Флиртуют с официантками в блестящих оранжевых шортах, щеголяющими – милосердный боже всемогущий! – лучшими молоденькими ножками, что Пухл вообще видел. И задницами – точь-в-точь яблоки «голден делишес».
   А снаружи – полный пикап оружия.
   – Тост, – провозгласил Бод Геззер, поднимая кружку. – За Америку.
   – Аминь, – рыгнул Пухл.
   – Вот для чего на самом деле все это.
   – Еще бы.
   Бод изрек:
   – Слишком много телок и слишком много оружия не бывает. Это факт.
   Когда принесли счет, они уже упились в хлам. Бод с пивной ухмылкой шлепнул на стол украденную кредитку. Пухл смутно припоминал, что они предполагали избавиться от «Визы» этой ниггерши после оружейной выставки, где воспользовались кредиткой, чтобы купить пистолеты-пулеметы «ТЕК-9» и «кобра» М-11, подержанную штурмовую винтовку «АР-15», канистру перечного аэрозоля и несколько коробок патронов-
   Пухл предпочитал выставки оружейным магазинам, потому что, благодаря Национальной стрелковой ассоциации, такие выставки оставались вне действия практически всего законодательства страны и штата, которое касалось огнестрельного оружия. Пухлу и принадлежала идея заскочить на одну такую в Форт-Лодердейле. Тем не менее, у него были серьезные предубеждения насчет оплаты такого заметного оружия краденой кредитной картой: это, по его мнению, было рискованно до идиотизма.
   Но Бод Геззер снова успокоил друга. Он объяснил Пухлу, что многие дилеры на оружейных выставках – на самом деле, тайные агенты БАТО [18] и что использование чужой кредитки отправит грозных законников в безумный и бесполезный поиск некоего «Дж.Л. Фортунс» и его свежеприобретенного арсенала.
   – Так что они пустятся в безмазовую погоню, – сказал Бод, – вместо того чтобы день-деньской доебываться до законопослушных американцев.
   Второй его аргумент за использование краденой «Визы» был скорее прагматическим, чем политическим – у них не было денег. Но Бод согласился, что им следует выбросить кредитку после выставки – вдруг «Чейз-банк» начнет проверку.
   Пухл собирался было напомнить об этом партнеру, но тут появилась исключительно длинноногая официантка и ловко прихватила «Визу» со стола.
   Бод благоговейно потер руки:
   – Вот за что мы сражаемся, дружище. Каждый раз, как начнешь сомневаться в нашем деле, подумай-ка об этой юной милашке и той Америке, что она заслуживает.
   – А-бля-минь, – сказал Пухл, неопределенно фыркнув.
   Официантка удивительно напоминала его любимую Ким
   Бейсингер: белая кожа, порочные губы, желтые волосы. Пухл был наэлектризован. Он хотел знать, есть ли у официантки бойфренд и позволяет ли она ему фотографировать себя без лифчика. Пухл рассчитывал пригласить ее присесть и выпить пива, но потом в фокусе нарисовался Бод Геззер, напомнив Пухлу, как они оба выглядят со стороны: Бод в своем камуфляже и ковбойских сапогах, с исполосованным и искусанным в хлам лицом, и Пухл, обдолбанный и отекший, с искалеченным левым веком, скрытым под самодельным пластырем.
   Девушке нужно быть слепой или сумасшедшей, чтобы заинтересоваться такими. Когда она вернулась к столу, Пухл смело спросил, как ее имя. Она сказала – Эмбер.
   – Хорошо, Эмбер, а могу я спросить – ты слыхала когда-нить о Братстве Белых Повстанцев?
   – Конечно, – ответила официантка. – Они были прошлым летом на разогреве у «Гетто Бойз».
   Бод, подписывавший квитанцию по кредитке, поднял взгляд и объявил:
   – Ты сильно ошибаешься, сладкая.
   – Вряд ли, сэр. Я купила на концерте футболку.
   Бод насупился. Пухл покрутил свой хвост и воскликнул:
   – Ну просто пинок по яйцам!
