«Вложения Бена в недвижимость, – подумала она, – помогут оплатить остальные его долги, возникшие главным образом из-за крушения его мясной империи». Так что в одном отношении Бен оказался прав: она больше не была миллионершей, но осталась вполне состоятельной женщиной.
   – Вот и отлично: теперь ты можешь вплотную заняться поисками нового жилья. От мисс Эминеску в последнее время не было никаких вестей?
   – Нет, больше ничего, с тех пор как я получила ее письмо. Вряд ли она снова объявится.
   Лорина в недоумении покачала головой.
   – Как знать! Видит бог, нахальства ей не занимать!
   Сара считала, что «нахальство» – это еще слишком мягко сказано. Через две недели после смерти Бена Таша прислала ей письмо, написанное слабой, дрожащей рукой. В качестве обратного адреса была указана больница Милосердия. Она сообщала, что обе ноги у нее сломаны, есть внутренние повреждения, которые раньше времени сведут ее в могилу; она только-только начала приходить в себя после тяжелой раны на голове, а ее лицо обезображено навсегда. Она прекрасно понимает, что Сара никогда не простит ей того, что после долгой и изнурительной борьбы с собой она все-таки поддалась слабости и уступила настойчивым домогательствам мистера Кокрейна. Но если в сердце у Сары осталась хоть капля сострадания, именно сейчас настал момент его проявить: у Наташи совсем не осталось денег, и хотя она так слаба, что едва может поднять голову с подушки, доктора заявили ей, что она должна уплатить им четыреста долларов или немедленно покинуть больницу.
   Все это звучало не слишком правдоподобно, но, несмотря на свое глубочайшее отвращение к Наташе, Сара не могла остаться равнодушной к ее беде. Поэтому она позвонила в больницу. Мисс Эминеску? Да, была у них такая пациентка. В чем заключались ее увечья? Вывихнутая лодыжка, синяки и ушибы, порез на лбу, от которого может остаться след. Неделю назад она выписалась.
   – Как ты думаешь, что она теперь будет делать? – спросила Лорина.
   – Кто знает? Не сомневаюсь, она как-нибудь выкарабкается. Я о ней больше не вспоминаю.
   На самом деле Сара была не так равнодушна, как хотела бы показать. Но она никому – даже Лорине! – не могла рассказать о том, как Таша шантажировала ее; омерзительные подробности случившегося до сих пор вызывали у нее брезгливую дрожь, и она полагала, что ей придется унести этот постыдный секрет с собой в могилу.
   Лорина подняла руки и потянулась.
   – Ну, мне, пожалуй, пора. Сегодня я приглашена на рождественскую вечеринку к Максимилиану Эймису, надо выглядеть соответственно.
   Вдруг ее лицо озарилось.
   – Послушай, Сара, пойдем со мной! Там будут интересные люди. Ты бы немного развеялась.
   Сара улыбнулась и покачала головой, окинув кратким выразительным взглядом свой вдовий наряд из черного шелкового крепа.
   – Ой, я чуть не забыла. Это выглядело бы не вполне прилично, да?
   – Не вполне.
   – Так что же ты собираешься делать?
   – Мы с Майклом нарядим елку, обменяемся подарками. Он опять требует, чтобы я прочитала ему на ночь «Рождественскую песнь». Раньше он всегда засыпал сразу после первого привидения, – с любовной улыбкой пояснила Сара, – но на этот раз клянется, что выслушает все до конца.
   Лорина бросила на нее ласковый и, как показалось Саре, несколько сочувственный взгляд.
   – Но я действительно этого хочу! – со смехом вскричала она себе в оправдание. – Спасибо за приглашение на вечеринку, но, сказать по правде, меньше всего на свете мне сегодня вечером хотелось бы идти в гости.
   – Значит, дела у тебя обстоят еще хуже, чем я думала, – неодобрительно покачала головой Лорина.
   Дважды позвонил телефон. Потом звонки прекратились, а в дверях гостиной показалась голова горничной.
