— Меня разочаровала не точность твоей стрельбы, мальчик, а выбор стрел. Я вижу, тебе нравятся хлипкие лиринские палочки. — Анборн вздохнул с деланной печалью. — Мне следовало с тобой поговорить, прежде чем твоя приемная бабушка поселилась здесь и своими лиринскими глупостями напрочь уничтожила у тебя чувство полета стрелы.
   Гвидион рассмеялся, затем придержал за поводья коня, пока лорд-маршал медленно спускался на землю. Шрайк стоял рядом, готовый мгновенно прийти ему на помощь, если он потеряет равновесие. За три года, прошедших с тех пор, как Анборн стал калекой, Гвидион ни разу не видел, чтобы это случилось.
   — На самом деле Рапсодия теперь не слишком интересуется стрелами и луками, — честно признался он. — Но всякий раз, бывая в Тириане, она привозит мне оттуда меринские стрелы из белого дерева.
   Анборн выпрямился, опираясь на две специально сделанные для него палки, и с укором посмотрел на Гвидиона:
   — Значит, это твой собственный выбор? Ужасно!
   — Я продолжаю заниматься стрельбой из арбалета, лорд-маршал.
   — Ну, в таком случае простительно. А я уже было решил, что придется скормить тебя хорькам.
   Гвидион Наварнский весело расхохотался.
   — Возможно, вы как-нибудь расскажете мне, почему члены вашей семьи так любят скармливать неудачников именно хорькам. — Он взглянул на слугу, который нес кресло генерала. — Помнится, ваш брат, Эдвин Гриффит, угрожал точно такой же судьбой Тристану Стюарду на Намерьенском Совете.
   — Тристан Стюард не достоин того, чтобы его сожрали хорьки. Слишком много чести для него, — с презрением бросил Анборн. — Да и хорьков жалко. — Он заметил, что лесник подает знак, и сказал: — Они готовы, приятель.
   — Ну и чем вы занимались, лорд-маршал? — спросил Гвидион, вставляя стрелу. — Рапсодия сказала, что вы направились на юг, в Сорболд, на Побережье Скелетов.
   — Точно.
   Лорд-маршал с помощью Шрайка уселся в кресло на колесиках и положил костыли на свои теперь безжизненные ноги.
   Гвидион Наварнский готовился сделать выстрел и одновременно задумчиво наблюдал за генералом. Впервые он увидел легендарного воина на похоронах матери и испытал настоящий ужас. Ему тогда только исполнилось семь лет, он был еще слишком мал и не знал о репутации генерала как человека неуживчивого и грубого. Да и сама внешность Анборна производила сильное впечатление: широкоплечий, могучий, с голубыми глазами, ярко горящими на темном лице, хранящем множество страшных шрамов, черные с проседью волосы, ниспадающие на плечи, — иными словами, все в нем пугало, и маленький Гвидион спрятался за спину отца, который все понял и не стал настаивать на том, чтобы мальчик вышел и поздоровался.
   Но теперь, после Совета, который состоялся три года назад, он узнал Анборна лучше, восхищался им и любил, совсем как его крестный отец, Гвидион из Маносса, — испытывая огромное уважение, но с безопасного расстояния.
   Было в глазах генерала что-то такое, чего Гвидион Наварнский не понимал. В своей юношеской мудрости он догадывался, что в душе человека, прожившего столько, сколько Анборн, и столько повидавшего на своем веку, есть мысли, чувства и осознание сути мира, которые ему не суждено сейчас понять, а может быть, и вовсе никогда.
   Гвидион натянул тетиву и выпустил стрелу. Она отклонилась чуть влево, ударила в мишень, расположенную в ста шестидесяти ярдах, и унеслась в сторону.
   — Проклятье!
   Лорд-маршал уставился на него так, словно его поразило громом.
