Эрл Стенли Гарднер
«Дело музыкальных коров»

Предисловие

   Когда полиция Массачусетса сталкивается с необычайно сложным делом об убийстве, то всегда на помощь зовут доктора Алана Р. Моритца.
   Доктор Моритц считает себя рядовым патологоанатомом. Для меня он — настоящий ученый детектив. Как бы то ни было, но он обладает острейшим умом.
   Там, где менее проницательный человек пойдет к цели напролом, доктор Моритц, с его тонким интеллектом, начнет продвигаться вперед с точностью микрометрического скальпеля, делающего срезы лабораторных образцов.
   Некоторые ученые мужи, за чьими именами тянется длинный шлейф титулов, с трудом находят применение своим знаниям — они сильны в теории, однако слабы в практике.
   Доктор Моритц — совсем иное дело. Его мозг — отлично настроенный научный инструмент высочайшей степени точности. Его образование — не более чем огромное количество фактов, почерпнутых из книг, но это составило основу истинно энциклопедических знаний.
   Его ум постоянно и упорно занят поисками истины.
   Будучи патологоанатомом, он мог бы довольствоваться простым вскрытием и констатацией причины смерти, изучением костей скелета и определением возраста, роста, пола жертвы. Но он идет гораздо дальше. Когда он осматривает траву на месте обнаружения скелета в поисках улик, он действует как детектор преступления; его исследования необычайно тщательны.
   Он, очевидно, вскоре найдет какой-то сухой сломанный стебелек, который покажется непосвященному лишь фрагментом смятого травяного покрова. Но склонность к следственным действиям и мышление доктора Моритца позволят ему сразу понять, что стебелек травы был сломан в момент борьбы, которая предшествовала убийству; потом в ботанической лаборатории ему назовут сроки цветения этого вида, которые приходятся на последнюю неделю июля, и значит, стебелек был сломан за неделю до цветения.
   Затем доктор Моритц спокойно предложит полиции начать поиски мужчины примерно пятидесяти пяти лет от роду, страдающего артритом в области спины и правого колена и поэтому слегка прихрамывающего и сутулого; этот человек ушел из дому в канун двадцать пятого июля, и с тех пор его никто не видел.
   Но больше всего меня всегда занимала манера доктора Моритца говорить совершенно невероятные вещи будничным, равнодушным тоном.
   Люди усваивают и запоминают то, в чем они больше всего заинтересованы. И, как правило, забывают все, что не смогло занять их воображения.
   В бытность мою адвокатом я убедился в необходимости поддерживать интерес присяжных во время слушания дела, и, признаюсь, я прибегал к жестам, мимике, выразительному голосу; я ходил по залу и даже нападал на противную сторону только с одной целью — полностью завладеть их вниманием. Поэтому, когда мне выпала честь принять участие в одном из семинаров доктора Моритца на тему расследования убийств — он читал лекции в Гарвардской медицинской школе, — я не мог не восхититься тем, как этот человек умеет держать в напряжении аудиторию, не применяя никаких приемов ораторского искусства. Ни одного лишнего жеста; он ни разу не повысил голоса, он даже не пошевелился. Он просто сидел во главе стола и рассказывал.
   Время от времени он начинал говорить то чуть быстрее, то чуть медленнее, и аудитория благоговейно внимала этому человеку, который анализировал, классифицировал и высказывал свои суждения. Его идеи интересны потому, что сам он интересен. Он все видит насквозь, и, мне кажется, он терпеть не может теорий, которым нельзя найти практического применения.
   Я знаю, что зачастую в детективных романах роль полиции принижается. Читатель закрывает книгу со вздохом, говоря себе: «Ну, может, я и не столь умен, как сыщик, но уж точно гораздо умнее того тупого копа».
   А поскольку подобный подход стал уже едва ли не стереотипом в детективной литературе, кульминационный эффект сотен книг явно неоправдан по отношению к полицейским. Поэтому в этой книге я — вероятно, в качестве искупления вины — попытался изобразить полицию такой, какая она есть: чрезвычайно работоспособным коллективом людей, преданных своей профессии.
   Добиваясь правдоподобности, я изучил работу государственной полиции в полудюжине восточных штатов.
   Я ночевал в их общежитиях, посещал тренировки, выезжал патрулировать улицы, присутствовал при расследовании преступлений.
   Надеюсь, читателю понравится, как я описал работу полиции в романе, и это в какой-то степени искупит ставшее почти универсальным описание полицейских как тупых, вечно все путающих остолопов.