   Эмбер забрала распечатку по кредитке, включавшую сотню долларов чаевых, и наградила обоих своим румянцем и самой теплой улыбкой, после чего Пухл упал на одно колено и начал умолять ее продать оранжевые шорты на память об этом дне. Рядом материализовались два вышибалы-латиноса и выпроводили ополченцев из ресторана.
   Позже, уже сидя в грузовике среди нового оружия, Пухл довольно хихикал:
   – Конец твоему Братству Белых Повстанцев.
   – Заткнись, – буркнул Бод Геззер, – пока я на твои боты не сблевал.
   – Валяй, братец. Я влюбился.
   – Да пошел ты.
   – Я влюбился, и у меня теперь миссия.
   – Даже не думай!
   – Нет, – сказал Пухл, – это ты даже не пытайся меня останавливать.
 
   Чтобы выяснить, не ошибалась ли официантка насчет названия отряда, они зашли в музыкальный магазин в торговом центре «Кендалл». Бод вяло прошерстил полки и в итоге наткнулся на доказательство. Компакт-диск назывался «Ночное упущение» и записан был группой «Братство Белых Повстанцев» в Масл-Шоулс, штат Алабама. Бод в ужасе узрел, что трое из пяти участников группы были неграми. Даже Пухл заметил:
   – Это не смешно.
   Бод стащил из магазина полдюжины компакт-дисков, и вдвоем с Пухлом они как следует расстреляли их из «ТЕК-9», вернувшись в Пухлов трейлер. Что-то вроде стрельбы по тарелочкам: Пухл подбрасывал диски высоко в воздух, а Бод начинал пальбу. Прекратили они, лишь когда пистолет заклинило. Пухл развернул пару потертых садовых стульев и развел костер в ржавом бочонке из-под масла. Бод пожаловался, что пивной кайф выветривается, поэтому Пухл открыл бутылку дешевой водки, которую они передавали друг другу, пока не показались звезды.
   В конце концов Пухл сказал:
   – Пмойму, нашему отряду нужно новое название.
   – Я тя опередил. – Бод приложился к бутылке. – Истые Чистые Арийцы. Это я только что придумал.
   – А что, мне нравится, – сказал Пухл, хотя и не был уверен, что значило слово «истые». Кажется, оно упоминалось в рождественской песне, вроде бы в связи с ангелами.
   – Мы сможем называться ИЧ… – И запнулся, пытаясь вспомнить, через «а» или через «о» пишется «ариец».
   – ИЧА, – подтвердил Бод Геззер. – Почему бы и нет.
   – Потому что иначе имечко выходит – язык свернешь.
   – Не трудней, чем первое.
   – Но, бля, это круто, – сказал Пухл.
   Истые Чистые Арийцы. Он всерьез надеялся, что никакие хитрожопые рокеры, рэперы или другие патриотические группы не успели еще додуматься до этого названия.
   Бод в своем мятом камуфляже поднялся с садового стула и воздел опустевшую бутылку водки в небо:
   – За ИЧА, еб вашу мать! Готовых, сплоченных и во всеоружии.
   – Точно, бля! – подхватил Пухл. – За ИЧА!
 
   В это время молодой человек по имени Фингал, все еще под валиумом, любовался буквами Б.Б.П., свежевытатуирован-ными шрифтом, стилизованным под Железный Крест, на его левом бицепсе. Под инициалами был запечатлен кричащий орел со сверкающей винтовкой, зажатой в когтях.
   Художник-татуировщик работал в заведении Харли в Ве-ро-Бич – первая остановка Фингала по пути на юг, во Флорида-сити, где он планировал воссоединиться со своими новыми белыми братьями. Он бросил «Хвать и пошел», покинув магазин к своему вящему удовольствию. Мистер Сингх, владелец, желает знать, почему Фингалова «импала» пришвартована перед магазином на одноместной парковочной площадке для инвалидов. А Фингал такой, вставая во весь рост из-за прилавка:
   – А у меня разрешение имеется.
   – Да, но я не понимаю.
   – Прямо там, на заднем стекле. Видно?
