Натянув на перекладину полиэтиленовый пакет, я закрепила его скотчем. Открыла нож, перерезала шнур и стала укладывать отвесы в пластиковый мешок, наделав при этом шуму. У лейтенанта Долана и у его верных криминалистов наверняка случился бы припадок, если бы они видели, как я обращаюсь с вещественными доказательствами, но у меня не было другого выхода. Я побросала в пакет инструменты. Из-за шуршания всех этих пакетов я и не услышала, когда Марти и Леонард оказались на заднем крыльце.

26

   Ключ звякнул в замке. Не помня себя от страха, я вскинула голову. Меня словно током ударило. Сердце бешено заколотилось; я чувствовала, как подрагивает жилка на шее. У меня было маленькое преимущество: я знала об их присутствии, а они пока ничего не подозревали. Я погасила фонарь и, зажав под мышкой пакет, пошла прочь от окна. Я пыталась сообразить, что же теперь делать, но соображала как-то туго, словно меня накрыло ледяной волной. Первым побуждением было спрятаться на втором этаже, но я тут же отказалась от этой мысли. Укрыться там негде, а выход на крышу отсутствовал.
   Я пошла налево в сторону кухни, чутко прислушиваясь. Оттуда доносились приглушенные голоса. Они беспорядочно светили по сторонам – вероятно, никак не могли сориентироваться. Если после пожара Марти оказалась здесь впервые, ей, возможно, было трудно привыкнуть к той картине разрушения, которая предстала ее взору. Пока они ни о чем не догадывались, но скоро, обнаружив, что я натворила с окном, кинутся искать меня.
   Дверь в подвал была приоткрыта – черная вертикальная щель на мрачном фоне. На долю секунды включив фонарь, я юркнула туда и как можно быстрее спустилась по лестнице, стараясь не поднимать шума. Я знала, что двойная дверь, которая вела из подвала во двор, на замке, но надеялась где-нибудь спрятаться. Надеялась.
   Внизу я остановилась, чтобы осмотреться. Я слышала, как они ходят. Было темно как в могиле, точно на глаза мне надели черную повязку, абсолютно не пропускавшую света. Хотя мне и не хотелось рисковать, но снова пришлось включить фонарь. Даже за то короткое время, что меня окружала кромешная тьма, я успела отвыкнуть от света и на мгновение ослепла от пронзительной вспышки. Я машинально прикрыла глаза ладонью и часто заморгала. Господи, как же отсюда выбраться?
   Я посмотрела по сторонам. Нужно было не теряя времени спрятать пакет. Они могли застукать меня, но я не хотела отдавать им то, за чем они явились, – орудие убийства. Я подошла к отопительному котлу. Он смахивал на скончавшегося монстра; на его месте с таким же успехом мог оказаться танк. Я открыла дверцу и сунула пакет внутрь, запихнув его между стенкой и газовыми горелками. Когда закрывала дверцу, скрипнули петли. Я замерла, машинально подняв голову, словно хотела взглядом проследить, насколько далеко распространился звук.
   Наверху было тихо. По моим расчетам, они должны были находиться в коридоре. Наверное, уже обнаружили, что я сделала с окном, и теперь, должно быть, прислушиваются так же, как прислушивалась я. В темном старом доме звук бывает столь же обманчив, как голос чревовещателя.
   Я лихорадочно озиралась по сторонам. Все выступы и углубления, которые я видела, были слишком малы или неглубоки и под укрытие не годились. Скрипнула половица. В любой момент они могли обнаружить меня. Их было двое. Один мог подняться наверх, другой – спуститься в подвал. Я метнулась налево и на цыпочках приблизилась к бетонным ступенькам, которые вели к заветной дверце во двор. Пригнувшись, поднялась по ступенькам и неловко примостилась наверху. Я сидела, прижавшись спиной к двери, скорчившись и поджав ноги. Оставалось уповать на то, что при неверном свете фонарика они не заметят меня. Я молила Бога, чтобы не заметили. От свободы меня отделяла лишь эта ветхая деревянная дверь. Сквозь щели проникал пропитанный влагой ночной воздух, и к запаху гари и старой краски примешивался пряный аромат жасмина. От тревожного ожидания у меня щемило сердце. Зажав в кулаке фонарь, словно дубинку, я пыталась умерить звук собственного дыхания, отчего выходило нечто похожее на шипение.