   — Проклятье? — повторил он с возмущением. — Проклятье? О Единый Бог, чему учит тебя мой бесполезный племянник? Ты что, даже ругаться как следует не умеешь? Когда ты здесь закончишь, мы отправимся в город, найдем там подходящую таверну, где немедленно займемся твоим образованием, как и полагалось сделать уже давно. Тебя нужно научить самым необходимым вещам: пить, путаться с девками и ругаться.
   — Честно говоря, я прекрасно умею ругаться, лорд-маршал, — вежливо заявил Гвидион Наварнский. Просто я боялся оскорбить ваш слух, зная, какой вы утонченный и скромный господин.
   Анборн рассмеялся, а Гвидион снова натянул тетиву.
   — Спасибо тебе. У моего племянника, в честь которого тебя назвали, были самые лучшие преподаватели, а именно я, научивший его ругательствам на языке драконов, — должен сказать, он превосходно подходит для этих целей. К сожалению, твоя физиология не позволит тебе полностью его освоить: без специальной диафрагмы в горле, имеющейся у драконов, ты не сможешь произнести некоторые весьма яркие звуки, но я не сомневаюсь, что, прожив с моим племянником несколько лет, ты сумел должным образом расширить свой словарь ругательств. Да и твоя «бабушка»… ну, Дающая Имя, наверняка знает парочку восхитительных словечек.
   — Можете не сомневаться, знает. — Гвидион Наварнский выпустил стрелу, она попала в край внешнего круга, и он сердито пнул землю носком сапога. — Хрекин!
   — Ага, ругательство на болгише, не слишком витиеватое, но очень даже неплохое. — На лице генерала появилось удивление. — И кто же тебя ему научил?
   — Ну, когда мы с вами оказались под командованием сержанта Грунтора в почетной страже во время коронации Рапсодии в Тириане, он научил меня множеству полезных вещей. Например, как вынимать вшей из складок кожи на половых органах или как прочистить забитые носовые проходы так, чтобы ослепить своего врага.
   — Понятно. — Анборн откашлялся, а Шрайк бросил косой взгляд на будущего герцога Наварнского. — Ну, оружия никогда не бывает слишком много, хотя данный вид до сих пор был мне неизвестен.
   Гвидион Наварнский опустил лук, чтобы немного ослабить тетиву.
   — Лорд-маршал, так вы мне расскажете, где вы были? Или я веду себя неприлично, задавая вопросы?
   — И то, и другое. — Суровый воин оглядел юношу с ног до головы, и в его глазах появилось новое выражение — в них загорелось напряжение, граничащее с другим, более глубоким чувством, но Гвидион ничего этого не заметил, потому что сосредоточил все свое внимание на луке. — Я искал на Побережье Скелетов Кузена.
   Гвидион Наварнский не поднял головы, продолжая заниматься своим оружием.
   — А, понятно. — Он осторожно натянул тетиву, чтобы проверить, все ли в порядке, остался доволен и поднял голову. — Вы искали родственника по линии своего отца, Гвиллиама, или из семьи матери, Энвин?
   Анборн вздохнул и посмотрел на луг, в его глазах появилось выражение, будто он заглянул в далекое прошлое.
   — Ни то, ни другое. Я не имел в виду родственника по крови. Речь идет о древнем сообществе, братстве, рожденном в старом мире, в прежние времена. Братство воинов. Умелые солдаты, в совершенстве освоившие военное искусство за многие годы сражений, посвятившие ему жизнь и забывшие о собственных интересах. Кузены поклялись ветру и Серенне, звезде, которая зажигалась в небе над Серендаиром, покоящимся на дне моря на другом конце света. И друг другу. Они поклялись в верности друг другу.
   Гвидион отложил лук, чтобы не отвлекать лорд-маршала, никогда не отличавшегося разговорчивостью, от рассказа.
   Он почувствовал на себе взгляд Шрайка, но не стал поворачиваться и встречаться с ним глазами. По тому, каким напряженным был взгляд адъютанта генерала, он понял, что Анборн решил рассказать ему нечто очень важное, и решил быть достойным этой чести.