   – Вам звонят, миссис Кокрейн. Это мистер Макуэйд.
   Краска залила щеки Сары, но она ответила без колебания:
   – Передайте ему, что я занята, Дора. У меня гости.
   Лорина взвилась со стула как ошпаренная.
   – Нет-нет, я уже ухожу. И не надо меня провожать, я сама найду дорогу. Дора, будьте добры, подайте мне шубу.
   И она одарила подругу улыбкой от уха до уха. Сара поднялась гораздо более медленно. Лорина подошла к ней и взяла за обе руки.
   – Счастливого Рождества, Сара.
   – Ты вовсе не обязана уходить.
   – Нет, мне пора. Я же тебе говорила пять минут назад: мне надо привести себя в порядок. Поцелуй за меня Майкла. И передай мои наилучшие пожелания мистеру Макуэйду.
   Увидев вытянувшееся лицо Сары, она засмеялась, но тут же снова стала серьезной.
   – Воспользуйся дружеским советом: пойди ему навстречу. Мне кажется, ты и сама себе не сможешь объяснить, за что ты так его мучаешь.
   Она поцеловала жарко вспыхнувшую щеку Сары, повернулась и вышла следом за горничной.
   Сара долго смотрела в опустевший дверной проем, собираясь с силами. Последняя догадка Лорины ужаснула ее. Ей хотелось отмахнуться или спрятаться куда-нибудь подальше от правды, прозвучавшей в словах подруги.
   Еле переставляя ноги, Сара прошла в кабинет и села у стола, подтянув к себе телефонный аппарат. Она медленно подняла трубку и прижала ее к уху, едва дыша. Сама мысль о том, что Алекс там, на другом конце провода, заставила ее сердце сжаться и в то же время наполнила душу мучительной тревогой. Прошло несколько секунд. Облизнув губы и закрыв глаза, Сара наконец сказала:
   – Алло?
   – Сара.
   – Да?
   – Это Алекс.
   На линии послышался невнятный шум; Сара проговорила:
   – Я взяла трубку, Дора.
   Раздался щелчок, и вновь наступило молчание. Молчание вдвоем – интимное и волнующее. Но Алекс вскоре прервал его:
   – Я звоню, чтобы сказать тебе, что я решил последовать твоему совету. Мой поезд отходит через час.
   У нее все оборвалось в груди.
   – Понятно.
   Ладонь Алекса судорожно сжалась вокруг телефонной трубки.
   – И это все? Это все, что ты можешь мне сказать?
   – А чего еще ты от меня ждешь?
   – Ну я не знаю, Сара. Как насчет: «Не уезжай»? Или, к примеру: «Я хочу быть с тобой, Алекс, потому что я не лгала, когда говорила, что люблю тебя»?
   – Прошу тебя, не надо об этом. – Но даже печаль в ее голосе, близкая к отчаянию, на этот раз не остановила его.
   – Я получил твое последнее письмо, – решительно продолжал Алекс. – Это было очень мило с твоей стороны – наконец-то взять на себя труд написать мне. Но я должен кое о чем тебя спросить. Что ты имела в виду, когда написала: «Оказавшаяся весьма своевременной смерть моего мужа по существу ничего не меняет»? Что, черт побери, это должно означать, Сара?
   Он спохватился, что находится в вестибюле отеля, и понизил голос.
   – Ты хоть представляешь себе, что я при этом должен чувствовать?
   – Мне очень жаль…
   – Кто я, по-твоему, такой? Какой-нибудь стервятник, кружащий над телом Бена, только и ждущий того, чтобы ринуться камнем вниз на его скорбящую вдову?
   – Перестань, прошу тебя, перестань!
   – Просто скажи мне, зачем ты это делаешь.
   – Я тебе уже все объяснила.
   Он только презрительно хмыкнул.
   – А я-то надеялся, что ты на этот раз сумеешь придумать что-нибудь более связное и убедительное.
   Сара вцепилась в край стола с такой силой, что костяшки пальцев побелели.
