Мне то похуй все, хоть эта бабка сейчас упадет возле меня и, захлебываясь собственной блевотиной, подохнет. Похуй, верите?
   Выскакиваю на конечной остановке на Площади Независимости. Иду площадью, обходя уродливые архитектурные композиции, разбросанные в хаотическом безпорядке, разные а-ля луврские купола, людей, быстренько иду к «Бабе».
   Леха уже на месте. Он кутается в черное пальто до пят, подняв ворот. Увидем меня, он идет на встречу. Крепко жмет мне руку. Говорим несколько приветствий, а потом идем куда-то. Точнее, идет он, а я иду за ним. Все равно бухать будем за его счет, так чего мне париться? Заходим в один из переулком Крещатика, узнаю это место — клуб «44». Тут классная атмосфера и собираются тут в основной маргиналы, правда те, которые при деньгах. Тут недешево. Бокал самого просто пива стоит около двух баксов.
   В это время тут немного людей. Но уже играет живая музыка. Живая музыка тут всегда, что мне и нравиться в этом клубе. Иногда тут выступают довольно известные группы: «Мандры» или «Нумер 482» (хит «Стрибай» помните?) Отличной место для тех, у кого есть деньги.
   Небольшое отступление. Мне клуб «44» денег за рекламу не платил (а жаль). Мне тут действительно нравится. Думаю, когда этот роман будет опубликован, они должны мне будут заплатить, или хотя бы повесить медную табличку «За этим столиком N-ro числа N-ro месяца N-ro года пил пиво великий писатель Д. Факовский».
   Когда мы зашли в клуб, никакая известная группа тут не играла. Плохо, я бы с удовольствием попрыгал бы. Только парень под именем Снежок играет на пианино. Мы садимся в самом углу, берем себе пиво и жаренную картошку. Это стоит не мало, но мне пофигу — платит Леха. Можете назвать меня меркантильным, не вижу тут ничего плохого.
   — Я вот хочу в Ниццу летом поехать.
   — Откуда у такого дауна как ты, деньги на Ниццу?
   — Тут заказ на мои картины поступил. Надо вообщем пару штук сделать, должны хорошо заплатить.
   — Настолько хорошо?
   — Ага. Это не то, что ты, пишешь свои книжки, и что?
   Я угрюмо опускаю лицо в бокал с пивом Оболонь. Увивем, видно, что я немного расстроен, Леха заказывает нам еще по два бокала пива.
   — Слышь, Факовский, как тебе тот чуп за пианино?
   — В каком смысле?
   — Тебе не кажется, что он — педик?
   — Ну-у, не знаю даже.
   — Ты смотри какие у него волосы мелированные, а главное, обрати внимание на его пальцы, у него маникюр! У парня, бля! И шмотки его!
   Леха ненавидит всяких гомо, как и я. Леха встает и начинает громко свистеть и кричать какую-то хуйню. Я не предпринимаю попыток остановить его, просто сижу и смотрю с интересом, жду что будет дальше. А дальше будет следующее: Леха подбегает к Снежку, хватает его за волосы и почитает бить лицом о пианино. У Снежка вылетают зубы и брызгает в стороны кровь. Через секунд двадцать нас с Лехой хватает охрана и выкидывает на улицу. Я падаю мордой в лужу и вижу, как охранники бьют ногами Леху. Классика. Потом несколько мощных ударов мне в лицо.
   Я возвращаюсь домой, когда уже стало совсем темно. Мне выбили передний зуб, болит спина и одежда вся покрыта грязью. Настроение у меня прекрасное.
   Захожу в квартиру. Грек только что вернулся, он видит, что я выпивший и грязный. Грек что-то кричит. Я иду к буфету и достаю бутылку самогонки, которую ему прислал дед. Ставлю два стакана. Наливаю себе и Греку. Начинаем пить. Я рассказываю про то, что случилось. Уже скоро Грек смееться. Спать ложимся в три ночи.
   Зуб я себе вставил через месяц в минской районной поликлинике. С меня взяли за это пятьдесят гривен. Стоматолог был старой усатой бабой, у которой страшно воняло изо рта.