   – Да, да, но ты не калека. Приедет полиция.
   Фингал театрально кашляет:
   – У меня больное легкое.
   – Ты не калека.
   – Я нетрудоспособный, вот я кто. Есть разница. В армии я повредил себе легкое, ясно где?
   И мистер Сингх, размахивая своими худыми смуглыми руками, вылетает наружу, чтобы поближе рассмотреть эмблему с инвалидной коляской, задыхается:
   – Где ты это взял? Как? Отвечай мне прямо сейчас, пожалуйста.
   Фингал сияет: реакция человечка – доказательство мастерства Пухла как контрафактора.
   И говорит мистеру Сингху:
   – Она настоящая, босс.
   – Да, да, но как? Ты не калека, не инвалид, не кто-то там еще, и не ври мне эту чушь. А теперь отгони машину.
   А Фингал такой:
   – Так вот как вы обращаетесь с увечными? Тогда я увольняюсь, мудила.
   Хватает три стодолларовые бумажки из кассы, локтем отталкивает с дороги мистера Сингха, а тот возмущается:
   – Верни на место деньги, мальчишка! Верни на место деньги!
   И громко балаболит про видеопленку, которую Фингал стибрил согласно инструкции Бодеана Геззера из магазинной низкоскоростной камеры слежения – на случай (как объяснил Бод) если кассета еще не перемоталась и не были затерты кадры наблюдения за 25 ноября, день, когда Джолейн Фортунс купила свой лотерейный билет.
   Бод Геззер утверждал, что пленка очень важна – вдруг власти спросят, как Бод и Пухл стали обладателями билета из Грейнджа? Камера могла доказать, что они вошли в магазин днем позже розыгрыша «Лотто».
   Итак, вскоре после отъезда Пухла и Бода Фингал послушно удалил обличительную кассету из магнитофона мистера Сингха и заменил ее на чистую. Гоня «импалу» за пределы Грейнджа, Фингал недоумевал, как мистер Сингх узнал о подмене. Обычно маленький уродец не проверял видеомагнитофон, пока не случалось ограбления.
   Фингал встревожился бы как полагается, знай он о том, что мистера Сингха навестил один пронырливый мужчина, который сопровождал Джолейн Фортунс в доме Фингала. Мужчина по имени Том. Он убедил мистера Сингха проверить камеру в «Хвать и пошел», и они обнаружили, что пленку с записью за выходные кто-то подменил новой.
   Дурные предчувствия Фингала относительно кражи видеопленки быстро рассеивались, поскольку вскоре он был поглощен процессом татуирования. Татуировку делал бородатый байкер с голым торсом и проколотыми сосками с серебряными булавками в виде черепов. Когда последний штрих «П» цвета индиго был закончен, байкер опустил иглу и выдернул шнур из стенной розетки. Фингал не мог перестать ухмыляться, даже когда байкер грубо протер его руку спиртом, который жег как черт знает что.
   Какой обалденный орел! Фингал был в восторге. Ему не терпелось показать Боду и Пухлу.
   Указывая на воинственную надпись, Фингал спросил у байкера:
   – Знаешь, что значит ББП?
   – Нуда, бля. У меня все их альбомы есть.
   – Нет, – ответил Фингал, – это не группа.
   – А что?
   – Очень скоро узнаешь.
   Байкер недолюбливал таких умников:
   – Жду не дождусь!
   Фингал ответил:
   – Вот тебе подсказка. Это из Второй поправки.
   Байкер встал и мимоходом пнул татуировочный стул в угол:
   – А у меня есть подсказка для тебя, козел, – давай сюда мои деньги и уноси отсюда свою юную белую жопу.
 
   Деменсио на скорую руку чинил плачущую Мадонну, и тут в дверь позвонили. Там стояла Джолейн Фортунс вместе с высоким лощеным белым мужчиной. Джолейн держала один край аквариума, белый мужчина – другой.
   – Добрый вечер, – сказала она Деменсио, и тому ничего не оставалось, кроме как пригласить их войти.