   Что-то в кармане джинсов врезалось мне в бедро. Ключи от машины. Перенеся вес тела на левую ногу, я осторожно – чтобы, чего доброго, не пропахать пяткой по шероховатой бетонной поверхности – выбросила вперед правую, положила фонарь на ступеньку и извлекла ключи, зажав их в ладони, чтобы не гремели. Вместе с ключами на кольце висел металлический брелок в виде диска размером с пятидесятицентовую монету – только с гладкими краями. В данный момент другого инструмента у меня под рукой не было. Я с грустью подумала о ноже, монтировке и молотке, которые остались в пакете и спокойненько лежали в печке, вытянула вверх руку и, проведя ладонью по косяку, нащупала петлю. Мне показалось, что формой она напоминает крыло самолета – такая же продолговатая и плоская. Дюймов шесть, не больше. Шурупы выдавались наружу; некоторые расшатались от времени, некоторых не было вовсе.
   Тогда я попробовала использовать брелок в качестве отвертки, но шурупы были закрашены и бороздка была слишком мала. Я поднажала и почувствовала, что шуруп поддался. Окрыленная надеждой, я дрожащими пальцами принялась перебирать ключи. Найдя ключ от зажигания, который был чуть длиннее остальных, я вставила его в зазор между петлей и косяком и надавила книзу. Дело пошло. Если бы удалось расшатать петли, то, возможно, я смогла бы вышибить дверь. Стиснув зубы, чтобы не запыхтеть от усердия, я что было сил налегла на ключ.
   Я остановилась и прислушалась. Тишина, только звук моего собственного дыхания. Дверь была сосновая, старая и трухлявая. Я постаралась устроиться поудобнее и тут услышала, как скрипнула дверь, ведущая в подвал.
   Кто-то осторожно поставил ногу на ступеньку.
   Я вся обратилась в слух. Тяжелое, с присвистом дыхание. Теперь я знала, кто это. Я медленно повернула голову и увидела тусклый, желтоватый свет фонаря. Это был большой, громоздкий фонарь, похожий на коробку для завтраков, с широким квадратным лучом. Батарейки, видно, садились, и все же я безошибочно узнала в вошедшей свою флоридскую знакомую. Пэт Ашер... она же Марти Грайс. Выглядела она неважно: волосы, свисавшие безжизненными космами; синяки под глазами; резко очерченные скулы, особенно бросавшиеся в глаза в этом адском освещении. Луч метнулся на дальнюю стену. Я затаила дыхание. Интересно, была ли хотя бы мизерная вероятность того, что меня не заметят? На какое-то мгновение она скрылась из виду. Я не смела пошевелить даже пальцем. Напряжение отзывалось мучительной болью во всем теле. У меня начинали дрожать ноги – от усталости, от невозможности размять затекшие мышцы. Казалось, они вот-вот отвалятся. Я чувствовала себя обреченной, загнанной в угол. Луч медленно скользил по стене, неотвратимо – дюйм за дюймом – подбираясь ко мне. Она могла обнаружить меня в любую секунду, и я решилась на отчаянный и единственно возможный в моем положении шаг. Резко вскочив (так выпрыгивают из воды дельфины), я что было сил налегла спиной на нависшую надо мной дверь. Я чуть не сорвала ее с петель. Мне просто не хватило упора. И у меня уже не оставалось времени. Собравшись с силами, я сделала еще одну попытку.
   Марти стремительно кинулась ко мне. Неимоверным усилием воли мне практически удалось занять вертикальное положение, дверь при этом с треском вывалилась наружу. Марти бросилась мне в ноги, отчего я потеряла равновесие и шмякнулась головой о бетонную ступеньку. Луч фонаря метнулся куда-то влево и застыл на стене, бледный и бесполезный, как телевизионный экран, когда передачи уже кончились. В зыбком подвальном мраке света было ровно столько, чтобы я поняла, сколь невыгодно мое положение.
