Многим не по нраву пришлось разоружение. Черный фронт консолидировался против светлого; разрушение - против созидания.
   Потому и призадумался Олаф, что припомнил некоторые сенсационные репортажи, фотографии в газетах, кадры телепередач, дрожащие, точно от испуга. Внезапно разрушенные вокзалы и рынки - лишь бы сразу уложить побольше народу. Обломки мирных авиалайнеров. Трупы похищенных политических деятелей со следами зверских пыток...
   Холодок тронул спину Бергсона. Даже заиндевевший бокал с "королевским джусом" по контрасту показался теплым. Какова же должна быть мощь подполья, владеющего ракетным флотом! Да... Слишком уж большая сила, чтобы ее не заметили электронные глаза Комитета контроля...
   То ли природная беспечность одержала тогда верх в душе Олафа: мол, "с кем угодно может случиться беда, только не со мной". То ли опять-таки взыграла бесстрашная кровь викингов. А может быть, и то, и другое, и что-нибудь третье вроде законного чувства противоречия сработало в подсознании гостя. Но заботливому и слегка растерянному доктору Бергсон ответил уверенно и веско:
   - Сегодня частное лицо не может владеть парой космических кораблей и гонять их по Солнечной системе. Не те средства обнаружения, Рене... Засекли бы и такую колоссальную перекачку денег, и сборку ракет, и пуск. Так что, полагаю, мы с тобой все-таки на пороге сенсационного открытия!
   Бергсон почти убедил легковерного, внушаемого Теруатеа. Навсегда останется неизвестным, был ли полностью убежден своими рассуждениями сам астрофизик.
   ...Отступить не позволило самолюбие. Батискаф лежал на скользком полотне бортового слипа. Стоя у края спуска в окружении белозубой возбужденной толпы матросов и ученых, ласковыми черными глазами следил доктор Теруатеа, как медведем забирается в люк коренастый неуклюжий Бергсон. Солнце на миг уподобило языку пламени его золотистую воинственную бороду. Олаф задержался, стоя по пояс в люке, словно хотел сказать что-то очень важное, и даже руку протянул к Рене. Тот так и подался вперед... Нет. Принужденно улыбнувшись, гость помахал на прощание и скрылся. Крышка медленно завинчивалась. Там, внутри чуть приплюснутой стальной сигары, похожей на торпеду с притороченными по бокам толстостенными баллонами, глянул на приборы веселый парнишка Ким Дхак - и подал сигнал оператору за пультом "Тритона". Язык слипа со скрежетом опустился к самой воде. Торпеда заскользила, будто судно, сходящее со стапелей, и с громким плеском исчезла в слепящих волнах. Теруатеа вытер глаза и поспешил к телеэкрану.
   Батискаф был испытанный, надежный, но не слишком новый. Его постройку финансировало еще военное ведомство. Нет худа без добра - нынешнее исследовательское судно являлось, по сути, достаточно резвой сверхглубоководной субмариной с могучими аккумуляторами и многосуточным запасом хода. В нем отсутствовало сходство с масляными и бензиновыми "поплавками" более ранних времен, однако при этом батискаф мог повторить рекорд Пикара, штурмовав хотя бы и десятикилометровую глубину. Предвидя в случае отсрочки всеобщего мира - появление донных ракетных установок или иных сюрпризов с ядерной начинкой, упрятанных в океанской пропасти, конструкторы создали бронированную акулу очень широких возможностей.
   Впрочем, сейчас на ней отсутствовало вооружение.
