Но и покойному Вальдемару Коновскому следовало отдать должное: разрез был тонок, решителен, аккуратен. С полным знанием дела произведен.
   И зашит с полным знанием дела, честь и хвала хирургу. Наверное, Грету пользовал сам доктор Хассельман, и повреждение лечили в том же кабинете, где нанесли...
   Выглядела щека отнюдь не аппетитно; впрочем, порезанных физиономий я навидался предостаточно, и морщиться от ужаса почел излишним. Обычная картина: швы, засохшая кровяная корка, надлежаще сильное воспаление, которое через денек-другой минует.
   Если заживление состоится без осложнений. Грета даже не будет особо изуродована: так, самую малость...
   - Что скажете, Хелм? - завизжала девица.
   - А что именно тебе услыхать хочется? - полюбопытствовал я и с рассчитанной наглостью передернул плечами: - Vad har du at beklaga dej om?Простите за мерзкое произношение... Черт возьми, золотце, ты состоишь в организации воинствующего толка. Вы хотите устроить в Лапландии воинственную демонстрацию, кличущую к борьбе за всеобщий мир... Во время эдаких сборищ неминуемы жертвы, между прочим...
   Грета засопела от бешенства.
   - И двое суток назад, голубушка, ты помогла похитить человека и подвергнуть его пыткам. Посредством раскаленного железа. Но когда тебе самой чуток поцарапали милое личико, затеваешь неимоверный скандал... Чего же ты иного ждала при своем роде занятий? Как выразился один великий американец, боишься жара - держись подальше от кухни.
   Сработала моя наглость исключительно хорошо. Избыточно хорошо, пожалуй. Грета попыталась было заговорить, но трясущаяся челюсть не давала словам вылетать разборчиво и гладко. В конце концов, девка оставила безнадежные потуги, заревела и задрала свитер.
   Я подумал было, что Грета хочет закатить маленький сеанс домашнего стриптиза, но, как выяснилось, к ее ремню, продетому сквозь поясные петли джинсов, крепились небольшие кожаные ножны, которые не пустовали. Сувенирный клинок - ими в этих краях торгуют напропалую и с огромной выгодой. Четырехдюймовое лезвие, откованное из превосходной шведской стали. Березовая рукоять, на славу обточенная и отполированная мастером. Серебряная инкрустация.
   Красивое оружие, только держала его Грета весьма некрасиво: так, словно собиралась колоть лед и готовить коктейль.
   - Se hur du tycker от det![7] - провизжала эта дикая кошка, впадая в истинно берсеркерскую лють. Скандинавская закваска, ничего не попишешь.
   Воспоследовала короткая пауза. Так бывает всегда. Сколь бы ни были разъярены любители, просто взмахнуть ножом и ударить они просто не умеют. Сперва надобно произвести на супостата крепкое впечатление, увидеть, что мерзкий неприятель съеживается от страха. Да и себя чуток взвинтить не мешает...
   - С ума сходить начинаем? - участливо спросил я. - Чертовски жаль. Грета. Спокойнее держись, а то лицевые мышцы сокращаются без толку и мешают ране правильно затягиваться...
   - Грета! - завопил Карл. - Не делай этого! Сама не простишь себе, когда угомонишься!
   - Себе?! Я емупростить не могу!
   - Значит, приступайте, сударыня, - подзадорил я. - Не заставляйте публику ждать.
   - Не дразни ее, - почти умоляюще молвил Карл, - видишь ведь: человек теряет голову.
   - Человеку терять нечего, любезный. Спектакль разыгрывался без сучка, без задоринки, словно по маслу. Я привлек внимание обоих террористов - сообразно замыслу; но вот решающий удар затаившегося до поры подкрепления отчего-то запаздывал...
   Грета, наконец, отважилась. Я непроизвольно отметил, что нож изящен, блестящ, новехонек, и наверняка туповат, равно как и владелица его. Торговцы не продают неумехам-туристам лезвий, отточенных до бритвенной остроты: если половина покупателей ненароком вскроет себе вены, от прилавка не отходя, - можно сворачивать бизнес и вешать объявление: "Закрыто".
   Но все же клинок был достаточно остер, чтобы раскроить мою физиономию. А коль скоро посчастливится в последний миг отклониться, все четыре дюйма закаленной стали вонзятся в основание шеи, либо за ключицей; и тогда удар окажется гибельным.
   Грета подобралась, резко взмахнула рукой.
   И позади раздался негромкий хлопок.