   Тем самым я хотел бы выразить уважение прекрасному коллективу полицейских и доктору Алану Моритцу за работу, которую он провел по подготовке многих из них, стараясь, чтобы они больше узнали о том, как ум опытного медика может помочь в расследовании преступлений.
   И прежде всего я приношу благодарность доктору Алану Моритцу за стимуляцию моей умственной деятельности; она значила для меня не меньше, чем инструкции, полученные мною на семинарах и лекциях, которые он читал.
   Итак, я посвящаю эту книгу доктору Алану Моритцу.
 
   Эрл Стенли Гарднер

Глава 1

   Говорят, что, если встать в большом городе на углу улицы, непременно встретишь знакомого. То, что было раньше привилегией человека городского, со временем превратилось просто в рекламный трюк дюжины торговых палат.
   Но одно точно: любой американский турист в Париже, сев за столик уличного «Кафе де ла Пайке», рано или поздно встретит попутчика, который не успел еще отправиться одной из проторенных троп в Швейцарию, Англию или Италию.
   Роб Трентон, второй день подряд просиживавший за столиком уличного кафе и периодически заказывавший «чинзано», чтобы не расставаться со своим местом, к стыду своему, понял, что закон вероятности ненадежен.
   Каждый из тех зануд, которых он тщательно избегал на теплоходе по дороге в Европу, успел посидеть рядом с ним, разглагольствуя о том, что обязательно следует посмотреть в Париже. Но та, которую Роб отчаянно надеялся встретить, так и не появилась.
   Линда Кэрролл с самого начала показалась ему какой-то таинственной. Во время плавания она была приветлива и дружелюбна, но ему ни разу не удалось заставить ее рассказать о себе или своем прошлом. Она как-то упомянула отель «Лютеция» в Париже, но, когда Роб позвонил туда, ему сказали, что такая не заказывала номер, не регистрировалась и, как его уверили, никогда не пыталась поселиться там.
   Итак, Роб, предприняв бесплодные попытки отыскать ее в нескольких гостиницах, где она могла бы остановиться, счел разумным просто ждать в кафе. Озираясь по сторонам с единственной целью увидеть ее, он даже на огромное разнообразие стройных ножек француженок-велосипедисток бросал не более чем беглый взгляд.
   И вдруг на второй день она неожиданно появилась вместе с Фрэнком и Марион Эссексами, супружеской парой, с которой они познакомились на борту теплохода.
   Она непринужденно воскликнула:
   — Вот вы где! Мне говорили, что вы все свое время проводите, приклеившись тут к стулу. Четвертым будете?
   Роберт, вскочив на ноги, невольно кивнул.
   — Четвертым в бридже, покере или в чем-то еще? — спросил он. — Присаживайтесь!
   Он придвинул Линде стул, и все четверо устроились за столиком; Трентон жестом подозвал официанта.
   Линда Кэрролл пояснила:
   — Четвертым в путешествии на автомобиле. Знаете, я привезла с собой автомобиль. Фрэнк и Марион едут со мной, и мне кажется, если мы установим на крышу багажник и сложим туда ваши вещи, то как раз найдется место для четвертого. Мы собираемся совершить поездку по Швейцарии, потом вернуться в Париж, и тогда мы сможем сесть на теплоход в Марселе. Путешествие займет четыре недели.
   — Расходы поделим на четверых, — добавил Фрэнк Эссекс.
   — Хотя, естественно, мы трое оплачиваем дорогу: бензин, ремонт, шины, и я бы накинул Линде еще, путь дальний…
   — Ни за что, — перебила его Линда, — если только я не стану «общественным перевозчиком», но тогда мне не видеть страховки.
   Официант все это время вежливо молчал, ожидая заказа, и Роб надеялся, что никто не заметил нетерпения в его голосе, когда он, едва переводя дух, принял приглашение и тут же спросил, кто что будет пить.
   Пока официант записывал заказ, Линда задумчиво взглянула на Роба.
   — И что же вы здесь делали все это время? — спросила она.
   — Смотрел на людей, надеясь… просто смотрел.
   Линда повернулась к Марион Эссекс:
   — Не обращайте на него внимания, он очень замкнут, — предупредила она. — У меня был шанс разговорить его на теплоходе. Но и я ничего не добилась. Он дрессирует собак, а сюда приехал изучать европейские методики.
   — Как интересно! — удивилась Марион Эссекс. — А вы не слишком молоды для этого, мистер Трентон?
