– Я очень похожа на сестру.
   – На Миранду? Нет, вы напомнили мне кого-то еще. Чудовищно! Вот так начинаешь терять память.

8

   – Томас, – спросила я, – у вас здесь есть какое-нибудь место, где продают и покупают старинные монеты?
   – Самое лучшее место для сбыта и приобретения контрабандных вещей – это Маттон-стрит в Чор-Базаре – «Воровском рынке». Там вам могут продать детали от ваших собственных украденных часов, настолько квалифицированы тамошние карманники. Вся улица битком набита антиквариатом.
   В этот момент он объезжал грузовик с бананами и на какое-то короткое, но ужасающее мгновение мы выехали на полосу встречного движения, и казалось, весь Бомбей всей своей грандиозной массой мчится на нас.
   – Есть еще рынки «Джавери» и «Дагина», на которых тоже торгуют золотом и серебром, – сказал он, когда мы снова встроились в нужный ряд. Автомобиль при этом задел вокзального носильщика в красной куртке с металлическим диском на рукаве – форма тех, кто работает на вокзале Виктория, – но он засеменил дальше как ни в чем не бывало, покачивая мешком с бананами размером с сигарильо. – Но в вашем случае, мне кажется, нам следует отправиться на улицу Мохаммеда Али, которая ведет к пристани Масджид, самому большому рынку специй в Индии. На правой стороне улицы торгуют специями, на левой – брильянтами. Единственная улица в Бомбее, которую метут и чистят шесть раз в день. – Одной рукой он порылся в своей сумке и достал оттуда визитную карточку с картой на обратной стороне. – Я знаю одного человека. Он вам как раз подойдет. Этот парень полдня – брильянты, а полдня – золото.
   – Ни минуты в этом не сомневалась, – сказала я.
* * *
   Рыночные улицы рядом с улицей Мохаммеда Али были забиты ручными тачками, велосипедами, домохозяйками с жуткого вида громадными черными зонтами, уличными торговцами с механическими тайваньскими собачками, лотерейными билетами, свежим кешью из Кералы и розовым маслом из Кашмира.
   Я плечом оттолкнула совсем беззубого человека, пытавшегося продать фотографию Роджера Мура с автографом, и споткнулась о сидевшего на тротуаре мальчишку, предлагающего почистить прохожим уши с помощью набора металлических приспособлений, которые очень напоминали инструментарий для ремонта машины. С цветастой скатерти дантиста, работавшего под открытым небом, мне улыбнулись несколько белоснежных искусственных челюстей, сам же дантист, когда я показала ему визитную карточку ювелира, сверкнул в ответ безупречным рядом золотых моляров.
   – Да, да, мадам.
   Он указал в сторону еще большего скопления людей. И тут я ощутила аромат – смесь куркумы с имбирем. И последовала к источнику этого запаха, проходя мимо нищих, подобно уличным псам рыскающих по тротуару в поисках микроскопических осколков драгоценных камней. В Бомбее, городе мусора, эти отбросы торговцев брильянтами были самыми ценными.
   Я нашла ювелира за накрытым бархатом столом, стоявшим позади его лавки. Томас сообщил мне, что Шреник – джайн из Гуджарата, так же, как примерно пятьдесят процентов торговцев золотом и драгоценными камнями на рынке.
   – Чем могу помочь? – спросил он, отрывая глаза от старого каталога «Сотбис». – Обручальное кольцо?
   – Я хочу, чтобы вы оценили одну золотую монету.
   – Может быть, мы вначале выпьем чаю, как раз то, что нужно в столь омерзительно жаркий день. – Он жестом отправил за чаем мальчишку, сидевшего на корточках перед лавкой, после чего вставил в глаз увеличительное стекло и протянул руку. – Монету, пожалуйста.
   Он несколько раз повертел ее перед своим увеличительным стеклом, взвесил на крошечных весах, затем снял книгу с полки над столом, отодвинув в сторону подборку нью-йоркских, франкфуртских и лондонских каталогов, наверное, за целое десятилетие, положил мою находку на разворот книги с изображением старинных монет и что-то пробормотал.
   – Значит, она фальшивая, – сказала я.