   Нож вылетел вон из женской руки, приглушенно звякнул о старый, истончившийся, почти насквозь протертый несчетными подметками ковер. На обезображенном лице отразилось внезапное изумление. Грета начала было поворачиваться, не понимая, что ужалило ее в самую неподходящую минуту. Снова послышался хлопок. Девица пошатнулась и рухнула плашмя.
   Карл уже лихорадочно извлекал браунинг, с недопустимой беспечностью заткнутый за пояс. Оружие зацепилось - то ли предохранительной скобой, то ли чем-то иным, - и выдергиваться не соглашалось.
   - Karin, Karin! - с ужасом и удивлением орал бедолага, - vad gordu?[8]
   Ответом ему была ударившая в грудную кость пуля двадцать второго калибра. Карл повалился, так и не успев достать отличный хромированный браунинг о четырнадцати зарядах. Маленькая миссис Сегерби шагнула вперед. Стиснула револьвер обеими руками. Тщательно прицелилась и всадила Карлу новую пулю, в затылок. Потом наклонилась над Гретой, ухватила молодую стерву за волосы, перевернула навзничь. Сызнова прицелилась.
   Очевидно, хотела поразить противницу в середину лба, но чуток ошиблась и высадила Грете левый глаз. Роли это не играло уже ни малейшей, ибо девка подохла сразу после второго выстрела. Coup de grace[9] оказался излишним.
   Сжимая рукоять револьвера, Карина застыла на месте, слегка покачиваясь из стороны в сторону, белая, точно мел. По горлу молодой женщины пробегали заметные спазмы.
   Попусту волновать и полошить любителя, совершившего первое в жизни убийство, никому не советую. Приведя нервную систему в надлежаще возбужденное состояние, человек зачастую бывает не способен прервать начатое и оставить незастреленным хоть одно существо, обретающееся поблизости. Наверное, синдром добросовестности сказывается или простая истерика - не знаю.
   Вот я и сидел, не шевелясь, покуда Карина не обмякла - самую малость. Медленно и очень спокойно произнес:
   - Теперь, ежели собираешься выблевать, подними предохранитель, положи револьвер на кровать, а уж потом беги в сортир. У тебя остался нерасстрелянный патрон, и обидно было бы напоследок застрелиться или меня в лучший мир ни за что, ни про что спровадить. Когда облегчишь душу и желудок, возвращайся, подыми вон тот очаровательный ножик и разрежь веревки...

Глава 23

   В комнатах захолустной гостиницы телефонов не стояло. Единственный аппарат обретался внизу, в вестибюле, на столике портье. Это, конечно, усложняло мою задачу, ибо сказать с уверенностью, насколько почтенный старец разумеет английскую речь, было затруднительно. Предвиделись упражнения в Эзоповом языке.
   - Min herre? - поднял голову портье. - А, прошу...
   Битву со шведскими телефонными станциями я неожиданно для себя едва не проиграл, но минут через десять умудрился все же вызвать искомый номер.
   - Да?
   - Говорит Хелм.
   - Хелм?
   Далекий голос принадлежал даме, известной как Астрид Ланд. Некоторые полагали ее мерзавкой и убийцей, но в нашем деле приходится выполнять любые задания любыми способами. Я и сам спровадил к праотцам человека-другого.
   Я припомнил мужество, с коим эта женщина переносила сердечные приступы, вызванные добровольно; подумал о страсти, которую Астрид со мною разделяла - упоительной взрослой страсти, а вовсе не лихорадочной, ненасытной горячки, обнаруженной на пароме Кариной. Помыслил о приятном путешествии, совершенном в обществе русской разведчицы.
   И внезапно понял, что не испытываю к ней ни малейшей личной вражды.
   Расположилась Астрид милях эдак в восьмидесяти от Хапаранды, в городе Лулео - крупнейшем на шведском севере. Весьма разумный выбор командного пункта, ибо до Лаксфорса оттуда рукой подать, а новоприбывший не привлекает к себе особого внимания среди многочисленных жителей и гостей.
   Отель, где расположилась Астрид, явно был современнее моего: телефоны стояли в комнатах.
   - Как поживает рука? - полюбопытствовал я безо всякой насмешки.
   - Неплохо, спасибо. А как ты номер узнал?
   - Карину ведь просили заботиться обо мне в пути, вот я и подумал: надо же девочке время от времени с тобою беседовать. Или с кузеном Олафом. Значит, номер ей известен. Мы дружески поболтали, я упросил Карину сообщить нужные цифры - и вот...