   – Триш в гастрономе, – сообщил он непонятно к чему.
   Они поставили аквариум на пол, рядом с клюшками для гольфа. Путешествие вверх по ступенькам опрокинуло всех черепашек в один угол. Джолейн Фортунс сказала:
   – Познакомьтесь с моим другом Томом Кроумом. Том, это Деменсио.
   Мужчины пожали друг другу руки; Кроум пристально изучал обезглавленную Мадонну, Деменсио пялился на возбужденных черепах.
   – Что поделываете? – спросила Джолейн.
   – Да так, ерунда. Дырочка в глазу засорилась. – Деменсио знал, что вранье – пустая трата сил. Все на виду, разложено на ковре в гостиной, любой дурак поймет: разобранная статуя, трубки, резиновый насос.
   – Так вот как вы заставляете ее плакать, – заметила Джолейн.
   – Так мы это и делаем.
   Человек по имени Том осведомился насчет флакона духов.
   – Корейская подделка, – признался Деменсио. – Но хорошая. Видите ли, я стараюсь, чтобы ее слезы приятно пахли. Паломники на такое падки.
   – Отличная идея, – сказала Джолейн, хотя ее друг Том, казалось, сомневался. Джолейн сообщила Деменсио, что у нее есть предложение: – Мне нужно, чтобы вы с Триш присмотрели за моими черепахами, пока я не вернусь. Там в машине пакет со свежим ромейном, и я оставлю вам денег на новый.
   – Куда вы уезжаете, Джолейн? – спросил Деменсио.
   – У меня дела в Майами.
   – Связанные с лотереей, полагаю.
   – Что вам известно? – вмешался Том Кроум.
   – Билет пропал – вот все, что мне известно, – ответил Деменсио.
   Джолейн Фортунс пообещала поведать всю историю, когда вернется в Грейндж.
   – Мне ужасно неловко за такую таинственность, но в свое время вы поймете.
   – И долго вас не будет?
   – Если честно, не знаю, – сказала Джолейн. – Но вот что я хочу предложить: тысяча долларов за заботу о моих лапочках. Не важно, за день или за месяц.
   Тому Кроуму, кажется, поплохело. Деменсио присвистнул.
   – Я вполне серьезно, – прибавила Джолейн.
   И вполне рехнулась, подумал Деменсио. Штука баксов за то, чтобы нянчить толпу черепах?
   – Это более чем справедливо, – пробормотал он, стараясь избегать взгляда Кроума.
   – По-моему, тоже, – сказала Джолейн. – И еще… Триш говорила, у вас есть кот.
   – Хуй бы с котом, – выпалил Деменсио. – Простите мой французский.
   – Он привитый? Не помню, чтобы видела вас у доктора Кроуфорда.
   – Да просто тупой бродяга. Триш оставляет ему объедки на крыльце.
   – Отлично, – заключила Джолейн. – Но сделка будет расторгнута, если он убьет хотя бы одну из моих крошек.
   – Не беспокойтесь.
   – Там ровно сорок пять. Я посчитала.
   – Сорок пять, – повторил Деменсио. – Буду следить.
   Джолейн вручила ему сотню долларов в качестве аванса и еще двадцать в счет салатного фонда. И сказала, что он получит остаток, когда она вернется.
   – А Триш? – спросила она. – Как она относится к рептилиям?
   – О, она от них без ума. Особенно от черепах. – Деменсио еле сохранял бесстрастное лицо.
   Кроум достал камеру, такую одноразовую картонную. Деменсио спросил зачем.
   – Ваша Дева Мария – можно мне сделать снимок? Это для друга.
   – Пожалуй, – ответил Деменсио. – Подождите секундочку, я ее соберу.
   – Просто замечательно. Соберите ее и заставьте плакать.
   – Иисусе, вам еще и слезы нужны?
   – Пожалуйста, – попросил Том Кроум. – Если это вас не сильно затруднит.