   – Мне очень жаль, что ты не в состоянии понять доводы, которыми я руководствуюсь.
   – Нет у тебя никаких доводов. У тебя есть целая куча надуманных, притянутых за уши отговорок, не имеющих никакого смысла.
   Сара сидела, окаменев от горя, пока Алекс пытался овладеть собой.
   – Тебе не кажется странным, что я встречался с тобой гораздо чаще, пока твой муж был жив, чем мне позволено теперь, когда он умер?
   – Алекс… я тебя умоляю. Я хочу, чтобы ты был счастлив. Я хочу, чтобы ты начал новую жизнь в Калифорнии. Ведь именно об этом ты мечтал прежде.
   – Прежде чего? Ну скажи прямо, Сара: «Прежде, чем умер Бен», так? А теперь растолкуй мне, каким образом это ничего не меняет.
   – Это просто…
   – Это все меняет! Все! Нас с тобой разделяло только одно препятствие, и теперь его больше нет.
   – Ты ошибаешься, все гораздо сложнее… – Но она не могла продолжать, а наступившая вслед за ее последними словами зловещая тишина была невыносимой. Когда Алекс наконец заговорил, его голос зазвучал скорее устало, чем сердито.
   – Я пытался тебя понять. Видит бог, Сара, я был терпелив, насколько это в человеческих силах, но я постоянно возвращаюсь к одной и той же простой истине: ты ведешь себя, как идиотка, и я ничего не могу с этим поделать.
   – В самом деле? Ну что же, в таком случае, я полагаю, говорить больше не о чем, – отрезала Сара. – Послушай, Алекс, мне жаль, что я не умею ничего толком объяснить, но это не дает тебе права оскорблять меня.
   Он тяжело вздохнул.
   – Скажи мне только одно: ты горюешь о нем? В этом все дело? Ты вдруг обнаружила, что всю дорогу была страстно влюблена в своего мужа, и теперь не можешь…
   – Нет, нет, нет!
   Ей пришлось замолчать: к горлу подкатил ком, который она никак не могла проглотить.
   – Тогда в чем же дело?
   – Я люблю тебя, – прошептала Сара. – Я всегда буду тебя любить. Прошу тебя, оставь меня, Алекс.
   – Нет, ты только послушай, что ты несешь! – взорвался он.
   – Пожалуйста, не надо так сердиться, – безнадежно попросила Сара. – Я понимаю, почему ты сердишься, но пойми, мне тоже тяжело. Я этого не вынесу.
   – Я не сержусь!
   – О Алекс…
   С другого конца провода до него донеслись всхлипывания.
   – Не плачь. Слушай, мне пора идти. Я напишу тебе, как только у меня будет адрес.
   – Лучше не надо.
   – Я напишу тебе, – повторил он упрямо.
   – Я серьезно, Алекс. Не надо, это ничего не изменит.
   Его гнев вернулся – темный и удушающий, как грозовая туча, готовая разразиться бурей.
   – Желаю тебе и Майклу хорошенько повеселиться в Рождество, Сара, – прорычал он в трубку и с грохотом опустил ее на рычаг.
   Сара в испуге отшатнулась от аппарата. Она повесила трубку, отодвинулась от стола вместе с креслом и обхватила себя руками, внезапно ощутив в груди ледяной холод. «Что я наделала?» Круглый рожок разговорного устройства, похожий на огромный черный глаз, смотрел на нее с молчаливым осуждением. Чувствуя, как подступает паника, она попыталась призвать себе на помощь все те доводы, рассуждения и оправдания, к которым прибегала, чтобы объяснить свои поступки самой себе и – правда, без успеха – Алексу. Но они вдруг повели себя, словно солдаты-новобранцы: разбежались кто куда, никакой дисциплины. Их было так трудно собрать воедино, что она догадалась – назревает бунт.