   Великая тишина царила в темно-зеленой пропасти. Конечно, при желании Бергсон мог бы включить сонар и послушать "переговоры" далеких рыбьих косяков, может быть, знаменитый щебет дельфинов, в котором можно различить искаженные человеческие слова. Но ему хотелось насладиться безмолвием. Родное северное море даже в безветренные дни рокотало в теснине фиорда, и тяжелые вздохи его заставляли вздрагивать стекла дома. Здесь же был мир, подобный космосу. Нет - более тихий! Олаф мог сравнивать, ибо не однажды посещал на орбитальном самолете гигантский телескоп-спутник. Там, вне Земли, кричали и бормотали сотни радиоголосов; вопреки видимой пустоте, простор казался густонаселенным. Да и в самолете что-то все время взревывало, посвистывало, болтали на разных языках и смеялись пассажиры... А здесь - ничего. Океанская впадина пустынна, далеки многолюдные "города" подводных ферм. Аккумуляторный батискаф бесшумен, как рыба. Плавно совершается падение в глубину, точно спуск по невидимому пологому склону.
   Ким, опытный, несмотря на юность, рулевой-механик даже головы не повернул от штурвала, когда в большом, чуть вогнутом и наклонном иллюминаторе промелькнула первая "живность". Зато Бергсон так и подобрался, увидев стаю длинных, головастых, резко сужающихся к хвосту рыб. Ах, если бы он мог узнавать подводную фауну! Вильнув и чуть не коснувшись окна, рыбы исчезли за рамой.
   Некоторое время их преследовало странное широкоротое существо, с одиноким длинным усом посреди бородавчатого лба и как бы обвешанное тряпьем. Трепеща, оно спускалось, точно не в силах оторвать взгляд от освещенного нутра лодки. Глядя в выпученные зрачки рыбины, Олаф, как положено, вспоминал страшные рассказы и фильмы о глубоководных спусках, где в самый неожиданный момент появлялся великан-осьминог или даже уцелевший под морской толщей плезиозавр и увлекал аппарат в свое логово на дне...
   Но до дна было еще ох как далеко. И бродяга тряпичник отстал, взмахнув оборками, погнался за более доступной добычей. Несколько раз рябила какая-то серебристая мелочь, будто туча стрел, посланных навстречу. Потом все живое пропало. Один в темнеющих массах воды, мчался наискось вниз батискаф. Порою Ким Дхак, надев наушники, отрывисто переговаривался с кем-то на "Тритоне"; пару раз Теруатеа захотел поболтать с Бергсоном, все больше о пустяках: не давят ли, мол, на плечи два километра океанской толщи... три километра...
   Когда сгустилась вокруг настоящая мгла, Ким зажег носовой прожектор. Загипнотизированный тишиной и быстрым плавным движением, Олаф погрузился в созерцание дымчатого тоннеля, пробитого лучом далеко вперед. Теперь стало видно, сколько живой мути клубится у них на пути; какая взвесь крошечных снующих созданий расходится перед носом "акулы". Вот что-то более крупное пересекло тоннель, похожее на лилию венчиком назад...
   Тут Бергсон сообразил, что Ким уже не первый раз обращается к нему. Услышав, наконец, что предлагает рулевой, Олаф сдвинул шторку донного иллюминатора, на которую до сих пор ставил ноги. И сразу весь "гипноз" выбило новым, еще более сильным ощущением. У ног астрофизика, напоминая о космосе, лежала сплошная чернота, отделенная лишь парой сантиметров стекла. Он невольно убрал ступни под кресло - не задеть, не разбить... В провале кружился рой нежно сиявших огней. Мелькали настоящие люстры, окруженные пепельным ореолом...
   - Плохо, - сказал Ким, понаблюдав с минуту вместе с пассажиром.
   - Что плохо? - скорее удивился, чем испугался Олаф.
   - Мало света, - сказал Ким, поднимая личико серьезного ребенка с бровями-крыльями, как бы нарисованными углем.
   - А что, раньше было больше?
   - Раньше летом здесь прожектор зажигать не надо было. Как полнолуние! - назидательно поднял палец рулевой-механик.
