни одного важного разговора с представителями правивших дворов государств Рейнского союза, кроме того, что Меттернихом предпринимались попытки привлечь их на сторону Австрии. Ввиду свободы действий, которой Меттерних пользовался на своем посту, и близости к Штадиону, молчание по этому поводу может означать лишь то, что он считал дезертирство участников Рейнского союза из лагеря Наполеона невозможным, вероятно, даже нежелательным. Не то чтобы он недооценивал силу германских воинских контингентов. Он постоянно давал достоверную информацию об их численности и перемещениях. Содержание его венского меморандума от декабря 1808 года в целом соответствовало оценкам Дворцового военного совета, что придает ему особую важность. Исходя из этого факта можно сделать по крайней мере вывод о том, что Меттерних, подобно Штадиону, считал само собой разумеющимся участие в войне войск Рейнского союза на стороне Наполеона и не предпринимал попыток изменить ситуацию.
   С другой стороны, нет никаких свидетельств о повстанческом движении в Германии и указаний на то, как Меттерних оценивал перспективы успешного восстания или формирования корпусов свободы на территории Германии. Ближайший намек на это заключается в замечании Талейрана, которое Меттерних с удовольствием цитирует: «Вся Германия поддержит вас». Под Германией Талейран подразумевал народ страны, но отнюдь не князей. Сам Меттерних высказался в аналогичном духе, когда началась война. По его словам, в отличие от обстановки 1805 года, «делами Австрии занят теперь весь народ вплоть до берегов Рейна». На основании этих случайных замечаний трудно прийти к определенному выводу. Проавстрийское общественное мнение заслуживает упоминания даже тогда, когда оно не способно сделать ничего большего, кроме как компенсировать эффективность действий противника, которой Меттерних, видимо, опасался больше всего. Когда до него доходили «правдивые или ложные слухи» о «народных восстаниях» в Северной Германии, он, вероятно, воспринимал эти события как стихийные или случайные, которые заслуживали внимания лишь потому, что мешали членам его семьи вернуться в Вену.
   Но возможно, мы слишком строги в требованиях документального подтверждения своих версий. Диппочта между Веной и Парижем была неподходящим средством для обсуждения чувствительных проблем, выходивших за пределы компетенции Меттерниха. Все другие факты слишком явно свидетельствуют о его горячей поддержке программы Штадиона, чтобы оставлять сомнения в их единомыслии по основным проблемам. Несомненно, деятель, который так красноречиво выступал за мобилизацию внутренних резервов Австрии для ведения народной войны, не стал бы стесняться в средствах для поощрения революционного движения в Германии. Если он явно не поддерживал там заговоры, то и не осуждал их. Его послевоенные выпады были направлены не против Штадиона, но против скептически настроенного эрцгерцога Карла, который, в свою очередь, помещал Меттерниха в один ряд с братьями Штадион как главными виновниками несчастий Австрии. В австрийской внешней политике, сокрушался Карл позднее, господствовали деятели, пострадавшие от Наполеона, которые «сочувствовали жертвам его политики даже на иноземной территории». Они цеплялись за «предвзятые мнения, избегали серьезных дискуссий и вместо разумных доводов пользовались остротами и разными трюками…». В общем, было бы справедливо сделать вывод, что Меттерних, хотя, возможно, и отличался меньшим доктринерством и сентиментальностью, чем другие германские беженцы, все же был одним из них, рейхсграфом, одержимым лихорадкой освобождения Германии.
   В связи с тесными связями Меттерниха с общенародным подъемом в Австрии в 1809 году крайне важно установить истинную природу этого подъема. Некоторые историки усматривали в военной программе Австрии революционный крестовый поход под знаменем подлинных национальных и либеральных идеалов. Этот вывод подкреплялся радикальной риторикой руководителей военной кампании – восхвалением свободы, обещаниями восстановления и реформирования государственных ассамблей, экстравагантными апелляциями к народным «добродетелям», поддержкой заговорщиков в Германии. В дальнейшем следует признать само собой разумеющимся, что аристократы-изгнанники, собравшиеся вокруг Штадиона, принадлежали к гораздо более просвещенной и энергичной когорте людей, чем их отцы, старшие братья и кузены, которые сосредоточились с мрачной решимостью на возвращении своих поместий и не нашли ничего лучшего в 1814 году, когда настало время их торжества, как предложить реставрацию их прежнего положения с буквально расписанными своими правами, в частностях и в целом.