8

   В последнее время у меня плохо со сном. Я очень плохо сплю. Не могу спать. Принимаю какую-то успокаивающую хуйню и ложусь в постель. Стараюсь заснуть. Вместо этого, часами рассаматриваю темное пятно потолка и переворачиваюсь с одного бока на другой. Особенно хреново спиться, когда выпьешь вечером лишнего. Комок подступает к горлу и лежишь думаю о том, будешь ли ты блевать в ближайшие несколько минут, или, все же, тебя пронесет.
   В последнее время я много стал пить. Ну, если быть откровенным, то относительно много. Я знаю людей, которые выпивают по литру водку каждый день. Конечно же, я не такой. Я не монстр. Но, я тоже пью каждый день, хотя и в меньших дозах. У меня начинается алкоголизм? Может быть. Мне насрать на это. Алкоголизм — профессиональная болезнь творческих людей. Особенно писателей.
   Нет. Все же алкоголизма не будет. У меня сильный организм и он сможет справиться со всей этой хуйней, которая через него проходит. Я держу себя в руках. Контролирую.
   Но, все же, ежедневное принятие алкоголя дает о себе знать. Каждое утро я просыпаюсь с мыслью, что все, хватит, сегодня я пить не буду. Воздержусь. Пойду почитаю, встречусь с друзьями, выпью с ними чашку чая. Но потом, ближе к полудню, становиться одиноко и депресивно. И если я даже и встречаюсь с друзьями, то веду себя как отмороженный. Не могу даже пошутить толково. И все начинается снова. Спиртное появляется само по себе. А потом я возвращаюсь домой, если не засну у кого-то, сижу сам в темной квартире с бутылкой в руках и стараюсь рассмотреть сквозь алкогольные пары свет звезд. Вспоминаю о том, что было раньше, глотая при этом ностальгические слезы вперемешку с соплями и стараюсь не замысливаться над будущим. Меня пугает мое будущее. Я выбрал не ту дорогу, как большинство, я не выбрал благополучную семью, высокооплачиваемую работу и мягкий диван перед ТиВи. Я выбрал бумагомарание, пиздострадательство и всю эту муть, которая называется моей жизнью. Не хочу даже думать о том, что будет через год. Я могу еще спрогнозировать несколько дней, неделю, от силы месяц, но не больше. Иногда, сажусь за комп и начинаю писать. Иногда выходит классно. Но, обессиленый алкоголем организм способен выдать максимум один-два листочка текста, который по пьяни теряется в дебрях винчестера.
   Сейчас тоже все хуйево. Ничего хорошего. Вокруг меня одни мудаки и предатели. Люди, которых я любил, стали мне отвратительны, людей, которых я мог назвать свои друзьями, я стараюсь выкинуть из своей головы.
   Вокруг столько быдла. Бля, я ненавижу тебя, быдло. Ты способно только использовать и производить материальное. Ты ничего не можешь сделать нового, высшего. Ты вообще ни на что не способно. Вот так ты, быдло, у будешь жить, своей меркантильной жизнью и жрать свою вонючую пищу, просматривая перед ТиВи тупые шоу. Убери от меня свои ебанные руки, было! Я не хочу быть с тобой, не хочу быть таким, как ты. Вообще, какого хуя я всем нужен? Почему вас не тогда, когда вы мне нужны? Почему вы появляетесь только в те моменты, когда меня тошнит от вас?!
   Тут мало моего желания, быдлу же не достаточно самому деградировать и тупо просирать свою жизнь. Нет! Ему надо и всех сделать такими как оно, сделать всех одинаковыми и серыми. Для этого быдло и придумывает правительство, институты всевозможной власти, производит тысячи законов, которые сковывают тебя по рукам и ногам, затыкают тебе глотку и оставляют охуевшего смотреть на то, что происходит вокруг тебя. Мы опасны для быдла, мы раскалываем его ряды. Мы — социально опасны! Потому нас уничтожают, садят, перевоспитывают, загоняют в подполье, морят голодом и заставляют деградировать посредством ТиВи, тупых книг и прочей хуйни. Какая, бля, мазафака! Ну разве не мазафака, а? У меня аж руки дрожат от мысли, какая же все это пизда!
   Потому я и пью, так все достанет за день. Так мало настоящих, живых лиц вокруг. Они, в основном у девочек в возрасте 13-15 лет, у которых мозгов как у ракушки. Их еще можно спасти. Вас уже не спасешь, а их спасти мне никто не позволит, обвинят в педофилии. Фак.