   Основной причиной был, конечно, Майкл. Каждый свой сознательный поступок она совершала ради него, каждое ее решение диктовалось его интересами. Смерть отца потрясла его. После страшного происшествия в карете мальчик еще больше замкнулся в себе, несмотря на все отчаянные усилия Сары, уже не знавшей, чем ему помочь. Его ночи превратились в сплошной непрерывный кошмар. Его терзали страхи, ему снилось, что его бросили, оставили одного. Каждое утро и мать, и сын просыпались разбитыми и подавленными.
   Только в самое последнее время Сара начала подмечать в нем признаки выздоровления, робкие проявления независимости, которые одновременно и радовали, и огорчали ее, потому что ей тоже была необходима его поддержка. В его постоянном присутствии Сара черпала утешение, особенно в первые дни, когда она нуждалась в сыне почти так же остро, как и он в ней.
   Как бы то ни было, несмотря на некоторое улучшение, Майкл еще далеко не оправился от потрясения и остро тосковал по отцу. Было бы просто бесчеловечно срывать мальчика с места только ради того, чтобы она могла отправиться в Калифорнию и воссоединиться там со своим любовником. Одна лишь мысль о том, что она может испытывать подобный соблазн, усугубляла в душе у Сары чувство вины.
   Впрочем, даже если отставить в сторону чувства – Алекса или ее собственные, – в одном можно было не сомневаться: поспешное бегство с любовником неизбежно запустило бы в ход машину сплетен и пересудов. Языки начали бы молоть, мог возникнуть скандал. Хотя Саре было наплевать на мнение света, она не могла не думать о Майкле. Его надо было уберечь от общественного осуждения, ведь он был слишком мал, чтобы постоять за себя.
   Ну вот, она насчитала уже две причины, и это было еще не все. Хотя ее нельзя было назвать вдовой, убитой горем, она по-прежнему находилась… трудно было подобрать верное слово… ну, за неимением лучшего, – в шоке после гибели Бена. Он оказался не чудовищем, а всего лишь человеком. Мужчиной, с которым она связала свою судьбу, на радость или на горе. Надо было быть уж совсем бесчувственной, чтобы за два месяца перечеркнуть восемь лет жизни, прожитых вместе. Во всяком случае, Саре так казалось.
   Отчасти тут сыграло свою роль чувство вины. Может, она со всей откровенностью и не желала Бену смерти, но нельзя было отрицать, что она много раз за последние годы желала, чтобы он исчез, скрылся куда-нибудь, растворился без следа. И вот теперь его не стало. И пусть ей сколько угодно твердят, что это безумие, что это противоречит здравому смыслу, что ее вины тут нет, Сара ничего не могла с собой поделать: она чувствовала себя виноватой в его смерти.
   Но самая главная причина, удержавшая ее от опрометчивого шага, с точки зрения любого нормального человека, могла бы считаться совершенно абсурдной, причем Сара это сознавала и именно поэтому старалась ни в коем случае не упоминать о ней в разговорах с Алексом. Причина заключалась в следующем: Сара была твердо и непоколебимо убеждена, что счастье невозможно. Во всяком случае, для нее. Ей не повезло, она не попала в число избранных, умеющих получать удовольствие от жизни.
   Вероятно, это чувство обреченности можно было назвать нездоровым, но Сара испытывала его с тех пор, как себя помнила, и не могла разом избавиться от него сейчас.
   К тому же ей чудилось нечто непристойное в том, чтобы броситься на шею Алексу сразу же после смерти Бена. Возможно, Сара проявила излишнюю щепетильность, но ничего не могла с собой поделать. Восемь лет она была женой Бена. Один раз за все это время она ему изменила, и теперь ей надо было искупить свой грех. Она считала себя обязанной соблюсти видимость приличий, сохранив верность мужу хотя бы после его смерти.
   Вот она и добралась до самого конца. Вот они, ее доводы – во всем своем тусклом великолепии. Алекс назвал их «вздорными» и «надуманными». Ну и ладно. Ее не это смущало. Было что-то еще. Да, что-то еще точило ее изнутри, не давало покоя. Но это ощущение было таким неясным, что ей никак не удавалось его ухватить.