   На вопрос вместо Роба ответил Фрэнк Эссекс. Он бросил на Марион снисходительно-удивленный взгляд, какие мужья часто бросают на своих жен.
   — А при чем тут возраст?
   — Ну, я думала… Я, видите ли, решила, что для дрессировки животных нужен опыт и…
   — Но он явно старше своих собак, — сказал Фрэнк Эссекс.
   Все рассмеялись.
   Когда официант принес напитки, Линда снова заговорила:
   — Наверное, было бы здорово научить собаку носить специальную сумку с паспортом, сертификатом о прививках, таможенными декларациями и всяким там бюрократическим хламом. Моя сумка трещит по швам.
   — Отличная мысль! Сумчатый пес… — поддержал ее Фрэнк Эссекс.
   — Летом можно подвешивать сенбернарам на шею фляжку виски с сахаром и мятой вместо обычного бочонка бренди.
   — А куда вы отдаете собак после дрессировки? — поинтересовалась Марион Эссекс, явно пытаясь вызвать Роба на откровенность.
   — Ну, очевидно, он натаскивает собак приносить добычу или что-нибудь в этом роде, — предположил Фрэнк.
   — Я обучаю собак куда более серьезным вещам, — возразил Роб, стараясь скрыть раздражение и не нагрубить.
   Он смутился от того, что стал предметом оживленного обсуждения.
   — Вы имеете в виду охоту? — переспросила Марион.
   — Охоту на людей, — объяснила Линда. — Он рассказывал мне про это. У него вечно рот на замке, и вероятно, вам не дождаться его рассказов, но я удовлетворю ваше любопытство. Полиция использует бладхаундов для выслеживания преступников, бладхаунды обладают хорошим нюхом и ценятся очень высоко. Они не бывают смертниками. Но если преступник скрылся, а след еще свежий, тогда пускают в погоню немецких овчарок или доберманов-пинчеров, которые могут и убить. Но и сами доберманы часто обречены на смерть, они быстры как молния.
   Фрэнк Эссекс взглянул на Трентона с уважением:
   — Любопытно. Может быть, расскажете поподробнее по дороге?
   — Из Роба слова не вытянешь, — снова вмешалась Линда. — У него со мной, правда, развязался язык, да и то при луне, после скучного часа созерцания волн в тишине и пары коктейлей. Ну, за удачное путешествие!
   Все четверо подняли бокалы, чокнулись и выпили.
 
 
   Далее последовали волшебные дни: пестрая панорама чередующихся зеленых равнин и горных хребтов, покрытых густым сосновым бором; серпантины и захватывающие виды заснеженных вершин, обледенелые склоны, причудливые деревеньки и города, где крыши домиков покрыты розовой черепицей; озера с переменчивой от погоды водной гладью — от голубой до таинственной серебристо-серой.
   Марион и Линда сидели впереди; Роб и Фрэнк Эссекс заняли заднее сиденье, такое расположение страшно не нравилось Робу, но на нем настоял Фрэнк в первый же день поездки. Однако вскоре это стало традицией, и поэтому любая перемена грозила стать настоящим потрясением.
   Роб Трентон пытался разгадать чувства Линды, но напрасно. Он был уверен, что она пригласила его путешествовать вместе вовсе не для того, чтобы каждому из спутников пришлось меньше платить, — для этого подошел бы еще с десяток молодых людей; Робу казалось, что Линда отдала предпочтение именно ему и его рассказам о дрессировке животных. И она наверняка не зря отыскала его в том уличном кафе, а с какой-то определенной целью. Однако время шло, и Роб вынужден был признать, что Линда Кэрролл стала для него еще загадочнее, чем прежде.
   Однажды, пока Фрэнк и Марион Эссексы сидели неподалеку в коктейль-баре, он увидел, как Линда что-то сосредоточенно рисовала в альбоме, и задал ей прямой вопрос:
   — Ты зарабатываешь на жизнь живописью?
   Она удивленно обернулась:
   — Я не слышала, как ты подошел.
   — Я задал вопрос, — повторил Роб и улыбнулся, чтобы его настойчивость не показалась навязчивой. — Ты зарабатываешь на жизнь живописью?
   — Мои рисунки не так уж и удачны.
   И вдруг Роба Трентона осенило.