   Так лежу и смотрю в потолок, а внутри меня что-то шевелиться, поднимается к горлу. Это хавчик, водка, пиво, все смешенное и наполовину переваренное. Если бы можно было просто пойти и полюбоваться. Так нет же! Оно просто поднимается, немного, недостаточно высоко! И в голове гудит что-то, так тихо и холодно. Я, бля, как мудак какой-то пью водку с пивом.
   И вот сейчас снова оно, еще одно серое, мурловское похмельное утро. Не спал этой ночью совсем.
   Вчера встретились с пациками в центре Киева. Вроде был какой-то новый модный праздник. Нас было пять человек. У нас традиция в Киеве такая, как только какие праздники, или выходные хотя бы, так Крещатик перекрывают, по нему ходить типа можно, а с ближайших пригородов — Бровары типа, и всяких спальных районов съезжается все бычье. Это все дерьмо ходит по моему городу, смотрит на все, фоткается, дышит со мной одним воздухом, сидит рядом в барах, покупает пиво в одних ларьках. Сраные селюки. У всех одна униформа. Пацаны в кожаных куртках, дебильных кепках с полосками и спортиках. На ногах туфли с бляхами. Телки в черных кожаных юбках и дешевых болгарских дубленках. Тошнит от вас уроды! Да ну, в пизду их всех. Пошли с пацанами в бар «У кромки поля». Такой типа футбольный бар, только футбик тут не показывают, у них еще летом ТиВи поломался. Им так и проще, спокойнее. А так все классно, розы там, флаги разные. Народу в нем еще мало. Потому сели там, где и хотели, на наши постоянные места. Мы тут уже постоянные клиенты, поэтому обслуживают нас по первому классу. Нам даже меняют пепельницы и предлагают наиболее свежую закуску. И пиво нам всегда наливают полные бокалы. Любим мы это место. Берем себе бутерброды с сыром, водку и пиво. Перед этим мы уже с Греком успели выпить пива. Пили его возле станции метро «Контрактовая площадь». Я уже свое пиво выпил и ждал, пока Грек допьет. Тут к нам подошел дед и попросил чтобы мы типа ему пустые бутылочки-то отдали. Какие вопросы? Конечно отдадим. Тут, вдруг, подбегает бабка и начинает кричать, что типа она возьмет у нас бутылки. Потом начинает стартовать на деда: «Ты мужчина, поэтому должен уступить женщине!» Дед ей: «Мы, мужики, из-за вас, баб, всю свою жизнь страдаем, так что иди нахуй!» Я начинаю аплодировать и швыряю бутылкой в стену ларька, бутылка разлетается на сотни стекляшек. Дед и баба окружают Грека, стоят к нему так близко, что он уже не может спокойно пить пиво. Грек орет: «Идите нахуй, уроды!» Пытается освободиться от них. Кое-как допивает пиво и кидает бутылку в снег. Дед и баба стартуют туда, а мы спускаемся в метро по замерзлой лестнице. Они (дед и баба) еще легко отделались, для Грека пиво — святое. Один раз я был свидетелем того, как он ударил одного такого деда надоедливого бутылкой по голове.
   Сидим классно. Курим красный «Bond». Пьем водку, запиваем пивом и заедаем бутербродами с сыром. Разговариваем про всякую хуйню. Про праздник никто не вспоминает. Какой к черту праздник? Еще одна капиталистическая хуйня предназначенная для того, чтобы выбить из людей лишнюю копейку. Пускай США празднует, у них профицит полтора триллиона баксов, нашим людям и так нечего жрать. Но они, ебанное быдло, все равно празднуют!
   Мне становиться грустно, но настроение быстро поднимается, потому что в бар заходит пацанчик явно жидовской национальности. Гыгыгы. Я уже достаточно набухан, поэтому выкидываю правую руку в арийском салюте и кричу «Heel Hitler!» Пацанчик испугано смотрит на меня, я ему подмигиваю. Парень испугано садиться в уголок. Вижу, что он бы с радостью свалил прямо сейчас, но гордость и страх того, что мы за ним можем погнаться, заставляют его сесть. Он пьет чаек и старается не встретиться со мной взглядом. Спустя десять минут, он поспешно расплачивается и уходит.