   - Упросил? Ну да, Карина ведь не из тех, кого приходится упрашивать очень долго и усердно... Ты не один в комнате?
   - Говорю с аппарата портье.
   - Понятно. Карина очень послушное и прескучнейшее создание, между нами будь сказано. Или ты уже считаешь иначе?
   Там, где речь велась о мужчинах, Астрид являла огромную проницательность, однако женщин оценивала гораздо менее верно.
   - Послушное - согласен, а вот скучной назвать не могу. Ты ревнуешь?
   Астрид негромко засмеялась на расстоянии восьмидесяти миль.
   - Разумеется! Так быстро позабыть обо мне и ради кого? Ради ребенка безмозглого? - Голос переменился: - Впрочем, ты ведь не затем позвонил, чтобы о любовных делах толковать, а?
   - Нет, конечно. Мы повстречали твоих молодых друзей. Карла и Грету. Ребятки оказались очень добры, ссудили нас автомобилем - собственным, - взамен поломавшегося по дороге фольксвагена.
   Последовала короткая пауза. Потом Астрид осторожно произнесла:
   - Того самого, что мы взяли напрокат в Осло? Автомобиль не желал исправно ездить с первой же минуты. Удивляюсь, как вообще осилил подобный путь.
   - Сам диву даюсь!
   - А ты... основательно... просил Карла и Грету?
   - Нет, но получил машину в неограниченное пользование. А тебе звоню потому, что ребята остались безо всякого механического средства передвижения, и надо будет забрать их отсюда. Сами не выберутся. Ждут они в гостинице Хапаранда, номер двести семнадцатый. Поняла?
   - Хапаранда, - машинально повторила Астрид. - Номер двести семнадцатый. Поняла.
   - Оба очень устали, прилегли поспать; на двери вывешена табличка "Просим не беспокоить". Очень устали, бедолаги.
   Портье равнодушно перелистывал внушительный гроссбух и не выказывал ни малейшего интереса к беседе. Несколько мгновений Астрид безмолвствовала.
   - Оба... устали, Мэтт? Неужели нельзя было... помягче поступить?
   Вопрос прозвучал вежливо по форме, но довольно зло по интонации, с которой был задан. Я только хмыкнул в ответ.
   - Мы опасались, что ты решишь вмешаться в намеченные заранее планы. В конце концов, тут и американское участие имеется... Из-за него, собственно, проводят завтрашнюю демонстрацию. Миролюбивая Швеция не желает быть игрушкой заморских "ястребов".
   - Риторику придержи для сосунков, - заметил я. - Или для вашей любимейшей газеты... Заметок не пишешь?.. Только едва ли, милая, ты печешься о национальных судьбах сопредельного государства.
   - Нет, конечно. При нынешнем положении вещей тебе наверняка велели вмешаться обычным насильственным способом, а этого не нужно. Никому.
   Астрид крепко ошибалась, но разубеждать ее не стоило.
   - Карлу и Грете велели просто задержать тебя на сутки, вот и все!
   - Блестящий замысел. Выслать парочку необученных олухов...
   Искоса наблюдая за старым портье, я решил рискнуть, ибо никакой заметной реакции швед не обнаруживал. Он и впрямь, должно быть, затвердил несколько основных, неотъемлемо нужных при такой работе фраз, но в дебри обиходного языка забираться не пожелал.
   - ... Один из коих - одна, точнее, - пострадала от рук моего напарника и затаила злобищу неимоверную. Лелеяла надежду отомстить и носила режущий инструмент, предназначенный для воздействия на мою и без того не шибко приглядную физиономию. Видела бы ты ее перышко! Собственно, мстить, по справедливости, надлежало Джоэлю; но в таком настроении за неимением гербовой попишешь какую угодно... Рожу.
   - Я не подозревала! Просто... больше никого под рукою не оказалось.
   - Тем хуже для них. Отдыхают у меня в номере, собственным ходом уже никуда и никогда не двинутся, поэтому высылай мусорщиков.
   - А если не вышлю?
   - Значит, их приберут обычным образом, и подымется невероятный гвалт. А гвалт вам перед завтрашней затеей навряд ли требуется.
   - Тебе тоже, Мэтт.
   -Разумеется. Но ты, скорее всего, располагаешь группой мусорщиков, а я - нет. Следовательно, тебе и действовать.