   – Нет, эта монета – настоящая. Видите имя Джахангира? Это – одна из монет, которую он отчеканил в 1602 году, чтобы утвердить свое единовластие после захвата им Аллахабада и свержения отца. Незадолго до того он приказал убить всех своих родственников мужского пола, а также придворного историка своего отца.
   – Весьма привлекательная личность.
   – О да! Великий меценат и покровитель искусств, Джахангир, как утверждают, с большого расстояния мог отличить подделку от настоящей вещи. В своих воспоминаниях он писал: «Если мне покажут картину с множеством портретов на ней и каждое лицо будет творением разных мастеров, я сумею определить, кисти какого из них принадлежит любое из этих лиц, и не только лицо, но и глаз, и бровь». Так же, как мать узнает своего ребенка из тысячи других детей.
   Вернулся мальчишка с подносом, на котором стояли маленькие стаканчики с чаем. Отхлебывая этот восхитительный напиток с небольшим добавлением молока, столь типичный для Гуджарата, я почувствовала ностальгию по Керале, где торговцы всегда угощали маму своим любимым чаем, когда она приходила к ним за покупками.
   – Можно мне посмотреть эту книгу? – попросила я. Передо мной лежала книга со знакомым названием «Изобразительное искусство Индии и Пакистана», опубликованная Индийским обществом охраны памятников.
   – Незаменимая книга для всех серьезных исследователей индийских произведений из золота и бронзы, а также из камня, – пояснил торговец. – Обратите внимание на качество фотографий и на точные сведения относительно размеров и веса рядом с каждым предметом. Очень полезная вещь для установления подлинности.
   – Здесь в Бомбее существует какой-нибудь рынок по торговле фальшивыми золотыми монетами? – спросила я. – Или настоящими?
   Торговец бросил на меня хитрый взгляд своих желтых глаз.
   – В основном торгуют старинными монетами, да и то не очень широко, часто для отмывания денег. Золотые медали и мелкие бронзовые изделия – это совсем другое дело. Очень выгодно. Лучше всего вывозить крупными партиями в Европу или США.
   Он сказал мне, что, несмотря на все правила, о которых мне говорил Ашок, даже достаточно крупные исторические ценности легко ускользают из-под всевидящего ока Индийского археологического общества. Вы покупаете какую-нибудь мебель с потайным отделением – старинный семейный сундук из Раджастана или платяной шкаф из Гоа, – что-то достаточно старое, но не настолько, чтобы требовалась специальная бумага, удостоверяющая отсутствие исторической ценности, заполняете потайной ящик более мелкими произведениями искусства и отсылаете все это за границу. Оплата производится по общему объему. При грандиозности экспорта из бомбейских портов местные чиновники просто не в состоянии за всем уследить. Фокус состоит в том, чтобы представить потенциальному западному покупателю предметы, спрятанные в потайном отделении, как неожиданную находку.
   – Ну, вы должны принять во внимание, что я все это знаю только понаслышке, – закончил свои разъяснения Шреник. – Для более подробных и точных разъяснений вам лучше обратиться к этому человеку, – он записал имя и адрес на клочке бумаги, – в старом португальском квартале. Он обязательно вам поможет.
* * *
   И вновь возникло впечатление, что небо стало приближаться к земле, его тяжесть отражалась в глазах прохожих. Человек колотил обмотанной культей по стеклу рядом с Томасом.
   – Поехали быстрее, Томас, – сказала я.
   – Не позволяйте этим людям докучать вам, мадам. Мне в голову пришло обращение Калибана из прозаической поэмы мистера Одена «Море и зеркало». Вы знаете, она ведь очень индийская по духу. Случилось так, что я выучил часть текста наизусть по библиотечной книге.
   Мы остановились на красный свет, и Томас начал декламировать так, словно перед ним была громадная аудитория:
   – «Не дело здесь сидеть нам, чистым и уютным...»
   – Уютным? – Я перебила его, удивившись необычному выбору слова. – Вы уверены, что Оден употребил слово «уютным»?
   – "...чистым и уютным, – продолжил он, не обратив внимания на мое недоумение, – наполнив животы, заняв почетнейшее место из тех, что может предложить нам этот дом, как если бы мы были в этом мире одни..." Я цитирую по памяти, мадам, но ведь как все здесь к месту, «...и не было других, кого пожрала буря или кому чужие берега ответили холодным небреженьем и враждой – не так, как нам; других, чьи тропы и пути болезнь и голод сделали кривыми».