Восемь

   Было уже за полночь, когда Том Кроум и Джолейн Фортунс остановились в «Комфорт-Инн» в Южном Майами, около университета. Опасаясь, что ее жуткие порезы и синяки привлекут внимание, Джолейн осталась в машине, а Кроум зарегистрировался в мотеле. Им достались отдельные смежные комнаты.
   Кроум заснул легко – чудо, если учесть, что у него не было работы, на счете в банке – тысяча триста долларов, и в придачу – отдельно проживающая супруга, которая притворяется наркоманкой, отказываясь дать ему развод. И если этого недостаточно для воспаления мозга, ему грозили тяжкие телесные повреждения от ревнивого судьи, чью жену он и месяца не трахал. Все эти обременительные проблемы Кроум отставил в сторону, чтобы опрометчиво рисковать, преследуя двух вооруженных психопатов, ограбивших и избивших женщину, которую он едва знал.
   И все же он спал как щенок. Так сказала Джолейн, которая сидела у него в комнате, когда он проснулся при ярком свете дня.
   – Будто нет никаких забот, – услышал он. – Это чуть ли не лучшее в моей работе – смотреть, как спят котята и щенки.
   Кроум приподнялся на локтях. На Джолейн была спортивная майка и велосипедные шорты. Ее ноги и руки были стройными, но с упругими мускулами; странно, что он раньше не заметил.
   – Младенцы спят точно так же, – сказала она. – Но за младенцами мне наблюдать грустно. Не знаю точно почему.
   – Потому что ты знаешь, что готовит им будущее. – Кроум начал было выбираться из постели, потом вспомнил, что на нем одни трусы.
   Джолейн бросила ему полотенце:
   – А ты, оказывается, стеснительный. Хочешь, я отвернусь?
   – Не нужно. – После эпизода в ванной скрывать уже было нечего.
   – Иди прими душ, – сказала она. – Обещаю не подсматривать.
   Когда Кроум вернулся, она спала на его кровати. Несколько секунд он постоял, прислушиваясь к свистящему ритму ее дыхания. Впереди совершенно безумные опасности, а Кроуму уютно – это настораживало. Незнакомое чувство цели возбуждало, и он решил прекратить излишнее самокопание. Женщину обидели, мужчины, сделавшие это, заслуживали расплаты – и Кроум мог лишь прийти на помощь. В любом случае лучше преследовать вооруженных идиотов по южной Флориде, чем писать безмозглые заметки о холостяцкой жизни в девяностых.
   Он проскользнул за дверь в комнату Джолейн, чтобы не разбудить ее разговором по телефону.
   Через два часа она вошла – глаза припухли, – чтобы сообщить:
   – Ну и сон мне приснился.
   – Хороший или плохой?
   – В нем был ты.
   – Ни слова больше.
   – На огромном воздушном шаре.
   – Правда?
   – Канареечно-желтом с оранжевой полосой.
   – Я бы предпочел на великолепном скакуне, – сказал Кроум.
   – Белом или черном?
   – Не важно.
   – Ну еще бы. – Джолейн закатила глаза.
   – При условии, что он умеет бегать, – прибавил Кроум.
   – Может, в следующий раз. – Она зевнула и села на пол, подогнув под себя ноги. – Трудился как пчелка, да?
   Он сказал, что раздобыл финансы для погони. Разумеется, Джолейн захотелось узнать, где он их взял, но Кроум отболтался. Газетный кредитный союз, не зная о его отставке днем раньше, с радостью предоставил заем. Джолейн Фортунс пришла бы в ярость, скажи Кроум правду.
   – Я уже перечислил три тысячи на твою «Визу», – сказал он. – Поддержал ублюдков материально.
   – Твои собственные деньги!
   – Не мои – газеты, – ответил он.
   – Да перестань.
   – Слыхала когда-нибудь о служебных расходах? Кроме того, мне возмещают оплату отелей и бензина.
   Кроум прикидывался эдакой крупной шишкой. Он не был уверен, купилась ли Джолейн на эту ложь. Она шевелила пальцами на ногах – это могло означать практически что угодно.
   – Кажется, им и впрямь нужна эта статья, – сказала она.
   – Ну да, таков наш бизнес.