   Помолчав, Астрид произнесла:
   - Пожалуй, ты прав. Хорошо, позабочусь... Мэтт, извини. Понимаю, было глупо выслать именно их... А, кстати, Карина участвовала в деле?
   - Да. Усердно блевала и зеленела. Больше ничего не устраивала. И слава Богу. Я по-прежнему приглядываю за девицей, чтоб не втравила достойное семейство в позорную историю.
   - Только поэтому? - лукаво спросила Астрид. - Я все еще ревную, дорогой.
   - Приятно слышать. Но помочь, к сожалению, ничем не в силах: нам лучше не встречаться впредь. По причинам, о которых мы отлично знаем оба. Прощай, Астрид...
   - Жаль, милый, но ты, безусловно, прав. Прощай.
   В деле нашем сплошь и рядом возникают любовные отношения, которым не было бы цены, если бы мир сделался иным, а женщина и мужчина принадлежали не к враждующим, а к дружественным сторонам. Однако положение вещей таково, как есть, и поменять его мы не властны. Просто наклеиваем очередную полоску пластыря на сердце, разбивавшееся уже не раз и не два, и бодро продолжаем работать. Любовь? Да кому она требуется?..
   Вручив трубку седому портье, я поблагодарил старца и сызнова убедился, что изо всей беседы тот не разобрал ничего. Сообщив, что мы с женой исчезаем надолго и возвратимся, в лучшем случае, на следующий вечер, я заранее уплатил по счету и предупредил: маленькую красную машину отбуксируют на гостиничную стоянку. Мы получили другую, а механик поколдует над фольксвагеном и приведет его в божеский вид.
   Сколько из этого старик понял, учитывая, что мой шведский ненамного отличался от его английского, понятия не имею. Но довольно щедрые чаевые - лучший международный язык, внятный каждому - сразу же сделали портье довольным, доброжелательным и готовым к любым услугам.
* * *
   Потребовалось известное время, дабы наполнить бак трофейного "ауди" бензином. Согласно разысканному в перчаточном ящике наставлению, четырехколесный привод работал непрерывно, а коль скоро вам требовалось дополнительное усилие мотора, включалась хитрая передача - и хоть крейсерские танки с дороги сталкивай.
   Бархатистая обивка сидений, прорва гидравлических, электрических и пневматических удобств. Не машина - золото.
   - Мэтт, я до сих пор не услыхала ни слова, - молвила Карина очень жалобным голосом.
   - О чем?
   - О... О том, что я сотворила в Хапаранде.
   - А нужно ли говорить? - пожал плечами я. - Впрочем, ежели хочешь... Мы ведь условились, что заманим Карла и Грету в номер, дозволим наброситься на меня и порезвиться; но тебе же полагалось в это время, пока ребятки горланят и грозят, себя не помня от радости, задать несколько небрежных вопросов и постараться выудить несколько полезных ответов. А потом взять обоих на мушку, перерезать мои путы и заручиться довольно ценными пленниками. Ты же принялась палить, словно взбесившийся броненосец. Почему?
   Сглотнув, Карина молча посмотрела в окно. Автомобиль мчался вперед, магистральное шоссе Е4 было, подобно финским дорогам, почти непрерывно обрамлено хвойными лесами. Словно и сутки не миновали...
   - Я... Грета захватила меня врасплох, вытащив этот жуткий нож. И я выстрелила, чтобы кое-кого не изувечили. А потом... чуточку помешалась, наверное.
   - Конечно. Такое состояние зовется "стрелковой лихорадкой". Одна из двух возможных реакций начинающего.
   Карина облизнула губы.
   - А другая?
   - Сводится к тому, что в критический миг, когда люди всецело зависят от новичка и рассчитывают получить помощь, субъект роняет револьвер, закрывает лицо ладонями и орет: "не могу покушаться на ближнего, не могу выстрелить!"
   - Циник.
   - По совершенно понятным причинам, первая разновидность реакции, обнаруженная тобою, неизмеримо лучше. На славу потрудилась, малышка. Ну, перестаралась капельку, зато уложила обоих, и даже в меня пулю не всадила. Пятерка с плюсом.
   - А что сказала... она?
   - Астрид? Карина кивнула.
   - Огорчилась, но не слишком. Астрид, подобно мне, профессионал. А в нашей профессии потери неминуемы.
   - Обо мне сообщил?
   - Да, сообразно твоим наставлениям. Поведал, что маленькая трусливая вонючка заревела, словно белуга, и тотчас же испоганила рвотой гостиничный коврик. В расход Карла и Грету вывел я, собственноручно и единолично.