   – Томас, зеленый свет.
   Одним глазом следя за дорогой, он продолжал читать:
   – «...других, кто изуродован заразой или побежден восставшим и изменившим духу телом...»
   При этих словах Томас громко пукнул.
   – Простите, мадам. У меня слабый желудок. Ну вот, испортил все поэтическое настроение.
   – Напротив, Томас. У вас получилась очень яркая иллюстрация к строкам Одена.

9

   По словам Шреника, этот дом назывался Слоновым Домом из-за барельефов на воротных столбах. Он был похож на многие здешние городские дома богатых торговцев, и благодаря тонкой резьбе и трем ярусам широкой нависающей крыши он очень напоминал китайскую пагоду со срезанным верхом. Над крышей здания возвышалось несколько высоких пальм, что сохранились с того времени, когда здесь из них получали пальмовый сок. Что же касается рыбацкой деревни Мачча-грама, от которой произошло название этого старинного португальского квартала – Мазагаон, от нее не осталось и следа.
   Не слишком презентабельно выглядел и перекупщик. Он сидел, скрестив ноги и расстегнув рубашку на груди, на циновке, тучный и оплывший. Над нами вокруг единственной сорокаваттной лампочки жужжали мухи. Время от времени наиболее отважное из насекомых приближалось к нам, кончик языка перекупщика появлялся между толстых губ, делая его похожим на лягушку, приготовившуюся схватить жертву, он поднимал свою мухобойку, и – шлеп! – еще одно крошечное мертвое тельце валяется на полу. Всякий раз, когда он наносил удар, я подпрыгивала от неожиданности.
   Шреник предупредил меня, что прежде, чем мы перейдем непосредственно к делу, придется пройти определенный ритуал, но я не предполагала, что это будет нечто настолько первобытное.
   Слуга открыл шкаф в старинном португальском стиле, единственный предмет мебели в комнате, за исключением жестяной коробки, стоявшей между нашими двумя циновками, и извлек оттуда несколько мешочков из выцветшей красной ткани. Я сделала глоток чая из прозрачной китайской чашечки и развязала первый мешочек. Внутри находились эротические миниатюры, демонстрировавшие характерное для дешевых местных поделок преувеличенное внимание к деталям.
   – Не стоит пенисы изображать столь яркой гуашью, – заметила я. – И у женщин волосы на лобке слишком четко выписаны. И все же не так уж и плохо. – Я взглянула прямо в глаза своему экзаменатору. – Для копий.
   Перекупщик ничего не ответил, но глаза его сузились.
   Следующий мешочек оказался более многообещающим. Первая работа – изображение девушки с глазами газели, созерцающей муссонные облака из дворцового окна, развалилась на четыре кусочка, как только я взяла ее. На второй, с пятнами плесени и сильно поврежденной белыми муравьями, в темно-оранжевых и ржаво-красных тонах были изображены фигуры, сидящие за низким восьмиугольным столом.
   – Марвари, – воскликнула я. – Потрясающе!
   Глаза перекупщика сверкнули.
   – Очень хорошая копия. – У меня начали потеть ладони. – Конец девятнадцатого – начало двадцатого века, как мне кажется.
   ШЛЕП! Еще одна маленькая жизнь прервалась.
   – Тот период, когда нашим художникам разрешалось ходить в музеи и делать копии, – сказал перекупщик. – Вот почему они так хороши. Теперь они копируют с чужих копий. Или, хуже того, руководствуются собственным воображением.
   Он махнул рукой слуге, который завязал оставшиеся мешочки и снова положил их в шкаф.
   – Итак. Мы установили, что вы не принадлежите к числу туристов, которых интересуют непристойные картинки. Теперь показывайте, что вы хотите мне предложить, мадам. Или говорите, что хотите приобрести.