   Анборн посмотрел на зеленое поле и высокую стену, ограждавшую Хагфорт: на бастионах стояли стражники, их тени казались длинными и какими-то неестественно тонкими в лучах солнца, клонившегося к закату.
   — До определенной степени все солдаты — братья, они полагаются друг на друга и доверяют своим товарищам собственную жизнь. Так выковываются связи, которые не могут возникнуть никаким другим способом, ни по праву рождения, ни даже по взаимному желанию. Это становится твоим долгом, этого требует твоя душа — спасти товарища ценой собственной жизни, принять участие в сражении, которое гораздо более важно, нежели твое личное благополучие. После многих лет такой службы появляются два типа людей: одни радуются тому, что им удалось остаться в живых, а другие — что братство продолжает существовать. Первые собирают вещи и те крохи себя, что еще остались после стольких лет сражений, и возвращаются домой, к семьям, зная, что, как бы ни сложилась их судьба в дальнейшем, они навсегда стали частью некого единства, что они связаны с людьми, которых, возможно, никогда больше не увидят, но которые останутся с ними до самой смерти.
   Он откашлялся и задумчиво посмотрел на Гвидиона Наварнского, словно изучал его.
   — Вторые не возвращаются домой, потому что для них сам ветер является домом. А он никогда не остается на месте больше одного короткого мгновения, но всегда рядом, куда бы они ни пошли. Ветер невидим, но он есть всегда и везде, и они учились быть такими же. И чем больше человек становился похожим на ветер, тем меньше он думал о себе и своих нуждах. Разумеется, каждый солдат, который каждый день рискует жизнью не только ради своих товарищей и командиров, но и тех, кого он никогда не видел, тоже не слишком заботится о себе. Кузены были воинами, лучшими из лучших, и жили, следуя этому закону. В братство принимали в двух случаях: если человек демонстрировал исключительное военное мастерство, отточенное многими годами службы, или за самоотверженную и бескорыстную помощь другим людям с угрозой для собственной жизни.
   Подняв лук молодого человека, Анборн повертел его, проверил тетиву, немного ее подправил.
   — Ты слишком высоко натягиваешь тетиву, — сказал он и сделал знак Шрайку, который без единого слова достал белую стрелу из стоящего неподалеку колчана Гвидиона и протянул генералу.
   Анборн чуть согнул древко стрелы и приподнял брови.
   — Неплохо, — неохотно признал он, затем вставил стрелу и протянул лук юноше.
   Гвидион молча кивнул.
   — Человек становился одним из Кузенов, только когда его признавал сам ветер, продолжал Анборн, внимательно наблюдая за Гвидионом. — Воздух, как огонь, земля, вода и эфир, является Исходной стихией, одной из пяти основ мира, но про него порой забывают. Его силу часто недооценивают, потому что редко видят, но она велика. В своей самой чистой форме воздух наделен жизнью и узнает тех, кто с ним сроднился, — Кузенов, которых еще называли Братьями Ветра. На Серендаире царила магия, ветер разгуливал там свободно и обладал могуществом. К сожалению, Нортленд, место, где родилась эта стихия, находится на другом конце света, поэтому здесь ветер не так силен, как там. Когда человек вступает в братство Кузенов, благодаря ли долгой службе или самоотверженной жертве, он слышит голос ветра, проникающий в его сердце и открывающий свои тайны. Благодаря этим знаниям он может спрятаться внутри ветра, путешествовать с его помощью или позвать на помощь. В призыве Кузена есть магическая сила, он проникает в сердце и душу, требует ответа. К нему прибегают только в самых крайних и безвыходных ситуациях, когда Кузен, зовущий на помощь, понимает, что ему грозит смерть и что из-за этого пострадают другие люди. Ни один Кузен, услышавший такой призыв, не осмелится его проигнорировать, потому что иначе всю оставшуюся жизнь его будут преследовать призраки и в конце концов он лишится рассудка.