   За ним еще не успела закрыться дверь, как в бар входят подростки-мажоры. Четыре кекса и четыре их кисы. Миленькие такие. Один из пациков, с наиболее педо-внешностью, просит нас мягким, приятным голосочком пересесть, чтобы они могли сдвинуть столы и сесть вместе. Еле сдерживаю себе, чтобы не въебать ему в его кукольное личико пустым пивным бокалом. К нам подходит владелец бара и вежливо просит нас пересесть. Мы еще не один раз сюда придем, поэтому портить отношения с владельцем бара не имеет смысла, но все же, я пристально всматриваюсь в лицо мальчика-педика, на случай, если вдруг он еще нам попадется где-то в менее людном месте.
   Компания мажоров берет на всех бутылко водки, пиво и картошку фри. Бля, все такие влюбленные, что я ебу! Сидят в нескольких метрах от нас, мило улыбаются и пьют за какую-то мазафаку. Fucking shit!
   Я уже достаточно набуханный, поэтому начинаю вести себя вызывающе. Громко предлагаю одному из наших пациков «завалить нах эти писунов и выебать их чикс гыгыгы». Наверное, они это услышали, потому что стали вести себя потише, да и настроение у них стало похуже.
   Вижу, что никакого продолжения не будет. В баре сидеть уже заебались. Отдаем деньги бармену и сваливаем.
   Заходим в гастроном через дорогу и берем себе пиво Оболонь «Соборное» и большую пачку чипсов «Люкс» с паприкой. Поднимаемся по улочке на холм и садимся на лавочки. Курим R-1 Грека и пьем пиво. Потом я с чувством глубокого удовлетворения ссу на стену соседнего дома. Моя моча течет по льду. Fucking праздник!
   Становиться все нудней, разговоры все тягучее и менее осмысленными. Потом вообще всякая хуйня начинается. Просто ходим по улицам и доебываемся до всего, к чему можно доебаться. Пьем дешевое пиво, которое купили в «трубе». Возле ларька, где брали пиво сидела девочка-панк лет 15 с красными волосами и вырезала себе на ладошке лезвием буквы. Я упал рядом с ней на заплеванную плитку и заворожено наблюдал за тем, что она делала. У нее было ангельское личико. Я приобнял ее, но девочка сказала, чтобы я подождал и не мешал ей. Я бы подождал, может быть даже выебал бы ее, но пацаны подняли меня и потащили в другую сторону «трубы».
   Деньги закончились. Заходим в какой-то театр. Знаем, что последний четверг месяца для студентов тут бесплатный. Один пацик, не видит того, кто должен билеты продавать и орет во всю глотку: «Где это было?!» Веселое ржание. Я начинаю орать всякие непристойности на английском. Полное моральное разложение. Потом мы с Греком валим на маршрутку. На остановке стоят два косорылых с двумя белыми девушками. Это бесит! Грек начинает к ним доебываться. Я начинаю петь «Косорылые пидорасы» (песенку придумал прямо тут же). Чинки нервничают.
   Потом подходит маршрутка, которую ждем мы и чинки. Мы заходим, а косорылые остаются ждать следующей. Сыкуны! Зассали двух пьяных кексов!
   Вот так погуляли. Как финал сейчас я сижу перед монитором и работаю над книгой. Впервые за последний месяц. У меня болит голова от выпитого, но мутить перестало, и то хорошо. Ночью не спал. На улице противно: холодно и капает. Я давно не работал над книгой, только втягиваюсь, так что глава эта выйдет хуевой. Сделайте скидку на творческий простой и плохое самочувствие. Но вы все равно прочитали эту главу. Мне так щас хуево, что, верите, мне пох, что я там пишу.
   Я лег спать около часа ночи. Перед этим повисел в инете и увидел, что на моей счету осталось сорок центов. Fuck! Как мне пережить с этими центами грядущий уик-энд? Хуй его знает, но, буду стараться.
   Мне приснилось, что мы стоим на Площади Независимости, а за нашими спинами, по ней едут танки, разрушаю уродливую архитектуру. Мы стоим с товарищами. На мне танкистская шапка и матроский бушлат. Во рту самокрутка. Я внимательно смотрю на главную площадь нашей страны. Площадь в огне. На земле лежат трупы людей. Много трупов. И едут танки. Прямо по трупам и по живым.