   – Новостной бизнес, да? Рассказывай.
   – Люди, которые тебя избили, – ответил Кроум, – до сих пор не обналичили твой билет «Лотто». Я справился в Таллахасси. Они даже своих имен не назвали.
   – Выжидают, хотят убедиться, что я не пойду в полицию. Как ты и предсказывал.
   – Они продержатся неделю, может, дней десять, пока билет не прожжет им дыру в кармане.
   – Не так уж много времени.
   – Я знаю. Нам понадобится удача, чтобы их найти.
   – А потом?…
   Об этом она уже спрашивала, и у Кроума не было ответа. Все зависело от того, кто эти подонки, где они живут, что купили на оружейной выставке. Эти люди вспомнили, что нужно стащить ночную видеопленку из «Хвать и пошел», а значит, они не настолько тупы, как Кроум решил поначалу.
   Джолейн напомнила ему, что в багажнике лежит «ремингтон».
   – Вот что хорошо в дробовиках, – сказала она. – Предел погрешности.
   – Ага, так ты, выходит, уже стреляла в людей.
   – Нет, Том, но я знаю оружие. Папа об этом позаботился.
   Кроум передал ей телефон:
   – Позвони этим милым ребятам из «Визы». Посмотрим, что там поделывают наши тусовщики.
 
   Синклер не сказал ни единой душе в «Реджистере», что Том Кроум ушел в отставку, надеясь, что это был дешевый блеф. Хорошие журналисты темпераментны и импульсивны; Синклер помнил это из лекций школы менеджмента.
   Потом в офис к Синклеру пришла женщина, занимавшаяся полицейскими хрониками, с ксерокопией отчета, который встревожил его весьма и весьма. Неизвестные расстреляли окна в доме Кроума, при этом владелец никоим образом не дал о себе знать. За отсутствием свежей крови или трупов копы рассматривали происшествие как случайный акт вандализма. Синклер считал, что на самом деле все куда серьезнее.
   Когда позвонила его сестра Джоан из Грейнджа, он раздумывал, как поступить. Джоан взволнованно пересказала ему последние слухи: победительница «Лотто» Джолейн Фортунс покинула город ночью с белым мужчиной, предположительно газетным репортером.
   – Это ваш парень? – спросила Джоан.
   Синклер нащупывал ручку и бумагу и чувствовал себя тормозом. Он никогда не работал репортером и делать пометки не умел.
   – Давай сначала, – попросил он, – и помедленнее. Но Джоан трещала, изливая новые слухи: продавец из
   «Хвать и пошел» тоже смотался – ну, тот, что сначала растрезвонил, как продал Джолейн Фортунс выигрышный билет, а потом передумал.
   – Стоп! – перебил Синклер, судорожно корябая по бумаге. – Повтори-ка еще раз.
   Продавец с его колебаниями – это новый поворот. Джоан кратко поведала брату, что в городке знали о Фингале. Синклер прервал ее, когда она добралась до сплетен о матери молодого человека и Иисусе – Дорожное Пятно.
   – Так, давай заново, – сказал он. – Они уехали вместе – продавец, журналист и эта Фортунс? Точно?
   – Ой, да тут дофига сумасшедших теорий, – ответила его сестра. – Лично я за Бермуды.
   Синклер торжественно записал в блокнот слово «Бермуды». Добавил знак вопроса, дабы обозначить собственные сомнения. Поблагодарил Джоан за наводку, а она радостно обещала перезвонить, если узнает что-нибудь новенькое. Повесив трубку, Синклер опустил жалюзи в кабинете – знак для всего персонала (хотя Синклер этого и не осознавал), что идет работа над чем-то неотложным.