   Затем в течение следующих двадцати минут мы исполняли сложный индийский торговый менуэт, в ходе которого я сообщила, что у меня имеется коллекция очень ценных (без точного указания цены) монет эпохи Великих Моголов, полученных достаточно специфическим способом (его подробности раскрывать крайне нежелательно), и я хотела бы их в ближайшем (неопределенном) будущем продать, для чего была бы рада воспользоваться его услугами при том условии, конечно, если еще одна заинтересованная сторона не предложит мне за них большую сумму.
   – Дорогая юная леди, – произнес мухолов, значительно смягчившийся в ходе этого традиционного восточного «танца», – не могу представить себе никого, кто смог бы предложить вам больше, чем я.
   – Но он действительно предложил мне значительно больше. Единственное, что удержало меня... дело в том, что я законопослушная гражданка Индии, несмотря на то, что временно проживаю в Англии, и мне не хотелось бы, чтобы эта коллекция ценнейших индийских монет ушла из страны и чтобы ее перепродажей занимался англичанин, совершенно равнодушный к нашей культуре.
   Глаза перекупщика закрылись от удовольствия.
   – А, ну вот вы и выпустили кота из мешка. И вас обманул ваш посредник. Только один англичанин-перекупщик может предложить столь же высокую цену за вещи... сомнительного происхождения, что и я. И он в последнее время ничего не покупает, а только продает.
   – Кого вы имеете в виду? – спросила я. Он улыбнулся и пожал плечами. – Скорее всего это кто-то другой. – Я извлекла монетку Анменна из кармана и несколько раз подбросила ее, чтобы он смог ею полюбоваться. – Несколько дней назад я продала ему целый мешок таких монет.
   Перекупщик привстал и резко наклонился вперед:
   – Но зачем Анменну?..
   Он увидел, что я улыбаюсь, и мгновенно закрыл рот, так, словно в конце концов все-таки поймал и проглотил свою муху. Затем он изобразил на лице некое подобие вежливой улыбки и сказал, что, если я передумаю, его предложение будет в силе до конца месяца.

10

   Сатиш Айзекс не жалел своего времени для любого, кто разделял его энтузиазм относительно Музея ран и увечий. Те новые воплощения, которые он создавал в этом крошечном уголке Центрального отдела реквизита, стали его семьей, и он управлял ими, словно суровый патриарх.
   – У меня не очень много времени, Сатиш...
   – Да-да, никаких проблем. Вначале вы должны увидеть мою работу. Лучше один раз увидеть...
   Сатиш повел меня по своему музею – из пыльного угла на меня мрачно поглядывал Гулканд-прокаженный – и подвел к новой фигуре.
   – Взгляните! Мой шедевр.
   Передо мной был Сами, такой, каким я видела его на фотографиях в морге, воспроизведенный с необычайной точностью вплоть до свисающих лохмотьев кожи. Бюстгальтер повис на плоской мужской груди, подобно иссохшим грудям старухи. Сатишу даже удалось повторить неестественное положение рук покойного. Блестяще! Единственное, что вызывало недоумение, была маска индийского героя на лице Сами.
   Откуда вы взяли такие подробности? И зачем эта маска?
   Сатиш потер кончики пальцев правой руки.
   – Прежде чем сотрудники отдела по особо важным делам успели увезти тело, один полицейский с Чоупатти сделал несколько снимков своим «поляроидом». А я плачу ряду отделений полиции за информацию относительно поступающих к ним свежих трупов.
   – Ну а зачем маска?
   – Маска Рамы, героя «Рамаяны»! – ответил Сатиш, искренне удивленный моим невежеством. – Тело нашли в канун Раманавани, когда в храмах по всей Индии празднуют день рождения Рамы.
   Я почувствовала, что теряю терпение.
   – Но какое отношение имеет Рама к смерти Сами?
   – На протяжении целой недели, предшествующей этому дню, повсюду разыгрываются и читаются отрывки из «Рамаяны». Одно из таких публичных чтений проходит на пляже Чоупатти. Вскоре после него и нашли тело. Оно было закопано в песок, из которого виднелась только голова и плакат. В полиции сказали, что сначала никто не обратил на тело никакого внимания, так как все решили, что это одна из скульптур, сделанных к празднику из песка.
   Значит, все-таки не рыбаки, а представление по «Рамаяне», длившееся всю ночь, как и предполагал Рэм. Я вытащила монету Анменна.
   – В прошлый раз во время визита к вам я по ошибке захватила ее с собой.