   Олаф еще раз посмотрел на полную мягкого мерцания феерию под ногами и вдруг защемило сердце. Сразу стало жарко, и захотелось прочь из тесного салона с розовой стеганой обивкой. Приближалось о н о. Приключение. То, чего бессознательно ждал он с детских лет, с тех пор, как в необычно знойный для его родины полдень увидел над синим хребтом моря ртутную каплю "летающей тарелки". (Так Олаф и не узнал потом, что тогда видели они с матерью.)
   - Что же это такое? - невинно поинтересовался Бергсон. - Отчего вдруг планктон может уменьшить свечение?
   Ким оскалился, эта гримаса у него соответствовала пожатию плечами.
   - Не знаю. Вулкан. Цунами. Электрический феномен. Вон, на острове Нараинга целая деревня видела, как из воды огненные столбы поднимались и гром гремел. Это рядом тут, считайте - по нашему курсу. Может, врут. Хотя из деревни человек двадцать сбежало в глубь острова...
   "Что же ты раньше молчал!" - чуть не крикнул Олаф, вцепляясь в подлокотники. "А впрочем, откуда тебе знать, что я ищу, о чем говорил с Теруатеа. Я-то для тебя просто досужий европейский экскурсант...". Сдержавшись, Бергсон спросил:
   - Давно видели?
   - Что?
   - Да столбы эти. Огненные...
   - Точно не скажу. С месяц, наверное. Недавно.
   Олаф уже раскрыл было рот, чтобы попросить соединить его с Теруатеа. Бог с ней, с тайной. Ким - человек надежный. Но тут подошло расчетное время. И сработал прибор, аналогичный кухонному звонку Олафа, только с более изысканным, мелодичным звоном. Это значило, что антенны "Тритона" приняли радиолуч близнецов.
   Включив по просьбе пассажира динамик, Ким с хмурым недоумением слушал отрывистую морзянку. Отныне роль рулевого сводилась к малому: вмешиваться в управление батискафом при явной опасности. "Акулу" вела электронная машина. Туда, вглубь, где скрещивались в непостижимом фокусе узконаправленные лучи антенн безликих кораблей.
   И, покуда неслась ко дну одной из величайших на планете водяных "ям" бесстрашная стальная скорлупка, Олаф допрашивал Кима, как положено солидному специалисту по НЛО. Не иначе как позабыл на время запальчивый викинг, что не перед своим камином сидит он рядом с нахохленным рулевым, и не в надежных стенах обсерватории...
   6700 метров глубины. 6850...
   - А еще раньше, в прошлые годы, здесь никто не наблюдал подобных феноменов?
   - Я не слышал, врать не буду.
   - Ну, может быть, что-нибудь другое... Скажем, летающие объекты, или какое-нибудь необычное свечение...
   - Тарелки, что ли?
   - Необязательно. Просто что-нибудь непривычное.
   - Всякое говорят. Всего не упомнишь. Мы в разных районах плаваем. Океан, он большой...
   7100 метров. 7300. Намерение связаться с Теруатеа забыто. Олаф увлеченно расспрашивает, а Ким, не в силах отказать настырному пассажиру, отделывается все более скупыми, отрывистыми репликами. Батискаф вырван из рук рулевого, им командует машина, а по сути, этот рыжебородый сорокалетний мальчишка; в душу Кима, склонную к фатализму, закрадывается гнетущее предчувствие.
   7800 метров. 8000. 8230...
   - Ну а вам-то, Ким, лично вам, не доводилось ничего такого встречать во время плаваний? На воде или под водой?
   - Ничего.
   - Вы уверены в этом?
   - Уверен.
   - А скажем, в районе Бермудских островов...
   8680 метров. 8810...
   Ким уже не отрывает глаз от окошка глубиномера, где выскакивают цифры, как на счетчике такси. Несведущий наблюдатель мог бы подумать, что идет отсчет перед неким тревожным и ответственным стартом или началом опыта.