   — И вы услышали Призыв Кузена с Побережья Скелетов.
   Гвидион Наварнский изо всех сил старался, чтобы его голос звучал ровно и спокойно, но возбуждение, охватившее его, победило, и жгучее любопытство, прозвучавшее в нем, разрушило торжественную тишину, царившую над лугом.
   Шрайк наградил юношу внимательным взглядом, но Анборн лишь молча кивнул.
   — Вы его нашли? Нашли Кузена?
   Анборн тяжело вздохнул, вспомнив грохот волн, разбивающихся о черный песок, и густой туман, окутавший обломки судов, приплывших из старого мира и пролежавших на этом песке, не знающем времени, четырнадцать веков. Ветер сражался с голосом моря, пытался его заглушить, но потерпел поражение и утонул в реве бушующих волн.
   — Нет, — покачал он головой.
   Гвидион Наварнский снова погрузился в молчание, отошел от Анборна и выпустил стрелу в попугая, подвешенного на шесте в ста пятидесяти ярдах. Соломенную птицу отбросило назад, таким сильным был выстрел, а потом она дико завертелась вокруг собственной оси под удовлетворенные комментарии двух старых солдат.
   Чувствуя, что ему удалось немного оправдаться за прошлые неудачи, будущий герцог снова повернулся к Анборну и Шрайку.
   — Может быть, на его зов пришел другой Кузен, — высказал предположение он.
   — Сомнительно, — мрачно ответил Анборн. — В старом мире Кузенов было очень мало, здесь же их практически нет. За последние семьсот лет я встретил только двоих. Элендра, лиринская воительница, которая возглавляла Первый флот беженцев, покинувших Остров, ушла из жизни после бракосочетания королевской четы. А еще…
   Он замолчал и едва заметно улыбнулся собственным мыслям.
   — Кто, лорд-маршал? — сгорая от нетерпения, спросил Гвидион. — Кто еще?
   Анборн и Шрайк обменялись взглядами, и улыбка озарила лицо Анборна.
   — Думаю, тебе лучше спросить у своей «бабушки», —заявил он.
   — У Рапсодии? — На лице Гвидиона появилось недоумение. — Рапсодия входит в братство Кузенов?
   — Возможно, я забыл тебе сказать, что Кузеном может стать любой, — проворчал Анборн, повторяя слова Рапсодии, которая произнесла их, увидев изумление на его собственном лице. — Они бывают выходцами из самых разных слоев общества, а некоторые из них — Певицы и Дающие Имя.
   — Женщина может стать членом братства?
   — Я только что назвал тебе имена двух членов братства Кузенов — и они женщины. Неужели ты думаешь, будто только мужчины готовы жертвовать собой ради великой цели?
   — Я бы с удовольствием поболтал с ней ради великой Цели удовлетворения собственных желаний, — пробормотал Шрайк. — Ну, ты закончил, Анборн?
   Гвидион Наварнский провел рукой по своим волосам цвета красного дерева.
   — Какой удивительный сегодня выдался день, — проговорил он и посмотрел на адъютанта Анборна. — А вы тоже Кузен, Шрайк?
   Старый намерьен фыркнул.
   — Когда сам станешь Кузеном, тогда и будешь спрашивать, — сердито буркнул он. — И ни минутой раньше.
   — Извините, — смешался Гвидион, но Анборн уже кивком показал на черного коня.
   Шрайк, явно испытывавший облегчение от того, что разговор окончен, быстро подвез кресло к лошади, взял костыли Анборна и привязал их к седлу.
   — Советую тебе все-таки отказаться от большого лука, — сказал Анборн, когда Шрайк приготовился помочь ему забраться в седло. — Арбалет или праща обладают большей убойной силой и удобнее в бою.