   - Фу! - скривилась Карина. - Мог бы не выставлять меня столь... отвратительной дурой.
   - Запомни, крошка, - молвил я наставительно: - В нашей работе принято выставлять себя в елико возможно более неприглядном свете. Чем ничтожней и гнусней - тем лучше. Ибо тогда в решающую минуту неприятель не примет тебя всерьез, а того нам и надобно.
   Карина засмеялась:
   - Признаю, ты прав. И все сказал правильно. Вовсе незачем разубеждать Астрид в том, что я - пугливое и покорное ничтожество. План действий уже существует, завтра приступим к исполнению; и не приведи, Господи, Астрид заподозрит, будто я хоть чего-то стою! Тогда она призадумается, и, призадумавшись, может вообще отменить окаянную демонстрацию. Понимаешь?
   - Более-менее.
   Это утверждение было чистейшей ложью.
   Некоторое время ехали молча. Я следил за дорогой, Карина созерцала живописные окрестности. Встречное движение было редким. Полагаю, скандинавы просто не охотники раскатывать по междугородным автострадам.
   Наконец, Карина произнесла:
   - Ты уже догадываешься, чего я попрошу. Сам говорил с Астрид.
   - Час "Ч" наступает завтра на рассвете. Быстрее, чем ты рассчитывала, верно?
   - Да, начало демонстрации передвинули немного назад. Получается, надо прибыть на место еще сегодня. Желательно, до сумерек.
   - Получается, я должен плюнуть на собственное задание и заниматься твоим?
   - Я тебе тоже помогу, ведь условились! Твое задание временем не ограничивается, моя же затея строго связана с дурацким шествием! Доберешься до Лизаниэми, не бойся. Лишний день или два роли не сыграют. Но мне позарезнужно быть в Лаксфорсе поутру!
   Я поколебался, пораскинул мозгами, признал Каринину правоту. Лизаниэми подождать могла, но Лаке-форе - никоим образом. И, хотя прямые приказы отсутствовали, я решил: ежели советская разведка намечает прямое нападение на военный объект, созданный при содействии американцев, грешно будет не пособить своим.
   По крайней мере, подождать, затаившись неподалеку, присмотреться, оценить обстановку.
   - Ладно, - возвестил я, - телохранителем ты обзавелась. Но выдвигаю встречное условие.
   - Какое?
   - Стрелять отныне буду я, и только я. Незачем искоренять население Северной Швеции до последнего человека.

Глава 24

   Они двигались по направлению к Лаксфорсу, должно быть, уже сутки с лишним. Сущее нашествие гуннов! Кое-кто волок на себе внушительные плакаты "Fredsmarschen"[10], однако таких было немного. Топать несколько десятков миль, волоча на спине увесистый, на фанере начертанный лозунг, не всякий осмелится.
   Были плакаты, весьма оскорбительные для Америки и американцев, но в этом пункте я не обидчив.
   Манифестанты продвигались на север большими и малыми группами. Попадались одиночки, сгибавшиеся под тяжестью объемистых рюкзаков: любители пеших странствий, готовые провести ночь под открытым небом, лишь бы выхаркнуть в лицо другому человеку задорный коммунистический клич. Менее решительные идеалисты катили в машинах.
   Правительство, разумеется, не могло не знать о готовящемся шествии, но полицейских я не приметил. Очень расчетливо со стороны правительства, между прочим. Вернейший способ заронить мысли о мятеже в головы, где подобных мыслей не водится - выставить на пути манифестации заслон из откормленных фараонов, ненавистных всякому честному остолопу.
   Шла, большей частью, молодежь, хотя попадались и люди средних лет. Распогодилось, и шведы, стремящиеся раздеться при малейшем намеке на солнечный свет, немедленно скинули меховые ботинки, сбросили тяжелые куртки. Особо закаленные щеголяли в шортах и гольфах. Смотреть было зябко, честное слово.
   Рюкзаки наличествовали в изобилии. Я непроизвольно дался диву: которые из этих вещевых мешков содержат консервы, смену белья и теплое одеяло, а которые вмещают, помимо безобидных пожитков, противотанковую гранату SVAB Тур7Р? Или пару таких гранат?
   В ящик помещается двадцать пять; один ящик бесследно пропал со склада...
   Я заодно подивился: многие ли пилигримы знают о грядущем нападении на Фотолабораторию? Большинство, невзирая на идиотские политические пристрастия, казались ребятами безобидными и довольно спокойными. По крайности, безумного пламени в их глазах не горело. Не то, что у покойных Карла и Греты...