   На отметке 9025 метров замигал алый глазок посреди пульта: ультразвуковой локатор предупреждал о препятствии. Олаф замолчал. Краска отлила от его щек. Луч света уперся в заглаженную скальную стену, скользнул ниже. Ким ринулся к штурвалу - разворачивать батискаф. Бергсон непонятно закричал на родном языке, вцепился в плечи рулевого. Тусклый блик бежал по дну впадины, по ребрам чего-то круглого, выпуклого, будто крышка чудовищного бака.
   Не обращая внимания на крики и мольбы пассажира, Ким Дхак отшвырнул его в угол салона и дал форсированный подъем.
   Вслед возносящейся "акуле" вспыхнуло кольцо хищных прожекторных глаз по ободу крышки. Олаф, упавший вниз лицом, успел увидеть в донном иллюминаторе, на фоне слепящей световой завесы, черную, непреклонно идущую на сближение сигару торпеды.
   Тщетно насиловал передатчик плачущий Рене Теруатеа.
   Тщетно вызывал в этот вечер Олафа Бергсона по экстренному каналу связи утомленный собственными детективными страстями Виктор Сергеевич Панин.
   Сообщение о гибели известного астрофизика, решившего совершить экскурсию в глубины тропического океана, появилось в печати три дня спустя. Когда вертолет-рыборазведчик обнаружил в открытом море куски розовой обивки салона батискафа.
   Дэви стояла перед ним - совсем не такая, какой он знал ее прежде. Она не изменилась внешне: та же гладкая ореховая кожа, и гордая головка на высокой шее, и тяжелые смоляные волосы, откинутые на спину. Виктор Сергеевич ожидал увидеть ее в т е м н о й одежде, а не в привычном белом комбинезоне. Но затем вспомнил где-то вычитанное: в Индии траурный цвет белый...
   Что же все-таки столь неузнаваемо преобразило девушку? Настолько, что даже прежнее чувство Виктора Сергеевича к Дэви - странная тяга, родственная ощущению человека, стоящего над пропастью, - сменилось более мягким, теплым, чуть ли не отеческим?
   Он присмотрелся и понял.
   Не потеряв ни скульптурной своей красоты, ни царственной осанки, Дэви в горе обрела то, чего раньше была лишена напрочь: незащищенность. Глаза ее больше не казались снисходительно мудрыми. Стоя перед командиром, Дэви искренне и серьезно ожидала его поддержки.
   - Садитесь, - сказал Панин, обрывая долгую паузу.
   Они снова испытующе посмотрели друг на друга, и губы Дэви тронула легкая улыбка.
   - Так и есть! - воскликнул командир, припечатывая ладонью бумаги на столе. - Я смотрю вам в глаза и отлично понимаю, чего вы от меня хотите; а вы знаете наперед, что я собираюсь сказать. Может быть, мы с вами попробуем вообще обходиться без слов?
   - Боюсь, что у вас на первых порах это не получится, - ответила Дэви. И голос ее прозвучал совсем не так, как раньше: чуть смущенно, с забавным и очень женственным акцентом.
   - Жаль. А мне почему-то казалось, что у нас хороший мысленный контакт.
   Дэви покорно опустила глухие шторы ресниц. Поистине, она сегодня робела перед Паниным и была готова, как девочка-школьница, послушно ответить на все вопросы.
   - Да, командир, у нас есть созвучие. И месяцев через шесть мы уже могли бы обходиться без слов. Но вам пришлось бы потратить много сил, чтобы достигнуть этого.
   - Понятно, - кивнул Панин. - Специальные упражнения?
   - Это лишь оболочка, - еще ниже опуская ресницы и склоняя голову, ответила Дэви. - Никакие упражнения не помогут, если нет главного - цели. Нужно стремиться к достижению высшего, а не просто принуждать тело и дух.
   - Так, - сказал Виктор Сергеевич. - Значит, вы прошли этот путь?
   - Его нельзя пройти до конца; путь к совершенству продолжается и за пределами нынешней жизни.