   Сара оттолкнула от себя телефон, поправила письменный прибор, выровняла края конвертов в специальном отделении для почты – все только для того, чтобы отвлечься, но так и не смогла заглушить в душе смутный ропот.
   В конце концов она все-таки расслышала, что говорил ей тихий, но полный презрения голос совести. Все ее доводы, такие впечатляющие по своему разнообразию и изощренности, а в особенности по своему благородству и самоотречению, сказал этот голос, имеют один общий корень. Все они продиктованы трусостью. Сара опустила голову на край стола и разрыдалась.
   Майкл нашел ее в таком положении несколько минут спустя. Весь последний час он разучивал в музыкальном салоне «Святую ночь» [30], готовясь к сольному выступлению в ее честь после ужина в этот вечер. Сара с некоторым запозданием сообразила, что музыка прекратилась уже несколько минут назад. Это должно было предупредить ее о его скором появлении, но она была так поглощена своими собственными злосчастными переживаниями, что ничего не заметила. Она рывком выпрямилась, когда Майкл легонько похлопал ее по спине своей маленькой ладошкой. Не стоило даже пытаться скрыть следы слез на лице, но Сара все-таки принялась вытирать покрасневшие глаза платком,
   – Привет, мой родной, – проговорила она гнусавым от плача голосом.
   – Ты плачешь из-за папочки?
   Сара с вымученной улыбкой покачала головой.
   – Ну тогда, значит, из-за мистера Макуэйда. – Это заставило ее опомниться. Она в ужасе уставилась на сына.
   – Он тебе нравится больше, чем папа? – продолжал Майкл.
   Вся дрожа, она откинула волосы у него со лба и поправила ему воротничок. Они никогда раньше не лгали друг другу. Что же ответить ему сейчас?
   – Мне его не хватает, – признался Майкл, так и не дождавшись ее ответа.
   – Кого, милый? – спросила она в растерянности.
   – Мистера Макуэйда. Он больше не приходит меня навестить.
   – Да, я знаю. Он уезжает.
   Эта новость ошеломила мальчика.
   – Куда?
   – В Калифорнию. Он ведь собирался ехать, помнишь?
   – Да, но…
   – У него там новая работа. Он уезжает сегодня. Через час. – Сара бросила взгляд на часы, и на нее обрушилась новая волна горя.
   – На поезде?
   – Да.
   – А можно нам поехать на вокзал и попрощаться с ним?
   – Я думаю, что лучше не надо.
   Майкл отвернулся, но она успела заметить блеснувшие у него на щеках слезы.
   – А он вернется?
   Она лишь пожала плечами, не доверяя собственному голосу.
   – Но если он не вернется, значит, я не смогу отдать ему свой рождественский подарок. Ну пожалуйста, мамочка, почему мы не можем поехать на вокзал его повидать? Прямо сейчас! Ну, мамочка, пожалуйста!
   Сара только молча покачала головой.
   Майкл со всего размаху обрушил свой маленький кулачок на ее стол. Раздался оглушительный треск, вазочка с цветами опрокинулась, а вместе с ней и с полдюжины фотографий в рамочках.
   – Проклятие! – закричал он, заставив ее подскочить от неожиданности. – Почему мы не можем поехать? Почему?
   Сара так и не смогла ответить, и Майкл со злостью дважды пнул ногой тумбу стола.
   – Ты никогда ничего не объясняешь? – возмущенно крикнул он и выбежал из комнаты.
   Она была так поражена, что чуть было не бросилась за ним следом. Бурные взрывы возмущения, а уж тем более истерики были ему так же не свойственны, как и ей самой. Что это: случайность или предзнаменование на будущее? И что ей делать? Беспокоиться или, наоборот, радоваться за сына?