   — Да, но с тех пор, как король и королева взошли на трон, в наших землях воцарился мир, — ответил Гвидион, глядя в землю, чтобы не смущать генерала, которого Шрайк вынул из кресла и, точно ребенка, усаживал в седло. — Я не думаю, что нам в ближайшее время грозит война, лорд-маршал. А потому все, что мне остается, так это отрабатывать свое мастерство лучника на мишенях из соломы.
   Генерал замер на мгновение и жестко посмотрел на него.
   — Только дурак может так думать, приятель, — сердито заявил он. — Мирное время хорошо лишь тем, что позволяет как следует подготовиться к новой войне. Твой отец это знал. Посмотри, какую стену он выстроил вокруг своих владений. Мне жаль твою провинцию, если ты не понимаешь таких простых вещей.
   Когда лорд-маршал устроился в седле, он жестом показал Гвидиону Наварнскому, чтобы тот принес ему свой лук. Юноша с восторгом наблюдал за тем, как намерьенский генерал закрыл глаза, легко натянул тетиву так, что анкерная точка оказалась далеко за его ухом — такого Гвидион никогда не видел, — и выпустил стрелу.
   Она просвистела мимо юноши, и ветер взъерошил его волосы, заставив закрыть глаза, однако прежде он все-таки успел увидеть, как стрела вошла в самый центр соломенной мишени.
   Анборн открыл глаза.
   — Ты слышал? — спросил он.
   — Ветер? Да. Он свистел, точно чайник. Генерал нетерпеливо бросил ему лук.
   — Это стрела, — коротко сказал он. — А ветер ты слышал?
   Гвидион Наварнский немного подумал и покачал головой:
   — Нет.
   Анборн тяжело вздохнул:
   — Жаль. — Он взял в руки поводья, и Шрайк тут же вскочил в седло. — Возможно, тебе не суждено.
   — А зачем вы мне это рассказали? — крикнул ему вслед Гвидион, когда генерал уже повернул коня, собираясь уезжать.
   Анборн подъехал к юному герцогу, наклонился, насколько ему позволял сломанный позвоночник, и пристально посмотрел ему в глаза, а потом оперся спиной о высокую спинку седла.
   — Потому что скоро Кузенов больше не останется, — тихо проговорил он. — Братство практически перестало существовать, когда море поглотило Остров. Маквит, величайший из Кузенов, ушел из жизни почти сразу после этого. Он отвел Второй флот в безопасное место, в Маносс, а затем вышел в море и стоял там до самой гибели Острова. Когда произошел катаклизм, он отдался на волю волн и утонул. Те немногие, кто остался здесь, — Элендра, Талумнан — умерли. Наступит день, когда Кузены станут всего лишь легендой. Я хотел, чтобы ты услышал о них от человека, который знает правду. — Он взял в руки поводья. — Мне очень жаль, если я ошибся. И если я ошибся, тебе тоже должно быть жаль.
   — Вы оказали мне честь, рассказав о Кузенах, лорд-маршал, — поспешно ответил Гвидион, видя, что Анборн и Шрайк собираются уехать. — Но ведь есть же Рапсодия. Она представительница Первого Поколения намерьенов и, значит, неподвластна Времени. Пока она жива, живы и Кузены.
   — Очевидно, ты не понял значения названия нашего братства, — — вздохнув, сказал Анборн, в голосе которого прозвучала печаль. — Нельзя быть Кузеном в полном одиночестве.
   Он легонько ударил своего коня рукояткой хлыста и поскакал, приминая волнующуюся зеленую траву, благоговейно склонившуюся перед солнцем, которое скоро должно было отправиться на покой.

Подготовка ткацкого станка

8
   Хагфорт, Наварн
   РАПСОДИЯ ПОДНЕСЛА руку к лицу, стараясь защитить глаза от яркого солнца. Воздух даже на рассвете обжигал незащищенную кожу лица — чего же оставалось ждать от грядущего дня?