   В одиночестве Синклер соображал, что делать. Судьба Тома Кроума чрезвычайно его беспокоила – пускай лишь в политическом контексте. Предполагалось, что редактор поддерживает иллюзию контроля над своими авторами или по крайней мере в общих чертах представляет их местоположение. Ситуация с Кроумом осложнялась, поскольку его считал ценным дарованием ответственный редактор «Реджистера», который в своих покоях на верхнем этаже был избавлен от каждодневного общения с журналистом. Согласно циничной теории Синклера, Кроум заполучил обожание ответреда одной своей статьей – кратким очерком об одной сомнительной перформансистке, истязавшей себя и случайных зрителей цуккини, ямсом и мороженой голубятиной. Кроум ценой невероятных усилий умудрился извлечь какой-то символизм из спектакля юной леди, а его сочувственная статья вдохновила Национальный фонд искусств возобновить ежегодный грант художницы в 14 000 долларов. Та была так благодарна, что приехала в редакцию, чтобы сказать спасибо журналисту (которого, как всегда, не было в городе), и в итоге вместо этого поболтала с самим ответственным редактором (который, разумеется, назначил ей свидание). Неделей позже Кроум с удивлением обнаружил семидесятипятидолларовую премию в своем зарплатном чеке.
   Справедлива ли жизнь? Синклер знал, что это не имеет значения. Ему оставалось предполагать, что его собственная карьера пострадает, если Кроум неожиданно окажется в больнице, в тюрьме, в морге или в центре скандала. И тем не менее Синклер никак не мог повлиять на события из-за двух роковых ошибок. Первой было позволить Кроуму уволиться, второй – не сообщить об этом никому в газете. И поэтому для шефов Синклера Кроум продолжал на него работать.
   А значит, Синклер будет отвечать, если Кроум умрет или еще как-нибудь вляпается в неприятности. И поскольку Синклер не обладал ни находчивостью, ни людскими ресурсами для розыска потерявшегося репортера, он бодро приступил к прикрытию своей задницы. Он потратил два часа на составление служебной записки, в которой излагалась его последняя встреча с Томом Кроумом и детально описывался тяжелый личный стресс, который, очевидно, испытывал этот человек. Письменный отчет Синклера завершался воплем Кроума о том, что он уходит, переворачиванием стола Синклера и бегством из отдела новостей. Естественно, Синклер отказался принять отставку своего проблемного друга и осмотрительно записал ему отпуск по болезни с сохранением жалованья. И из уважения к частной жизни Кроума Синклер предпочел никому об этом не говорить, даже ответственному редактору.
   Синклер перечитал докладную записку раз шесть. То был шедевр управленческой софистики – подвергавший сомнению психическую стабильность подчиненного и одновременно представлявший автора лояльным, хотя и крайне обеспокоенным начальником.
   Возможно, чтобы выпутаться, Синклеру эта байка не понадобится. Возможно, Том Кроум просто забудет о сумасшедшей, выигравшей в «Лотто», и вернется в «Реджистер» как ни в чем не бывало.
   Но Синклер в этом сомневался. И то немногое, что ему удавалось разобрать из собственных червеобразных каракулей, вызывало у него желудочные колики.
   Бермуды?
 
   Пухл никак не мог решить, куда припрятать украденный лотерейный билет, – таких изобретательных тайников, как презерватив Бода Геззера, было раз-два и обчелся. Сначала Пухл затолкал трофей в ботинок – к ночи билет промок от пота. Бод предупредил его, что комитет лотереи не примет купон, если тот окажется «поврежденным» – юридический термин, к которому Бод явно относил влажность и вонючесть. Пухл покорно переложил билет в коробку высверленных патронов, которую все время таскал с собой. Но Бод Геззер снова был против. Он заметил, что, если Пухла застигнет огонь, вся амуниция в его штанах взорвется и лотерейные номера пойдут к чертям собачьим.
   У Пухла осталась единственная идея – уловка, которую он видел в одном заграничном фильме про тюрьму, где герой-заключенный прятал тайный дневник у себя в заднем проходе. Тот чувак записывал все микроскопическими буквами на обертках от жвачки, которые сворачивал в крошечные квадратики и запихивал себе в задницу, чтобы их не обнаружили охранники. Но, зная о невысоком мнении Бода относительно личной гигиены напарника, Пухл был практически уверен, что его партнер станет возражать против плана с задним проходом. И оказался прав.