   Но она не пошла за ним, понимая, что ему надо побыть одному. У них еще будет время поговорить. Глубокая печаль овладела ее душой. Она ощутила одиночество, столь полное и удручающее, что ей стало невыносимо больно. Зачем она терпит эту боль? Ей стоило сказать одно только слово, чтобы положить конец страданиям. И не только своим, но и страданиям Майкла и Алекса.
   Может быть, Алекс прав – она действительно ведет себя как идиотка? Ей казалось, что она ступает по тонкой разделительной линии между черным и белым, между светом и мраком. Всегда, всю свою жизнь она выбирала темную сторону и только раз изменила этому правилу. Но кому она нанесет вред сейчас, если выберет свет? То, что она считала своим «долгом», делало двух самых дорогих для нее на свете людей глубоко несчастными.
   Услыхав какую-то возню у себя за спиной, Сара обернулась и увидела Майкла, волочившего непонятный и очень громоздкий деревянный предмет через порог ее кабинета. Он бесцеремонно водрузил эту вещь на ее письменный стол, попутно опрокинув еще несколько фотографий, стакан с карандашами и чернильницу, которую она, к счастью, успела закрыть колпачком.
   – Что это? – спросила Сара.
   Ей казалось, что это естественный вопрос, но Майкл, услыхав его, повел себя, как человек, оскорбленный в лучших чувствах.
   – Это? Это подковообразная арка, – обиженно ответил он, причем в его голосе прозвучало: «А что же это еще, по-твоему?», хотя он воздержался и не высказал своего возмущения вслух.
   – Ну да, конечно, – еле слышно откликнулась Сара.
   – Это подарок мистеру Макуэйду, и я хочу вручить его сегодня.
   Сара пристально посмотрела на сына. Постепенно вызывающе дерзкое выражение – совершенно непривычное и потрясшее ее до глубины души – сошло с его лица, уступив место обычной кротости, которую она так хорошо знала и любила. Он подошел ближе и обнял ее за шею. Сара тоже обняла его. Серо-голубые глаза встретились с серо-голубыми глазами. Между матерью и сыном промелькнула искра взаимопонимания. Любой из них мог бы выразить это вслух, но первым заговорил Майкл.
   – Я тоже его люблю, ты же знаешь. Давай проводим мистера Макуэйда, ладно, мамочка? – добавил он, немного помолчав. – Можно?
   Сара почувствовала себя посрамленной и счастливой в одно и то же время.
   – Я не знала, – честно призналась она. – Мне бы надо было догадаться, но я просто не понимала. – Она поцеловала Майкла и выпрямилась.
   – Мы поедем и попрощаемся с ним. Он нам обрадуется. Дай мне только минуту, чтобы умыться и причесаться. А ты пока позвони мистеру О’Ши и попроси его заехать за нами в карете прямо сейчас, немедленно. Передай ему, что я прошу сделать это срочно в виде исключения. Ты помнишь номер?
   – Конечно! Восемь-ноль-один-один? – на всякий случай переспросил Майкл, просияв от радости.
   – Точно. А потом надевай пальтишко и встречай меня у дверей. Хорошо?
   – Хорошо! Можно мне взять мою арку?
   – Да, конечно. Мистер Макуэйд не уедет в Калифорнию без своей арки.
   Они снова быстро и крепко обнялись, а потом Сара стремительно бросилась к дверям.

22

   – Куда нам идти, мама?
   Сара пробежала глазами список прибывающих и отправляющихся поездов, выписанный желтым мелом на длинной черной грифельной доске.
   – Я его не вижу, – пробормотала она, нервно покусывая губы. – Его здесь нет.
   Она повернулась, окидывая взглядом похожее на огромную пещеру здание вокзала в поисках справочного бюро. Только два кассовых окошка были открыты, а расположившиеся на полированных деревянных скамьях пассажиры явно принадлежали к числу припозднившихся на работе жителей пригорода, ожидающих ближайшего поезда на Йонкерс, Уайт-Плейнз или Нью-Рошель.