   Любая реставрация, однако, является реформой, по крайней мере в той степени, в какой она стремится ликвидировать причины первоначальной катастрофы. Но способны ли были на реформы люди, рисковавшие имуществом и самим образом жизни, не имевшие возможности выполнить взятые на себя обязательства, остается весьма проблематичным. Главное – отсутствовало согласие по вопросу о том, что представляет собой нация. Фридрих Штадион, Штейн и эрцгерцог Йохан смутно представляли себе германскую нацию как совокупность людей, объединенных общей культурой. Однако большинство других деятелей, включая Филиппа Штадиона и Меттерниха, усматривали в ней народ, который, как и в других государствах, противопоставлен власти. Для них так называемый национализм существовал в реальности в виде провинциального патриотизма, выработанного неприятием централистской и бюрократической практики бонапартизма, или в виде острой ностальгии по старому рейху, тоски по учреждениям, неожиданно приобретшим романтический ореол, после того как они перестали существовать. Например, из Хормайра и Андреаса Хофера вряд ли могло получиться что-либо иное, кроме стойких борцов за автономию Тироля – этаких Вильгельмов Теллей позднего времени. В основе германского национализма того времени, подобно его польскому варианту, лежало кредо аристократов, которые жили мечтами о прошлом – в одних случаях 1803 годом, в других – 1772-м. Хотя национализм в некоторых отношениях и ориентировался на реформы, он все-таки мало напоминал этический национализм и либерализм среднего класса более поздних поколений. Поступало мало серьезных предложений о преобразовании корпоративных земств в современные парламенты, упразднении крепостного права или радикальном изменении социальной и экономической организации феодального поместья.
   Наоборот, в отношении аристократии разного статуса проявлялась чрезвычайная заботливость, в том числе к суверенам всеми поносимого Рейнского союза. За исключением явных узурпаторов чужих владений, герцога Берга и короля Вестфалии, всем князьям разрешалось сохранить, как минимум, свои «наследственные земли», а некоторые (подобно самой Австрии) могли сохранить за собой вознаграждения в виде церковных владений, полученные по Имперскому эдикту. В этом смысле «легитимные» претензии подопечных Наполеона могли быть совмещены с процессом реставрации аннексированных владений. В самом деле, инструкции, с которыми в 1809 году Валмоден прибыл в Лондон, а Шварценберг – в Санкт-Петербург, совершенно определенно провозглашали целью Австрии «восстановление законных прав каждого собственника на владение земель, принадлежавших ему до времени узурпации Наполеона».
   Что касается Германии, то трудно избежать впечатления, что конечной целью Штадиона была реставрация старого рейха. Ни он, ни кто-либо еще из его окружения не составил плана на будущее, сравнимого с тем, который составил Генц. Почему? Потому что в Австрии не было нужды будоражить умы, потому что разговоры о неминуемой реставрации способствовали бы лишь укреплению связей суверенов Рейнского союза с Наполеоном, потому что они лишь укрепляли бы стремление Пруссии к соблюдению нейтралитета. Вследствие этого заявления, исходившие из дворца Хофбург, отличались уклончивостью и противоречивостью. Манифест в связи с объявлением войны подтверждал, что кайзер никогда не будет «вмешиваться во внутренние дела других государств или позволять себе выносить оценки их системам управления, правовым нормам, административным решениям, программам развития вооруженных сил». Но манифест не гарантировал суверенитета государств союза, не дезавуировал намерения восстановить рейх, на чем настаивал Генц. Вместо этого в документе роспуск рейха расценивался как одно из преступлений Наполеона, как причина войны и еще кое-чего, с чем Австрия была вынуждена временно примириться.
   
Конец бесплатного ознакомительного фрагмента