   Я отползла в сторону и попыталась встать. Но она буквально повисла на мне, обхватив мою голову. Под внезапной тяжестью я пошатнулась, начиная заваливаться на спину. Я думала, она отцепится от меня, если ее как следует тряхнуть, и попыталась двинуть локтем под ребра, но мне не удалось вложить в этот удар достаточно силы, чтобы причинить ей боль. Она облепила меня, как спрут, – те же щупальца, присоски, та же алчная пасть, готовая вывернуться наизнанку. Чувствуя, что падаю, я вцепилась ей в волосы и рванула; только тут под тяжестью собственного веса она сползла с меня и, издав страшный рык, шлепнулась на ступеньки. Где-то на сетчатке у меня отпечаталось смутное отображение некоего предмета, который вдруг оказался у нее в руке, – но слишком поздно, чтобы успеть увернуться. Мне запомнился тошнотворный хруст от удара. Это было что-то вроде топорища; она вложила в удар столько свирепой силы, что сначала я даже не почувствовала боли. Похоже на интервал между вспышкой молнии и раскатом грома – я даже успела подумать о том, а нельзя ли измерить интенсивность боли в секундах, которые требуются мозгу, чтобы зарегистрировать удар. Я заметила, как она снова замахнулась, и успела подставить руку, инстинктивно защищая лицо. На сей раз удар пришелся на предплечье. Я даже не связала тот чавкающий звук с пронзившей меня болью, только сдавленно охнула – крик застрял у меня в горле. В очередной раз она занесла эту штуковину – в глазах у нее горел огонь безумия, рот растянулся в страшном оскале, который среди шизанутых сошел бы за улыбку. Я пригнула голову и подставила под удар плечо. По телу словно промчался огненный шквал. Пальцы мои стискивали поручень перил. Я отчаянно пыталась устоять на ногах. Перед глазами взорвалось и стало увеличиваться яркое облако. Поле зрения сократилось до размера булавочной головки – мне стало ясно: когда и этот глазок, связывавший меня с жизнью, закроется, я умру. Жадно глотая воздух, я затрясла головой, с облегчением заметив, что тьма отступает.
   Я напряглась, отвела правый кулак и с диким воплем резко выбросила его вперед. По тому, как ударная волна рикошетом прокатилась по моей руке, я поняла, что попала. Удар пришелся по лицу, и я в кровь разбила костяшки пальцев. Раздался низкий гортанный крик, странным образом ласкавший слух. Она попятилась, и я, не давая ей опомниться бросилась на нее, взяв ее шею в захват, рванула в сторону, лишая противницу чувства опоры, и в то же время сделала шаг назад, чтобы она не успела встать. Теперь против нее работал ее собственный вес. Я усилила хватку и еще сильнее сдавила шею. Что-то щелкнуло – словно выскочила пробка из бутылки, – и мне показалось, что я сломала ей шейные позвонки. Она грузно сползала на пол. Только теперь я отпустила ее, в страхе, что она увлечет меня за собой. Я подняла голову и увидела Леонарда, который целился из 22-го калибра.
   На полу всхлипывала Марти.
   – Придурок, ты попал в меня, – хриплым голосом произнесла она.
   Леонард посмотрел на нее; в его взгляде читалось немое изумление.
   Я отступила назад. Пуля угодила Марти в бок, не смертельно, но хорошая наука на будущее. Она стояла на коленях, обхватив себя руками, и поскуливала – не то от боли, не то от злости.
   Разгоряченная борьбой, я никак не могла отдышаться, пребывая в странном возбуждении. Ведь я ее чуть не убила. Еще пара секунд, и она отдала бы Богу душу. Стрелок из Леонарда был, видно, никудышный. Он попал в нее и все испортил. Но победа по праву принадлежала мне. Мне хотелось рассмеяться, но тут я увидела его глаза.
   Эйфория, овладевшая было мной, куда-то исчезла; я вдруг поняла, что все начинается сначала. Ноги перестали меня слушаться. Я почувствовала кровь на губах и робко провела языком по зубам, проверяя, все ли целы. Зубы оказались на месте. В моем положении было странно думать о том, что, возможно, придется ставить коронку, но именно эта мысль почему-то нагоняла на меня тоску.