   Сатиш повертел монетку в руках, прочел надписи с обеих сторон и сказал:
   – Это невозможно. Последнюю партию монет эпохи Великих Моголов мы делали, наверное, месяца три назад для мистера Шармы. И ваша монета абсолютно подлинная. Это явно не подделка.
   – А что происходит с монетами и другой вашей работой после того, как заканчивается съемка?
   – То, что можно использовать в каком-нибудь другом фильме, как правило, сохраняют. Все остальное продается или переплавляется. Как раз сейчас я занимаюсь тем, что из медного медальона делаю серебряный с помощью элементарного электролиза. Вам знаком этот процесс?
   – В самом общем смысле.
   – В случае с мелкими предметами мы используем не слишком профессиональный метод. Предметы, подвергаемые электролизу, должны быть идеально чистыми. Для электролиза серебра мы пользуемся раствором цианида калия и нитрата серебра в воде. Через раствор с серебряным анодом пропускается электрический ток, и в течение тридцати минут серебро осаждается на предмете. После чего предмет подвергается полировке. Примерно таким же способом можно нанести и золотое покрытие. Хотя это, конечно, стоит дороже.
* * *
   Время, оставшееся до вечера, я провела, просматривая отрывки из фильмов Проспера. Его ассистент предоставил мне каталог фильмов студии «Айленд» за последние двадцать лет, с кратким содержанием каждого фильма, актерским составом, съемочной группой, а также перечнем полученных призов. Но чего же я, собственно, ищу? Понимания сути личности моего свояка? Кинематографических доказательств его преступных наклонностей?
   Режиссер, костюмер, редактор, первый помощник бригадира осветителей, полнометражные фильмы, короткометражки, документальные картины – вскоре от всего этого у меня стало рябить в глазах. Несмотря на то, что каталог был составлен на английском языке, большая часть фильмов Проспера была снята на хинди, часто как совместная продукция. И я начинала дремать, просматривая коротенькую мелодраму на хинди, события которой развивались в трущобах Калькутты, и пробуждалась на совместном индо-французском фильме о далай-ламе и Тибете.
   Примерно часа через три меня разбудил громкий треск. Женское тело падает лицом вниз в канаву. Ручейки крови разбегаются в разные стороны от головы, смешиваясь с грязной сточной водой. Камера прослеживает их путь до того момента, когда весь экран заполняется красным цветом. Сцена смонтирована с красными полосами развевающегося американского флага, который довольно долго остается на экране; затем на него наслаиваются заключительные титры. Последний кадр – три строки белым по черному, намеренно заснятые так, чтобы производить впечатление субтитров из немого фильма:
 
От сочетания вот этих линий
Родится золото; начертишь круг —
Возникнут вихри, бури, гром и молнии;
А это трижды про себя скажи
Благоговейно – воины предстанут
И все свершат, что пожелаешь ты.
 
   КРИСТОФЕР МАРЛОУ, «ДОКТОР ФАУСТУС»[11]
   Я повернулась к киномеханику:
   – Вы не могли бы еще раз повторить сцену смерти?
   – Вы хотите посмотреть саму сцену падения, мадам?
   – Да, пожалуйста.
   В прямоугольнике открытой двери – темная фигура, точнее, две. Дальняя фигура видна нечетко.
   Одна из теней отходит назад в полосу света. Женщина спотыкается, поворачивается к нам, издает душераздирающий крик.
   Быстрый переход к крупному плану: ее расширившиеся от ужаса глаза и рот. На какое-то мгновение лицо заполняет объектив, оно само становится объективом и спускается вниз на семь этажей, и мы видим лица прохожих. Затем камера вновь отдаляется в тот момент, когда девушка падает через балконные перила. Ее толстый шарф цепляется за балкон пятого этажа, и она снова издает вопль, за которым следует завершающий этап падения и тот самый кадр красного цвета.
   – Критики все в один голос заявляли, что этот образ символизирует рост насилия в нашем обществе, – сказал ассистент, севший рядом со мной во время демонстрации последнего эпизода.
   – Когда это было снято? – спросила я, представив свою сестру на месте женщины на экране.
   Ассистент пролистал каталог до нужной страницы.