   Гулкое помещение было плохо освещено, казалось, в воздухе стоит чад. Пахло скверным кофе, дезинфекцией и еще чем-то странным – перегоревшими электрическими пробками. Попытки украсить зал ожидания рождественской зеленью выглядели убого и окончились полным провалом: уж слишком он был огромен.
   Сара обнаружила справочный киоск под громадными часами на другом конце зала и указала на него.
   – Мы спросим вот у этого господина.
   Даже нагруженный своей подковообразной аркой, Майкл опередил ее. Топот его шагов гулко отдавался на истертом мраморном полу. Но когда он добрался до киоска, у него вылетело из головы, о чем нужно спрашивать.
   – Как нам найти поезд, отправляющийся прямо сейчас на Сан-Франциско? – спросила Сара.
   Лысый клерк в полосатой рубашке с красным галстуком-бабочкой улыбнулся с возмутившим ее спокойствием.
   – Такого нет.
   – Должен быть!
   – Нет. Есть один на Ньюарк, Филадельфию, Питтсбург, Толедо и Чикаго. Отходит через пару минут.
   – Нет…
   – Есть еще один – отходит через двенадцать минут на Атланту через Вашингтон, Роноук и Эшвилл. Один только что ушел на Бостон через Хартфорд…
   – Чикаго! – лихорадочно догадалась Сара. – Он, наверное, сделает там пересадку. Есть еще поезда в западном направлении, отправляющиеся прямо сейчас?
   – Что ж, давайте посмотрим.
   Он сдвинул зеленый козырек повыше на лысой голове и задумался. Сара в нетерпении стиснула руки, а Майкл с досады повернулся волчком.
   – Есть у нас прямой до Сент-Луиса, следует без остановки, отправляется… – клерк прищурился на вокзальные часы у себя над головой, – через четыре с половиной минуты. Девятый путь.
   – Сент-Луис, – вздохнула она.
   – Который из них, мам? Который? Скорее!
   – С какого пути отправляется поезд на Чикаго? – спросила она.
   – Номер четыре, – безмятежно ответил клерк, указывая куда-то за ее плечом.
   Четвертый путь был не так уж далеко.
   – Нам туда, – решительно сказала Сара Майклу. Она не могла ошибиться. Не должна была. Не имела права.
   – Вы не успеете, поезд сейчас отходит! – крикнул клерк им вдогонку.
   Они бросились бежать.
   – Ваши билеты?
   Они остановились у турникета, ведущего на открытую платформу к четвертому пути.
   – Нам надо попрощаться с одним из пассажиров, – поспешно объяснила Сара.
   – Все уже на своих местах, поезд отправляется, мэм, – сказал контролер.
   – Прошу вас! – воскликнула она. Майкл готов был расплакаться.
   – Ну что ж, проходите, но поезд сейчас отходит.
   Они выбежали на продуваемую ветром заснеженную платформу.
   – Смотри в окна, – посоветовала Сара. Мать и сын двинулись вперед, вдоль темного, обшитого стальными листами поезда, заглядывая в высокие окна. В хвосте поезда располагались багажные и спальные вагоны, их окна были затянуты шторами. Майкл поставил арку на перрон и побежал вперед, Сара по мере сил поспешала за ним на своих высоких каблуках. Где-то далеко впереди послышался крик:
   – Все по местам!
   Раздался свисток.
   – Алекс! – закричал Майкл, подпрыгивая и указывая на окно одного из вагонов. – Алекс! Эй! Эй!
   Он повернулся к Саре, когда она, запыхавшись, догнала его.
   – Он меня не видит!
   – О, боже.
   Она поднялась на цыпочки и постучала костяшками пальцев по стеклу, но в вагоне было слишком шумно: Алекс ее не услышал.
   – Алекс! – крикнули они хором вместе с Майклом. Он сидел, отвернувшись от окна, и смотрел в другую сторону. Наконец женщина, сидевшая позади, хлопнула его по плечу и что-то сказала, указывая на перрон. Алекс обернулся… и увидел их улыбающиеся лица. Его собственное лицо засветилось радостью, а Сара не удержалась от слез.