   Я попыталась взять себя в руки, собраться, но это было нелегко. Мне мучительно хотелось распластаться на полу рядом с Марти. Я представила себе это зрелище: мы обе сопим, точно раненые звери, и, царапая ногтями пол, ползем куда-то в надежде залезть в нору и забыться. Но оставался еще Леонард. Прошло довольно много времени, и я понимала, что начинаю терять преимущество.
   Он смотрел на меня безучастно, без всякого выражения. Впрочем, даже если бы в его глазах и было какое-то выражение, я бы все равно ничего не поняла.
   – Ну все, Леонард. Давайте сворачиваться.
   Он молчал. Я старалась придать голосу побольше развязности, как будто каждый день только тем и занималась, что уговаривала нехороших ребят не стрелять в меня.
   – Я устала, и уже поздно. Поехали по домам. Ей нужна помощь.
   Ошибочка вышла. Последние слова, видимо, разозлили Марти. Сама-то она больше не представляла никакой угрозы, зато Леонард, похоже, балансировал на грани. Должно быть, как и я до него, испытывал новые ощущения от сознания того, что может – вот так запросто – лишить человека жизни.
   – Пристрели эту сучку, – задыхаясь, прошипела Марти. – Стреляй!
   Собрав последние остатки сил, я рванулась вперед – и в этот момент раздался выстрел. Но меня уже было не остановить, меня несло. С криком: "Нет!" – я с размаху ударила его ногой под коленную чашечку и услышала, как она хрустнула. Он упал как подкошенный и скорчился от боли и взвыл, словно невиданная птица. Пистолет запрыгал по полу. Я испугалась, что Марти попытается схватить оружие, но она только смотрела на него как завороженная и не двигалась с места. Я наклонилась и подняла пистолет. В барабане оставалось еще четыре патрона. Я встала таким образом, чтобы видеть их обоих. Леонард теперь сидел, бездумно покачиваясь взад-вперед. Потом поднял на меня взгляд, и в глазах его мелькнула ненависть.
   Я направила на него дуло.
   – Только пошевелись, Лео, – продырявлю к чертовой матери. Я в этом здорово насобачилась, так что всажу пулю точно промеж глаз.
   Марта заплакала. Странный такой звук, словно плакал ребенок, страдающий желудочными коликами. Леонард подвинулся к ней и обнял ее за плечи.
   Мне стало тоскливо – захотелось вдруг, чтобы меня тоже кто-то утешил. Левая рука безжизненно повисла, точно и не рука, а деревянная культя на шарнире. На рукаве была дырочка размером с горошину, от которой растекалось кровавое пятно. "Да он меня ранил, вот гад!" – удивилась я, крепче сжала пистолет и принялась звать на помощь. Интересно, что первой мои крики услышала Мэй Снайдер. Она-то и позвонила в полицию.

Эпилог

   Уже два дня, как я в больнице. Левая рука в гипсе. Сегодня придет ортопед – посмотрит снимки и назначит курс реабилитации. Но это уже после того, как меня отсюда выпишут. Я говорила по телефону с Джулией Окснер. Она приглашает меня к себе во Флориду – поправить здоровье. Обещает солнце и чудный отдых, но, я подозреваю, рассчитывает к тому же поиметь в моем лице недостающего партнера по бриджу. Мои расходы составили тысячу девятьсот восемьдесят семь долларов и тридцать пять центов, но она говорит, что не заплатит ни цента, пока я не приеду к ней. Эти старушонки – крепкие ребята, чего не скажешь обо мне. У меня нет ни одного живого места. Я смотрю в зеркало и вижу чужое лицо: разбитые губы, синяки под глазами и какой-то плоский нос. И еще чувствую странную боль и никак не могу определить, из чего она состоит. Я закрываю дело, но история эта еще не окончена. Подождем до суда. Там видно будет. Я знаю, с судейскими надо держать ухо востро. Пока же смотрю в окно на пальмы и думаю, сколько раз мне еще придется отплясывать со смертью, прежде чем оркестранты разбредутся по домам.
    С уважением,
    Кинси Милхоун