   Живописные поля Наварна затихли под палящими лучами солнца, слабый ветерок едва шевелил высокую траву, казавшуюся зеленым морем, раскинувшимся за древним торговым трактом, который проходил через весь Роланд, из Авондерра до горной гряды Мантейды. Безмолвные холмы, словно золотисто-зеленые волны, исполняли причудливый танец, подчиняясь порывам ветра. Эти картины заставили Рапсодию вспомнить другие дни, и другие поля, и другой мир, исчезнувший давным-давно, и на мгновение вместо возбуждения и радости от предстоящего путешествия она почувствовала щемящую грусть.
   Вот уже три года все члены Намерьенского Союза жили в мире, хрупком и одновременно надежном. Время от времени, разумеется, возникали незначительные разногласия — кое-кто считал возможным продемонстрировать характер, но в основном все было спокойно. Рапсодия видела на лицах жителей континента, начиная от лириков из западных лесов и заканчивая делегатами из Бет-Корбэра, самой восточной орланданской провинции, граничащей с землями болгов, что они наконец позволили себе расслабиться и поверить в мирное будущее. Даже Эши, казалось, поверил и научился получать удовольствие от того, что насилию, терзавшему эти земли несколько десятилетий, положен конец. Человек, которому целых двадцать лет пришлось скрываться от врагов, устроивших на него настоящую охоту, человек, который никому не мог открыться и был вынужден страдать в одиночестве, теперь шел по миру, подставив лицо солнцу и наслаждаясь своим счастьем. И даже живущий в его душе дракон позволил ему с оптимизмом смотреть на жизнь. Одно это уже само по себе говорило о том, что в мире все хорошо, ведь всем известно, насколько драконы подвержены паранойе.
   Но что-то не так было в ветре.
   Рапсодия не смогла бы объяснить, что она почувствовала — нечто неуловимое, эфемерное, словно легкий бриз, налетевший на мгновение и тут же умчавшийся по своим делам. Однако Рапсодия уже не сомневалась: грядут перемены. И несмотря на жару, внутри у нее все похолодело.
   Шум внизу немного стих, и Рапсодия на мгновение отвернулась от солдат, готовивших лошадей, фургоны и припасы, необходимые для путешествия в Ярим, отвернулась от моря волнующейся травы и посмотрела в сторону настоящего моря, лежащего в сотне лиг от Хагфорта.
   «Это оттуда?» — подумала она, тщетно пытаясь отыскать в ветре чужеродную нить, уловить какие-нибудь изменения в воздухе, другой запах или резкое усиление жары, чтобы понять, почему же ей вдруг стало так грустно. Настроенная на вибрации окружающего мира, на мелодию жизни, будучи лиринской Певицей и Дающей Имя, Рапсодия могла улавливать подобные изменения.
   Но она ничего не нашла.
   Ее больше не посещали кошмары, предрекающие кровавые катастрофы, как было еще сравнительно недавно, когда они приходили почти каждую ночь. Теперь она спала в объятиях Эти, и дурные видения оставили ее в покое: дракон, охраняющий сон, оказался самым надежным способом обеспечить себе отдых ночью. Но даже когда она была вдали от мужа, в Тириане, или когда возвращалась обратно, ее покой не тревожили ни видения, ни предчувствия, ни дурные предзнаменования, которые могли бы объяснить эту неожиданную перемену в природе ветра.
   Может быть, ей только кажется?
   Однако она продолжала стоять, вглядываясь вдаль, и вдруг почувствовала, как ее окатило волной холода, иного, подкравшегося сзади. У нее зашевелились волосы на голове, а на лбу выступили крошечные капельки пота, тут же высушенные утренним ветерком. Рапсодия быстро обернулась и посмотрела на восточные бастионы Хагфорта, за которыми раскинулась Кревенсфилдская равнина, но неприятное ощущение уже исчезло. Ее глазам открылось лишь бескрайнее море зеленой травы, колышущейся на ветру.