   - Там же и ваша цель?
   - Нет, - все так же терпеливо и тихо возразила она. - На каждой ступени - своя цель. Есть ближние и дальние, и есть главная, недостижимая в отдельном существовании: растворение конечного в бесконечном...
   - Вы, надеюсь, простите меня, если я перейду к более конкретным вопросам, - чуть строже сказал Панин. Ему показалось, что Дэви намеренно уводит разговор от, конечно же, заранее известной ей темы. - Но вы должны меня понять...
   Он хотел еще многое объяснить девушке: что он глубоко сочувствует Дэви, и просит прощения за свою настойчивость, но, как начальник орбитального комплекса, ответственный за жизнь сотен людей и работу всемирной важности, не имеет права не поинтересоваться причинами поступка Рама Ананда и явной осведомленностью Рама и Дэви о готовившейся диверсии, и...
   - Не надо, командир, - сказала Дэви, вдруг посмотрев на Панина с прежней своей высоты. - Я вас отлично понимаю и признаю за вами любое право. Поверьте, я сумею выдержать какие угодно вопросы и, если смогу, дам полный ответ на них.
   - Легко с вами, - вздохнул командир. - Сделайте милость, расскажите все сами. Вы в английском сильнее меня, стало быть, и вопросы сформулируете лучше, чем я бы это сделал...
   Не повышая голоса и держа руки смирно сложенными на коленях, Дэви принялась рассказывать, точно дисциплинированная пациентка на приеме у врача. История была не такой уж сложной, но показалась Панину самой удивительной из всех, которые он смог припомнить на своем веку. Порой, слушая Дэви, он ловил себя на мысли, что все это - выдумка, бредни девочки-сказочницы, выросшей среди индийских мифов, на земле Вед и таинственных ашрамов. Тогда Дэви на мгновение запиналась, и брови ее укоризненно сходились на переносице.
   Мифы были растворены во всей ее жизни. Они обрели плоть, когда ее, ученицу младшей группы в маленькой школе, выделил из числа прочих старик учитель, потомок браминов, и стал объяснять ей и еще двум-трем детям основы сокровенного знания. Тогда-то Дэви впервые услышала, что степень владения скрытыми силами всецело зависит от того, насколько предан человек своей цели, чем готов жертвовать для ее достижения. Дэви страдала, ибо никак не могла решить, для чего же она живет? К чему следует стремиться, какому идеалу служить? Религиозное подвижничество девочку не привлекало, нирвана - венец всех воплощений - виделась чем-то неопределенным, сугубо умозрительным. Хотелось отдать себя захватывающему земному делу, пусть даже мудрые книги называют видимый мир "покрывалом Майи", обманом чувств...
   В пятнадцать лет ей встретился Рам Ананд. Они почувствовали неодолимое влечение друг к другу и - втайне от других - стали мужем и женой.
   Незадолго до того как раз завершилось атомное разоружение. Джайпуру, родному городу Дэви, выдали изрядную сумму на покрытие первостепенных нужд. На окраине быстро поднялась новенькая, великолепно оснащенная больница. Первым приехал работать в ней выпускник столичного университета, двадцатидвухлетний Рам Ананд.
   Рама неодолимо влекло в космос, и этим влечением он полностью заразил Дэви. Врач также пытался раскрыть тайники внутренней силы, и ушел дальше, чем его юная возлюбленная. Многое мог Рам из того, что поражает непосвященных, и больные боготворили его. Кроме того, говорили, что он умел читать чужие мысли и передавать свои, правда, не кому угодно, а столь же подготовленному человеку. Космос, по объяснению Рама, был не только безграничным пространством, но и духовной родиной людей. Там, в царстве могучих раскрепощенных сил, будущим поколениям суждено обрести всемогущество. Там и только там конечное сливается с бесконечным, крошечное "я" со всеобъемлющей душой мира.