   — Минуту, — продолжал он. — Я вспомнил репродукцию одной из самых поразительных картин, какую мне когда-либо доводилось видеть. Она была напечатана на календаре и изображала швейцарское озеро, заснеженные вершины и легкие облака; предрассветные тени в долине и затянутая дымкой озерная гладь, а на берегу горит костер, дым от которого поднимается абсолютно вертикально на двести-триста футов, и там его сносит в сторону, как случается лишь рассветным утром на озере. Под картиной стояла подпись: «Линда Кэрролл».
   На секунду в ее глазах промелькнуло нечто вроде паники.
   — Ты… ты уверен, что там была именно эта подпись? — спросила она, словно желая потянуть время.
   — Картина произвела на меня потрясающее впечатление, — ответил Роб. — А я-то все мучился, откуда мне знакомо твое имя. На мой взгляд, это самая прекрасная из всех картин, какие я видел. Великолепно переданы предрассветные сумерки. И теперь вот я встретил тебя… подумать только… я путешествую с тобой по Швейцарии и…
   — Роб, — прервала она его, — это не моя картина.
   — Линда, наверняка твоя. Только ты могла так увидеть пейзаж. У тебя совершенно необычный подход. Она…
   Линда внезапно захлопнула альбом, закрыла коробку с пастелью и твердо произнесла:
   — Роб, я не писала ту картину, и я терпеть не могу людей, задающих очень личные вопросы. Ты выпьешь со мной коктейль?
   В ее голосе была такая неожиданная и горькая решимость, что Роб не посмел больше настаивать.
   Казалось, с этого момента она возвела высокую стену вокруг своего прошлого. И хотя оставалась приветливой, но всем своим видом убедительно давала понять: от обсуждения ее личной жизни следует воздерживаться; она также никому не позволяла заглянуть в ее альбом. Несколько раз Роб наблюдал издалека, как она рисует: легкие движения руки, плавные повороты кисти говорили о мастерстве, о четкости линий и мягкости штриха. Однако и ее рисование, и сам альбом были для него недоступны.
   Веселая четверка друзей путешествовала по Швейцарии, беседуя на самые разные темы; они фотографировались, споря о выдержке и диафрагме, но большей частью их разговор велся в шутливом тоне и никогда не касался личных проблем.
   Впрочем, помимо простой дружбы, начали назревать и более интимные отношения. Фрэнк и Марион Эссексы были связаны узами брака, а Роб и Линда сблизились, чувство привязанности росло, оба понимали друг друга без слов, и Роб был по-настоящему счастлив.
   В Люцерне случилось непредвиденное. Фрэнк и Марион получили телеграмму. Им было необходимо первым же самолетом срочно вылететь домой из Цюриха, и Линда Кэрролл и Роб Трентон очутились перед сложной дилеммой.
   — Боюсь, я здесь больше никого не знаю, — медленно произнесла Линда.
   — Ну, ведь нам было тесновато, — отозвался Роб. — И багаж чуть не падал с крыши автомобиля.
   В спокойных карих глазах Линды блеснули огоньки.
   — Ты так думаешь?.. — начала она. — Мы можем…
   — Безусловно, — уверил Роб, даже не дослушав ее.
   Но она упрямо продолжала обдумывать сложившуюся ситуацию:
   — Это будет выглядеть не совсем прилично. «Гарденклуб» Фалтхевена не одобрил бы… если бы там узнали.
   — Но это будет здорово, — с надеждой настаивал Роб. — Мы скажем, что Марион с Фрэнком были с нами, в «Гарден-клубе» никому до нас нет никакого дела.
   — Я не хотела сказать ничего такого.
   — Ну, так ты хотела, чтобы это сказал я.
   Линда на несколько секунд замялась.
   — Может, никто не заметит?.. — колебалась она.
   Роб сделал вид, что тоже задумался.
   — Никто не заметит… — повторил он с таким притворным сомнением, что Линда рассмеялась.
   Вдвоем они провели вторую половину своего идиллического путешествия, останавливаясь в маленьких гостиничках, где два паспорта и требование двух отдельных номеров вызывали у портье бурные протесты и возмущенно-отчаянное пожатие плечами.
   Линда рисовала, и, хотя ее рисунки, кроме нее самой, никто не видел, это вносило разнообразие в их маршрут, а новые места давали Робу возможность побольше узнать о методах военной дрессуры собак — насколько это было дозволено гражданскому лицу.
   Вскоре после их отъезда из Интерлакена Линда сказала Робу, что неподалеку находится небольшая гостиница, которую ей хотелось бы посетить. Какие-то ее дальние родственники останавливались там около года назад и попросили заехать, передать привет и письмо владельцу гостиницы.