   Я просыпаюсь. Вытераю вспотевшее лицо. «Срань господня», — проносится в голове. Ебал я вас всех. Я закрываю глаза, переворачиваюсь на другой бок и засыпаю.

9

   У меня случилось так, что несколько последних дней я спал. Ложился спать в 18 часов одного дня, а просыпался в 13 другого. Что-то хавал, просматривал свежую прессу и снова ложился. И так несколько дней. Самое интересное, что я практически не пил. Так, выпивал бутылочку пивка может, но не больше. Просто организм истощен был. Душе хреново было. Потому и тело было таким обессиленым. Все время клонило ко сну. А что было делать кроме того, как спать? Ходил по этой хреновой квартире. Грек свалил на историческую родину. Смотрел через грязные окна на мир за окном и чесал правой рукой свою задницу. Находил что-то пожрать, жрал, запивая бутылочкой пива. Иногда звонил телефон, но я не подходил. Меня тошнило от чужих человеческих голосов.
   Спустя несколько дней я, все же, стал одупляться. Ударил мороз. Я выжрал всю еду и выпил все пиво. Пролистал все газеты и книги. Было дико скучно. Пошел, порылся в шкафах и нашел немного денег, решил пойти на книжный рынок Петровка, купить себе гипернатуралистического чтива. Что-то типа Бримсона или Уэлша.
   У нас трое суток не было воды. Совсем не было. Даже холодной. Так бы я поставил тазик с холодной водой на плиту и нагрел бы себе воды помыться. За водой надо было идти в соседний двор. Я туда идти не хотел. Три дня не мылся и не брился. Стал вонючим и противным даже самому себе, что бывает со мной крайне редко. Лежал вонючий, завернувшись в свитер и втыкал в ТиВи или потолок. Лишь бы втыкать. Потом пустили воду и я смог помыться и вычистить изо рта полусгнившую еду. После ванны я почувствовал настоящий кайф, больше чем оргазм даже. Почувствовал себя так, будто заново родился, такой чистый и нежный, добрый и пушистый мазафакер бля.
   Как раз в тот день, когда я собирался идти на Петровку, мне позвонил кекс по имени Паша и сказал, что тоже собирается идти на Петровку, посмотреть себе несколько новых игровых cd. Ну забились встретится возле Макдональдса, что около станции метро «Петровка» в 14-15. Я пришел вовремя, как всегда, а этот хрен опоздал, тоже как всегда.
   Был приятный мороз, где-то минус пять, поэтому я не сильно замерз, было даже приятно. Так давно не был на свежем воздухе. А тут слабый снежек падает, солнышко светит, классно. Сначало ходил вокруг Макдональдса и рассматривал в окно то свое отражение, то людей, которые с аппетитом и хорошо поставленными понтами жрали эту американсую дрянь.
   Потом мне это надоело, и мое внимание переключилось на людей, которые стояли возле входа в здание закусочной и тоже, как и я, кого-то ждали.
   Первый, это жлобского вида парень лет 17, с Троещины скорее всего. Сначало мне показалось, что он ждал такую же как и он сам жлобиху-девку, чтобы вместе посидеть в Макдональдсе та поговорить на свои дебильные темы, про которые всегда такие вот мудаки разговаривают. Я подумал о том, что парень девку ждет, потому что одет он был в брюки и туфли, ну типа как на свидание, они так всегда на свидание одеваются. Это у них уже в крови. Так на свидание ходили их родители-жлобы, так ходят их друзья, таких они видят по ТиВи, потому что больше учиться неоткуда. Я был очень удевлен, когда к парню подошел мужик лет пятидесяти, его батя, коротко поздоровавшись, они исчезли всередине. Смотрю в окно: покупают два меню и садяться за стол. Жрут. Приятного аппетита, бля.