   При всем своем стремлении разделить мысли и заботы любимого Дэви не сразу поняла философию Рама. Усвоив же, приняла не рассудком, а сердцем, как великую мечту о свободе от природных ограничений. Это она первая восхитилась приходом "Вихря" с астероидом на буксире, предложением Панина строить поселок на летающей горе. Рам, оценив по достоинству предприятие "вихревцев", назвал его духовным подвигом. Вскоре он стал усиленно готовиться к международному конкурсу на занятие вакансии в экипаже "Вихря-2", а Дэви поступила на курсы операторов вычислительной техники. Цель жизни была найдена: рядом с Рамом шагать все дальше от уютной Земли, осваивая грядущую родину. Утихли тревоги, в душе воцарилось согласие. Дэви была счастлива.
   Но тут в ее жизнь диссонансом ворвался мотив, словно взятый из старинной индийской драмы. Родители, до сих пор видевшие во встречах Дэви и Рама лишь невинную юношескую дружбу, после поступления девушки на курсы заподозрили что-то неладное и пожелали как можно скорее выдать дочь замуж. Открыться немедленно было невозможно: мать тяжело болела, любое волнение могло убить ее, и даже Рам не имел сил помочь измученной женщине.
   Пришел день, когда отец позвал Дэви и сказал, что скоро она увидит своего жениха. Если Дэви не хочет убить свою мать, то она должна подчиниться воле родителей. Жених был сыном богатого коммерсанта, выходца из Индии. Семья жениха, как и сам он, жила постоянно где-то на Ближнем Востоке, но часто приезжала на свою бывшую родину.
   Девушке он показался странным: рослым, но с чуть писклявым тихим голосом, с упрямым бычьим лбом и могучими руками. Глубоко посаженные глаза смотрели пронзительно. Он с трудом изобразил восхищение при виде красавицы. "Фанатик", - подумала Дэви. Благодаря Раму она уже начинала чувствовать сущность человека после нескольких секунд знакомства.
   Если отрешиться от неприязни, которую Дэви испытывала к человеку, навязанному ей силой, "жених", пожалуй, был интересен. При всей своей скрытности умел развлечь беседой, представлялся содержательным и остроумным. С благословения родителей Дэви посещала с ним кинотеатры, бывала в компании его немногочисленных друзей, таких же, как и он, эмигрантов.
   Как правило, они собирались в просторном доме, который приобрел отец жениха. Здесь часто говорили о политике, о международных событиях. Но больше всего, как ни странно, об освоении космоса. Только не восторженно и вдохновенно, как Рам. Попытки многих стран, в том числе и их бывшей родины - Индии, основать внеземные поселения объявлялись здесь безумными, бессмысленными и неоправданно опасными. Жених даже заговаривал о кощунстве против "верховного разума", правящего Вселенной, и с ним соглашались.
   Во время одной из редких, тайных, болезненно-коротких встреч с любимым Дэви рассказала ему о последней вечеринке в компании жениха. Точнее, о загадочном разговоре, состоявшемся после ухода большинства гостей, когда она и жених остались в роскошной курительной комнате. Изрядно подвыпивший сын новоиспеченного богача пустился в откровенность. Сидя на тигровой шкуре и посасывая мундштук антикварного кальяна, он усиленно намекал, что движение борцов против "безумия и святотатства" скоро от слов перейдет к действиям. У "космоборцев" есть высокие покровители, об этом он узнал от отца. Недалек день решительного удара по твердыне безбожников, развращающих народы, - дьявольской небесной горе... Дэви, по юному неразумию поступившая на операторские курсы и не желающая бросать их, несмотря на родительский гнев, может искупить невольный грех. Для нее найдется парочка ответственных поручений. В уме и энергии девушки люди, по поручению которых он говорит, не сомневаются; яркая же красота Дэви поможет ей выполнить задания надлежащим образом...