   — Ты не будешь возражать? — спросила она.
   Роб Трентон покачал головой. Он с радостью бы остался вдвоем с ней на несколько дней, недель, месяцев — где угодно. В глубине души он прекрасно понимал, что, несмотря на тот барьер, который ограждал личную жизнь Линды, их отношения с каждым днем становились прочнее и крепче, подобно зреющему, наливающемуся соком плоду на ветке дерева.
   Гостиница оказалась прелестной, а ее владелец Рене Шарто, тихий, учтивый мужчина с грустными глазами, взяв письмо у Линды, похоже, чрезвычайно обрадовался и предоставил лучшие комнаты, да и всю гостиницу в их полное распоряжение.
   У маленького автомобиля, который весьма лихо вез их по стране, а теперь стоял в гостиничном дворе, появилась течь в радиаторе. Рене Шарто пообещал вызвать автомеханика, который его отремонтирует, пока Линда и Роб прогуляются по округе, наслаждаясь великолепными пейзажами.
   Перенося багаж из автомобиля в гостиницу, Рене объяснил, что недавно в его семье произошла трагедия.
   Его жена, так полюбившая тетушку Линды, которая останавливалась здесь на несколько дней год назад, недавно скончалась.
   Рене Шарто поставил чемодан на землю. Казалось, он вот-вот заплачет. Но вскоре он успокоился и продолжил переносить багаж в гостиницу. Затем он вернулся убедиться, что гости устроились удобно, и пошел вызывать автомеханика.
   Владелец гостиницы сказал им, что у него остановился еще один американец, и показал регистрационную книгу, где решительным мужским почерком было выведено: Мертон Острандер, Лос-Анджелес, Калифорния, США. Точного адреса не было.
   Роб Трентон успел подружиться с забавной сердитой таксой, семенящей по гостинице, а Линда Кэрролл разглядывала картины, старинную посуду и наконец предложила прогуляться.
   Мсье Шарто печально порекомендовал им осмотреть красивую равнину, которая прекрасно видна с высоты, надо идти по тропинке, огибающей плато, и серпантином подняться к вершине холма. Он объяснил на своем отличном английском, что подъем прост и вид стоит затраченных усилий. Мертон Острандер часто гуляет по этой тропинке и делает там зарисовки.
   Роб с Линдой отправились в путь и в полумиле от гостиницы повстречали высокого блондина в удобном твидовом костюме. Увидев у него под мышкой альбом, Роб шепнул Линде:
   — Его-то тебе не провести, не так ли?
   Острандер удивился, столкнувшись с двумя соотечественниками.
   Трентон протянул руку:
   — Мистер Ливингстон, если не ошибаюсь?
   — Стенли! — воскликнул Острандер, схватив его ладонь и энергично тряся ее. — Как, черт возьми, вы меня вычислили?
   — Заглянули в регистрационную книгу, — смеясь, ответила Линда. — Хотя вы и записались под именем Мертона Острандера, мы поняли, что это вы, мистер Ливингстон.
   — Мне тоже придется подсмотреть в книге регистрации ваши псевдонимы, мистер и миссис Стенли? — поинтересовался он.
   — Мы вовсе не «мистер и миссис», — ответила Линда. — Я — Линда Кэрролл, а он — Роб Трентон. — Она перехватила вопросительный взгляд, который Острандер бросил на Роба, и поспешила добавить: — Это все, что осталось от четверки путешественников, разбившейся о скалы бизнеса. Моим друзьям, мистеру и миссис Эссексам, пришлось срочно вернуться в Штаты. — Она вспыхнула, догадавшись, что невольно выделила слова «мистер и миссис», потому что Мертон Острандер, достаточно быстро все поняв, улыбнулся. — Вы художник? — спросила она торопливо.
   — Я не художник, — ответил Острандер. — Просто мне кажется, что зарисовки в альбоме лучше, чем фотоаппарат, запечатлевают виды. Мне нравится вспоминать потом то, что я видел своими глазами, а фотограф из меня никудышный. Я всегда держу фотоаппарат не под тем ракурсом или забываю перемотать пленку. Но даже когда я сосредоточусь и сделаю отличный снимок, выясняется, что я забыл про выдержку, и картинка получается серой и темной. А с альбомом проще, я могу зарисовать все, что хочу. — Он кивнул на альбом, который держал под мышкой, но не показал ни одного наброска. — Если интересуетесь пейзажами, — жизнерадостно продолжал Острандер, — я с удовольствием пойду с вами, буду вашим проводником и покажу вам прелестнейшую поляну в мире.