   – А, вот. «Циклон». Снято через два года после смерти миссис Шармы. Остальная часть фильма к ее смерти не имеет никакого отношения, только этот кусочек. Это история женщины, узнающей о том, что она неизлечимо больна раком, и кончающей с собой в сезон дождей. Фильм получил второй приз на Венецианском кинофестивале.
   – А я думала, «Циклон» – фильм Калеба Мистри.
   – Один «Циклон» действительно начинал мистер Мистри много лет назад, но он так и не вышел в прокат. А «Циклон» мистера Шармы основан на исходном материале мистера Мистри.
   – А почему все-таки версия Мистри не вышла в прокат?
   Ассистент покачал головой.
   – Фильм Мистри о самоубийстве женщины, утратившей веру в партию госпожи Ганди Индийский Национальный Конгресс и не пережившей смерти сына-идеалиста в полиции. Другими словами, он не вышел в прокат по политическим мотивам.
   В зале зажегся свет. Техник показал на часы над экраном:
   – Мы закрываемся, мадам. И вам тоже надо поторопиться домой. У облаков по краям появился красноватый оттенок. Верный признак приближающейся бури.
* * *
   Где провести черту между вымыслом и фактом? У меня возникает ощущение, что я пытаюсь предсказать уже прошедший циклон, проследить его направление по поваленным деревьям, разрушенным домам, которые он оставил за собой, но после урагана уже миновало так много времени, что следы его едва различимы.
   Когда Пиддингтон, великий пророк бурь, писал свой шедевр, он с радостью принимал любой источник информации, каким бы незначительным он ни казался. Метеорологи и моряки всех стран мира делились с ним своими наблюдениями.
   Два капитана из Бенгальского залива сообщают, что рыбацкие сети в момент приближения урагана поднимают из морских вод всю грязь. Еще один упоминает, что в преддверии циклона он наблюдал множество черепах, плывущих по волнам в состоянии практически полного оцепенения посреди абсолютно спокойного моря.
   В судовых журналах многих капитанов отмечена «чудовищная тишина, в продолжение которой ртуть почти не видна в барометре», и последовательность особых звуков, предшествующих урагану и вновь возникающих уже после его окончания. «Жалобные», – характеризует эти звуки один из авторов заметок, а другой описывает их как «жуткий, глухой отдаленный грохот», завывание, то усиливающееся, то еле слышное, подобное тому, что раздается порой в старых зданиях зимними вечерами; этот загадочный вой во многих областях английского побережья именуется «зов моря».
   Капитан Смит, захваченный ураганом в южной части Индийского океана, пишет, что звук напомнил ему пароходный свисток. Подслушав разговоры членов команды – малайцев, он добавляет: «Они называют его голосом дьявола».
   «Акт IV, сцена I, – прочитала я в сценарных заметках Проспера. – Просперо внезапно начинает говорить, после чего под странный глухой и неясный шум Жнецы исчезают».
   Одна из примет считается среди специалистов абсолютно точной, и о ней тоже пишет Пиддингтон: это цвет, который приобретает все вокруг перед приходом циклона. Некий мистер Бердетт, пассажир с «Экзетера», захваченного майским ураганом 1840 года, описывает свои переживания в калькуттском «Инглишмене»:
   «Утром тридцатого числа день, казалось, начался на целый час раньше положенного, и все вокруг окрасилось в ярко-малиновый цвет. Паруса, людей, море и даже облака, всю атмосферу мало-помалу охватило пламя; море превратилось в океан кошенили, корабль и все, что находилось на борту, тоже окрасилось в этот же цвет, так, словно было залито кровью».
   Первое мая оказался самым чудесным днем из всех, которые помнил мистер Бердетт. Второго мая корабль свободно, уверенно и спокойно мчался по волнам. Но в ночь на третье разразился ураган, продлившийся до утра четвертого. Он был такой силы, что судно вначале потеряло все свои мачты, а затем пошло ко дну. Большинство пассажиров погибло вместе с командой. Те же немногие, кому удалось спастись, на всю жизнь запомнили необычайные цвета того дня, что предшествовал урагану. «Огненно-красный» называли они его. Ярко-малиновый. Дымка на горизонте цвета кирпичной пыли. Цвета засохшей крови.