   Дэви захотелось бежать куда глаза глядят от липкого, кошмарного разговора. Но сработала выучка, приобретенная в школе и позднее, под руководством Рама. Даже мускул не дрогнул на смуглом лице Дэви. Она поняла, что существует организация, и жених, возможно, только пешка... Как знать, не его ли хозяева устроили сватовство к ней?!
   ...К ее удивлению, Рам отнесся спокойно к рассказу Дэви. Молча ходил по номеру пригородной гостиницы, о чем-то размышлял. А затем попросил Дэви, во имя их любви и высших целей, делать вид, что она соглашается на предложения "космоборцев".
   Вначале Дэви возмутилась. Ведь ожидала совсем другого: покоя в крепких объятиях любимого, слов утешения и совета. Может быть, гневной вспышки Рама, рыцарского единоборства с черными силами. Потом поняла, что Рам прав. Обнажить шпагу сейчас означало бы бесславную гибель их обоих. Попытка разоблачить "космоборцев" перед властями дала бы немногим лучший результат: фанатики, судя по всему, действительно пользуются чьей-то сильной поддержкой. Никаких доказательств у Дэви нет: и она и Рам предстанут фантазерами, болтунами... Скандал прежде всего убьет больную мать, а затем для обоих правдолюбов найдется пуля, или бомба в самолете, или автобус, выскочивший из-за угла. Бежать тоже бессмысленно: найдут.
   В течение нескольких недель ее не беспокоили, жених разглагольствовал о пустяках и водил на американские вестерны. Одновременно Рам (с невероятными ухищрениями, чтобы сохранить в секрете их встречи) тренировал Дэви в практике мыслеобмена, передавал удивительные своей простотой и действенностью приемы немого общения на расстоянии. Он должен был стать постоянным свидетелем действий жены во вражеском лагере.
   Однажды жених пригласил Дэви к себе в дом на какое-то семейное торжество. На сей раз беседу в курительной повел сам хозяин, а сын лишь смиренно поддакивал. Дэви предлагалось остаться на курсах. Она должна преуспеть в учебе, заслужить отличную оценку учителей; после окончания принять участие в конкурсе операторов, желающих попасть на астероид. В ее победе на этом конкурсе он не сомневается...
   Дэви, как они с Рамом задумали, согласилась.
   Она была в числе первых на конкурсе операторов в Международном космоцентре и стала незаменимой помощницей Глебова, начальника стартового комплекса астероида.
   Перед отлетом в орбитальный поселок Дэви сумела настоять перед коммерсантом, чтобы его сын оставил ее в покое. Обручение распалось. Успев по-настоящему влюбиться, "жених" изрядно страдал, но на это, видимо, никто из его хозяев не обратил внимания.
   Позже произошла трагедия, известная всей Земле. Дэви узнала от своих "хозяев" о предстоящем запуске двух космических кораблей, предназначенных для диверсий и уничтожения станции. Она сумела передать эти сведения Раму, который вошел в состав интернационального экипажа "Вихря-2". Рам словно предчувствовал моменты наибольшей опасности. Ценою жизни Рам Ананд спас "вихревцев", отвел первый удар от астероида. Да, она знала, что Рам может погибнуть. Да, она волевым усилием заставила Панина не мешать мужу. Это был, по их мнению, единственный выход.
   Что? Она слышит незаданный, вертящийся на языке вопрос командира. Связь с "космоборцами" Дэви поддерживает постоянно. У нее есть радиопередатчик. О близости Дэви и Рама так никто и не узнал; хозяева кораблей-убийц, один из которых послал сигнал разгерметизации скафандров, приписали неудачу простой случайности. Теперь от "агента" ожидают весьма значительной услуги. Очевидно, предстоит прямое нападение на астероид. Задача оператора - по команде с Земли торпедировать грузовыми ракетами пассажирские корабли, находящиеся в порту, после этого вывести пусковые площадки из строя. Спасение самой Дэви гарантируют.