   Она приложила руку к виску, стараясь прогнать пульсирующую боль, неожиданно возникшую у нее в голове. В этот момент она почувствовала — на сей раз на юге — легкий трепет, словно вздрогнула сама земля. Рапсодия быстро наклонилась и коснулась земли у себя под ногами, но не обнаружила ничего необычного.
   Впрочем, уже в следующее мгновение все исчезло.
   — Ариа?
   Рапсодия подняла голову и увидела внизу на дороге Эши, рядом с ним стояли солдаты и Джеральд Оуэн, и все смотрели на нее. Она заставила себя улыбнуться и покачала головой. Все сразу успокоились и вернулись к прерванным делам — все, кроме Эши. Он быстро вручил одному из стражников сундук, который до этого нес, и поспешил на вершину холма, где стояла Рапсодия.
   — Что-нибудь случилось? — спросил он, подождав, пока Рапсодия выпрямится и отряхнет землю с рук.
   — Не знаю, — ответила она, козырьком приложив руку к глазам и оглядываясь по сторонам. То, что прервало ее размышления, отступило, оставило ее в покое, если вообще что-то было. — — Не думаю, — сказала она наконец.
   — Если ты хочешь остаться дома, мы еще можем послать Акмеду птицу с сообщением, — проговорил Эши и провел кончиками пальцев по выбившемуся из прически золотому локону. — Он покинет Илорк только через пару дней. Ему до Ярима ближе, чем нам.
   Рапсодия взяла его за руку и повела назад, к фургонам.
   — Нет. Я с нетерпением жду этого путешествия. — Остановившись возле запряженной гнедыми лошадьми кареты с королевским штандартом на крыше, она спросила: — А это еще что такое?
   — Карета миледи, — низко поклонившись, ответил Эши.
   — Ты шутишь?
   Король намерьенов удивленно заморгал:
   — Нет, а что такое?
   — Ты хочешь, чтобы я ехала в карете?
   — А почему бы и нет?
   — Ну, кареты предназначены для… ну, для…
   В глазах Эши загорелись веселые искорки. — Для кого, дорогая?
   — Для… ну, для всяких там аристократов.
   — Ты теперь аристократка. Больше того, ты — королева, даже если тебе самой это не доставляет радости.
   Рапсодия игриво пнула его в бок.
   — Ты прав, совсем не доставляет, но дело не в этом. Всякие там экипажи и кареты предназначены для неженок, стариков и больных. Я не хочу быть ни тем, ни другим, ни третьим, по крайней мере пока.
   — Неужели нам так никогда и не удастся победить твою нелюбовь к королевским почестям? Мы могли бы ночевать в карете.
   — Уверена, что солдаты получили бы огромное удовольствие. Нет.
   Эши вздохнул с притворно-сердитым видом.
   — Ладно, — сказал он и сделал знак квартирмейстеру: — Филипп, нам не понадобится карета. Спасибо.
   — Кроме всего прочего, она задержит нас в пути. — Рапсодия подошла к своей чалой кобыле и нежно ее погладила. — Да и Твилла на меня обиделась бы.
   — Хочу заметить, что я, будучи заботливым мужем, пытался спасти твою попку от седла, но ты не оценила моих стараний.
   — Ну, моя попка тебя благодарит и просит больше не обращать на нее особого внимания. — Рапсодия снова погладила свою лошадь. — Мы почти готовы?
   — Да.
   — В таком случае нам следует найти Мелисанду и Гвидиона. А еще я хотела бы попрощаться с Анборном.
   Эши кивнул в направлении вершины холма.
   — Он там. Я пойду найду детей, чтобы ты могла оставить им свои наставления.
   — Спасибо, — поблагодарила Рапсодия и нежно поцеловала мужа в щеку.
   Она подождала, когда он войдет в замок, а потом направилась в сторону холма, на который показал Эши. На полпути она остановилась и снова прислушалась к музыке ветра, но не почувствовала ничего необычного. Наконец она вздохнула и заспешила вверх по склону.