   Протискиваясь мимо людской вереницы, обгоняя пешеходов, я сам не заметил, как еловые леса поредели и остались позади. Перед нами раскинулся полупустынный арктический ландшафт: низкорослые кривые кустарники, пятна зеленовато-серого мха, редкие чахлые рощицы, изобильно раскиданные там и сям ледниковые валуны. По влажной почве текли многочисленные водные струйки, незаслуженно именуемые в северном краю ручьями.
   Чуть позже мы пересекли саму реку Лаксфорс - Лососевый Поток. Шоссе потянулось по левому берегу.
   Покрыв изрядное расстояние, мы опять повернули, проехали по другому мосту, через другую речушку, и Карина объявила, что до военных объектов осталось уже немного. Я притормозил, спутница извлекла топографическую карту, мы принялись обмозговывать дальнейшие свои действия. Карты у шведов отличные: этот народ буквально помешан на пеших походах. Ориентировка на местности - хотите, верьте, хотите, нет - составляет обязательный предмет школьного обучения! Весьма полезный, кстати, предмет.
   Карта Каринина была старой, изданной до того, как Лаксфорс превратили в армейскую базу. То ли поскупилась девица купить новую, то ли новую теперь и днем с огнем нельзя было приобрести - не знаю. Впрочем, геологических катаклизмов здесь не приключалось, окрестности Лаксфорса оставались неизменными, а все новые особенности пейзажа Карина вычертила карандашом: очень аккуратно и старательно. Указала и новые асфальтированные дороги, и периметр ограды, и строения, которые обозначила крохотными квадратами.
   Наличествовал также восьмиугольник, над коим было выведено: "Morkrummet". Я подивился, какие научные либо технические соображения понудили инженеров придать Фотолаборатории столь необычную форму. Впрочем, наука и техника отнюдь не по моей части.
   Располагалась Morkrummetпоближе к западной кромке огражденной территории. А к северу обреталось поле, снабженное примечанием: "Antenn". Конечно, каждую отдельную антенну Карина вычерчивать не стала, но в целом карта оказалась выше всяких похвал. Я призадумался: откуда столько полезных и любопытных сведений?
   Я крепко подозревал, что данные Карины полностью достоверны и надежны.
   - Где устроим засаду, Мэтт? Сощурившись, Карина изучала собственную карту, словно видела ее впервые.
   - Как насчет холмика? Вот, на западной стороне объекта. Расстояние, правда, приличное, да только сдается, это единственное удобное для наблюдения место.
   - Вот-вот. Ежели это место - единственное, значит, все, кому захочется поглядеть на демонстрацию или базу рассмотреть получше, туда и вскарабкаются. Очень мило.
   - Выбора нет. Можешь предложить иное?
   - Вряд ли. Но пробираться на холм будем со всеми предосторожностями, потихоньку. И пораньше. С юга, похоже, явиться проще всего, поэтому с юга мы не пойдем. Двинемся от востока... Ночка предстоит сырая и холодная, следует запастись одеялами... Зато утром сразу приметим всякого, кто решит занять удобную позицию.
   Карина вздохнула.
   - Ты эксперт... Поступим, как велишь, хотя зубами, конечно, придется постучать изрядно.
   Проведя пальцем по карте, она прибавила:
   - "Ауди", пожалуй, оставим здесь, на боковой дороге...
* * *
   Карина спала за моею спиной, чуть повыше, завернутая в два шерстяных одеяла, предусмотрительно купленных мной в Оулу. Обнесенная проволочной оградой территория внизу имела очертания груши. Я обретался поближе к "черенку" и мог изучать местность невозбранно.
   Объект был ярко освещен, однако утыканное приемными и передающими антеннами поле, образовывавшее нижнюю, широкую часть "груши", оставалось в темноте. Лишь на самых высоких мачтах и на трех-четырех приземистых башнях управления горели красные огоньки. Ничего определенного сказать о назначении столь хитроумного центра ни я, ни Карина, конечно же, не могли: в электронике не понимали ни аза.
   Видимой защиты у Лаксфорсской базы не было. Только проволочная ограда и караульная будка, стоявшая у дальнего въезда. В будке имелось окно, сквозь которое просачивалось желтоватое свечение лампы. Часового не замечалось, но еще раньше, покуда не смерклось, мы видели фигуру, затворившую за собой дверь. Бинокль я тоже приобрел на финской земле.