   Вторая — молодая сексапильная мама лет 25-27 с маленьким ребеночком лет пяти. Люблю меленьких детей, а особенно их молодых мам гыгыгы. Они выходят из Макдональдса. Это типичные представители класса «выше среднего», но не крутые типа. Просто обеспеченные люди. Мама ведет маленького ребенка в Макдональдс, потому что думает, что таким образом содает для него праздник. Ребенок так тоже думает, он несет воздушный шарик синего цвета с эмблемой Макдональдса и пакет с меню Хэппи-Мил. Ребенок счастливо улыбается. Мама, ты дура! Как можно быть такой дурой?! Я хочу кричать, вырвать из рук ребенка пакет с едой и заткнуть тебе, сука, именно то место, откуда у тебя ребенок этот вылез. Ты тупая сука! Как ты можешь кормить собственного ребенка этим дерьмом?! Если у тебя, блядь, нет нихуя в голове, так чего ты взяла на себя ответственность и родила вот этого ребенка? Для собственного удовольствия? Как куклу? Ненавижу! Еле сдержую себя, чтобы не заорать и не въехать ей в ебло. Ты, молодая шлюха, ты было когда-либо в обычному нашем селе? Не думаю, ты же модная, вся такая из себя! Так вот, в селе есть так называемые туалеты — будка, а посреди нее дырка — туда типа срешь, бля. Когда посрешь, если ты там будешь, то посмотри в ту дырку и ты там увидишь маленьких розовеньких червячков, которые едят твои фекалии, дерьмо короче едят, и дерьмо других едят, тех кто до тебя тут посрал. Так вот, таких точно червячков ты увидишь, если посмотришь, и в фарше, из которого жарят гамбургеры, которые есть твой ребенок. Этот фарш оттуда везут нам всякие уроды-капиталисты, для того, чтобы такая дура как ты жрала его и ставала еще дегенеративнее, чем ты сейчас есть. А потом ты совсем овощем станешь — без мозгов совсем. Хотя, ты и щас уже тупой овощ.
   Третий, последний — молодой человек лет двадцати пяти. Я сразу его заметил, потому что у него был прекрасный кожаный плащ. Я подумал про себя, как классно было бы иметь у себя такой стильный плащик. Не бедный молодой человек. Сразу видно, что он пришел раньше чем положенно сюда специально. Он ждет девушку, это факт. Но, сначало, он заходит в Макдональдс и покупает себе чизбургер и чай, выходит на улицу, становится перед входом и с понтами и вообще, чувством собственного достоинства, начинает это хавать.
   Тактика его понятна. Он купил это, чтобы поразить свою девушку, произвести на нее впечатление cool молодого человека. Наверное, они недавно только познакомились и это одно из их первых свиданий. Он должен ее поразить. У него выражение лица уставшего божка. Но, пацанчик допустил один просчет, он не принял во внимание то, что девушка может опоздать, не расчитал темп поедания хавчика, поэтому еды уже нет, а девушка еще не пришла.
   «Бля!» — говорит он выражением своего лица — «пять гривен ушли в жопу, план сорвался, надо придумать новый план.»
   Девушки все нет. Он достает мобилу и начинает звонить.
   Воткни его себе в анус и включи виброзвонок!
   Наконец, это пихдастрадание заканчивается, девушка (обычная серая мышка) пришла. Легкий поцелуй и они исчезают в Макдональдсе.
   Вокруг меня уже новые люди, но я устал на них смотреть. Вижу, что из Макдональдса выходит мой герой со своим батей и они уходят.
   Наконец-то, вот и Паша. Опоздал «всего» на тридцать минут!
   Разговариваем и идем в сторону книжного базара. Я покупаю себе Aldi Nove «Superwoobinda» — друзья советовали почитать.
   Книгу эту я уже прочитал. Сначало перло, а потом надоело.
   Мое лицо ангела ласкает солнце своими лучами. Я не ем гамбургеры и тому подобную хуйню. Я пью пиво, водку, ем свежие фрукты, овощи и хорошее жаренное мясо. И каждое утро я выпиваю стакан молока.

Эпилог

   Белая осень и смерть всегда идут рядом. Белый цвет символизирует собой очищение и девственность. Смерть это тоже очищение, это спасение. Смерть — это не старая бабка, это нежная девочка-девственница, в белых носочках — мечта педофила. Смерть возбуждает.
   Осень всегда асоциируется со смертью. Когда приходит осень и умирать станоится как то легче, потому что нет искушений, нет того, что будет еще удерживать тебя тут. Осень невелирует искушения, оставляет мир голым, ободранным, среди лохмотьяев желто-черных листьев. Мир становится настоящим, натуральным. Спадает его грим и правда выходит наружу.