   — Мы были бы очень рады.
   Мертон Острандер повернул назад и легко зашагал по тропинке, как человек, привыкший к долгим пешим прогулкам. По дороге он рассказал о трагедии, случившейся в гостинице.
   — Хозяин потерял жену всего несколько дней назад.
   Она всю жизнь собирала грибы в окрестных лесах, но в последнее время у нее стало портиться зрение, а вы знаете здешних людей: на очки они никогда не потратятся.
   Да и мадам Шарто очки казались чем-то слишком экстравагантным. Только так я могу объяснить несчастье.
   — Поганки? — спросила Линда.
   — Очевидно, да. И, судя по всему, поганка оказалась лишь одна, потому что отравилась только она. — Острандер помолчал немного и передернул плечами: — Я ел вместе с ними. Понимаете, грибов было совсем немного, всего несколько штук, но я часто думаю, что случилось бы… что могло бы случиться со мной…
   — Они жили вдвоем? — поинтересовалась Линда.
   — Нет, у них есть дочь Мари. Странно, что вы ее не встретили. Она очень мила, но еще не оправилась от потрясения. Ей всего шестнадцать, хотя выглядит на все двадцать. Смуглая, хорошо сложена, с огромными блестящими глазами. А вы надолго сюда?
   — Всего на одну ночь.
   — А-а… — По лицу Острандера пробежала тень разочарования.
   — А вы тут давно живете? — спросил Трентон.
   — Несколько недель, — рассмеялся Острандер. — Не помню уже — шесть или восемь. Здесь, наверху, время тянется медленно, как стрелки старомодных часов, но в гостинице, конечно, теперь все по-другому. Повсюду царит горе… а я в какой-то мере как бы член семьи и не решился уехать, потому что разделяю их чувства. Оба в чем-то зависят от меня. Впрочем… ладно, давайте поднимемся на плато и полюбуемся оттуда пейзажем. А вы сами, кстати, не художница?
   — С чего вы взяли?
   — Не знаю. Просто спросил.
   Она решительно покачала головой:
   — Как и вы, я иногда делаю зарисовки в альбоме, просто чтобы потом вспомнить виды, игру теней и все, что видела, но… — Она нервно засмеялась и сказала: — Мои рисунки так топорны, что, кроме меня, никто не сможет уловить в них ни капли смысла… никто.
   Мертон Острандер смотрел на нее с легкой улыбкой:
   — Я так понимаю, что это и ко мне относится?
   — Это относится ко всем любителям, — отрезала Линда.
   — Честный ответ, — похвалил ее Острандер и пошел вперед по тропинке.

Глава 2

   Острандер оживленно рассказывал о местных жителях, их обычаях, о швейцарской деревне и деревенских обитателях. Трентон заметил, что Линда увлеченно его слушает.
   Оказалось, Острандер был прирожденным актером: описывая того или иного селянина, он гримасничал или изображал его походку так, что чудилось, будто люди, о которых он говорил, предстают перед ними.
   Воздух был чист, свеж и прохладен. Линда никуда не спешила, и в гостиницу они вернулись к вечеру. Мари ждала их за накрытым обеденным столом. Она встала и начала бесшумно сновать из комнаты в комнату. Эта красивая девушка, очевидно, была очень подавлена смертью матери.
   Мсье Шарто относился к ситуации философски. И все-таки над всей гостиницей нависли печаль и тишина. Как только стихал едва начавшийся разговор, тут же отчетливо слышалось размеренное, торжественное тиканье часов.
   Рене Шарто сообщил, что автомобиль готов к дальнейшему путешествию, и рано лег спать. Через несколько минут ушла и Мари. Она вежливо пожелала всем спокойной ночи, бросив на Мертона Острандера выразительный взгляд.
   На следующее утро Острандер до завтрака развлекал их разговорами. Мари уехала в город за покупками, а потом она собиралась навестить подругу. И тогда-то Острандер как ни в чем не бывало, абсолютно спокойно и уверенно, что могло быть прерогативой лишь близкого друга, предложил составить им компанию в поездке, если в автомобиле для него найдется место.
   Линда, украдкой взглянув на Роба, сказала:
   — Наверное, мы могли бы потесниться, но мы уезжаем прямо сейчас.
   — Ну и отлично, — отозвался Острандер.
   — Но вы… вы же говорили, что стали почти членом семьи. Разве вы не хотите дождаться хозяев, чтобы попрощаться?