   Не надо бояться смерти, она ведь все равно прийдет. Мы потому и умираем, что боимся этого, ждем этого, уже с самого рождения.
   Сейчас осень. Белая осень. Идеальный момент для того, чтобы умереть.
   Существует огромное количество способов умереть. Самый простой для меня — передоза демидрола. Это безболезнено. Не сама смерть страшна, как боль, которая может ее сопровождать и грязь. Демидрол делает это безболезненно и красиво. Вы берете бутылку водки и две пачки демидрола. Выпиваете водку: двумя стаканами, зажмурив глаза и не думая о том, что вы делаете. Потом, пока не наступила алкогольная отключка, быстро проглатываете свой демидрол с обычной водичкой. После этого ложитесь на диван, включаете Баха и отключаетесь. Сначало временно, потом — навсегда. Вы будете вечно спать. Заснете безболезненно и ни боль, ни страдания больше никогда не придут к вам.
   За такие мысли еще лет двадцать назад могли посадить в психиатрическую больницу. Сейчас количество суицидов прямо пропорционально количеству маргиналов. Психиатрических больниц на всех бы просто не хватило. Мы имеем право умереть тогда, когда нам этого больше всего хочется. Весь смысл жизни заключается в том, чтобы воевать, трахаться и оставить после всего этого людям свою идею. Когда это все сделано, не грех и уйти. Уйти красиво и вовремя. Именно в этом мы и находим себя. В этом и есть смысл жизни каждого из нас, но мало кто может это понять.
   Сейчас осень. Белая осень и уже несколько дней валит тяжелый снег. На улице минус и сильный ветер. Я уже забыл, как выглядит солнце.
   Смотрю в окно, там серые тучи, которые закрыли от меня голубизну неба и свет солнца навсегда. Там серый мир, продуваемый чужими ветрами. Все умерло до весны, которая далеко не для всех прийдет. Некоторые так и остануться мертвыми. Серое небо над Киевом, тяжелый ветер, голые деревья и трупы людей.
   Я поднимаю воротник пальто и иду сквозь стену снега. Я прихожу туда, где всегда любил бывать. Я стою на берегу Днепра возле «Ярма» на Европейской площади. Передо мной весь левый берег родного города. Еле различаю сквозь разводы воды на стеклах очков и падающий снег его горизонт белых домов-новостроек. Грязный теплый снег противно проваливается с голых веток деревьев мне за ворот.
   Я стою в самом центре Киева, Европы и всей Вселенной.
   Я поворачиваюсь спиной в вечной реке и иду прочь.
   Мой путь не четкий и не понятный, я снова иду куда-то, думая про что-то и ища кого-то, кого-то родного. Понимая, что все это абсолютно бесполезно.
   Чужой в чужем городе. Среди чужих знакомых с детства улиц и лиц людей, от которых уже хочеться блевать.
   Незаметно мой шаг переходить на бег. Я бегу по Крещатику, по центральной его мостовой, по которой в воскресенья не ездят машины. Бегу, отталкивая проходящие пары, гуляющих влюбленных. Непонимающих меня влюбленных, ненавидящих меня мудаков. Черное пальто развивается за мной словно тень.
   Останавливаюсь я только в каком-то маленьком пустом дворике, среди каменных домов 19-го века. Тяжело операюсь на черный мокрый ствол дуба и начинаю отхаркиваться. Выхаркиваю сгусток гноя и крови. Падаю на колени в снег, грязь и собачье дерьмо. Хватаю руками голову и начинаю выть как потерявшее всякую надежду животное, подняв остекленевшие глаза к квадратику неба и стене снега в проеме крыш домов. Оскаливаюсь зубами сквозь разбитые губы. Смотрю в небо сквозь разбитые очки. Вытираю рукавом пальто сопли и кровь.
   Приходит ночь и ее звезды, пробиваясь сквозь тучи смотрят на одинокого человека, вокруг которого сплелись в диком экстазе жизнь и смерть.
   Я — просто человек. Абсолютно один среди города, этого мира и этой страшной осени.
   Я чувствую, что улетаю.
 
   Киев. Апрель-май 2003 года.