«Она же магическая».
   Магическая! Вот именно! Молодец, Фануил!
   – Господин Хандуит, – сказал многозначительно Лайам, – такие книги пишутся магами. Спрашивается, зачем им нужны книги, плохо переносящие сырость?
   Рот Хандуита задергался, надежда в глазах погасла. Лайам понял, что победа близка.
   «Не перегни палку», – предостерег он себя.
   – Они и горят-то с трудом, но у стражи имеется опыт и ваше пособие непременно сгорит.
   – Я… мы…
   – Помолчите немного, – мягко перебил его Лайам. – Позвольте мне кое-что вам объяснить. До сего времени вам грозила лишь порка, однако сотню плетей выдержать может не всякий. Те, кому посчастливится, от этого наказания не умирают, но остаются калеками до конца своих дней. Впрочем, шанс выжить совсем невелик, он, можно сказать, просто ничтожен. Вы были весьма осторожны и придумали правдоподобную версию происшедшего, убедительно выглядела и болезнь вашей жены. Больная невольно внушала к себе сострадание, пока мы не поняли, что ее недуг вызван снадобьями, которые она принимает. – В глазах Хандуита мелькнул ужас, он снова начал что-то там бормотать, но Лайам остановил его жестом. – Вижу, вы понимаете, что ваше и без того шаткое положение начинает усугубляться. Ваша жена симулирует тяжкий недуг, чтобы добиться смягчения своей участи, в подвале вашего дома найдена запретная книга… Вас поймали на лжи, господин Хандуит! А словам лжецов суд вряд ли поверит!
   – Мы… то есть те снадобья…
   Лайам наклонился к нему и доверительно прошептал:
   – За ваше преступление полагается страшная казнь. Для начала вас вздернут всем в назидание. Потом полуживых вытащат из петли и бросят в воду, но не дадут окончательно захлебнуться. Ибо на очереди четвертование, колесование, сожжение и… что там еще? Законы жестоки. Если же вы чистосердечно признаетесь в совершенном, то, обещаю, ничего этого не случится. Вас просто повесят – быстро и безболезненно. Все остальное уже свершится без вас. Вы ничего не почувствуете, вы будете мертвы, понимаете? – Он заставил Хандуита поднять голову и увидел в глазах его бездну отчаяния. – Вы призвали демона, чтобы тот убил вашего брата, ведь так?
   Хандуит попятился, уперся спиной в решетку, из груди его вырвался не то кашель, не то сдавленный плач. Несчастный все продолжал глядеть в глаза Лайама, словно умоляя о помощи, а потому лицо его разом осунулось и помертвело. Соглашаясь на участие в работе ареопага, Лайам и думать не думал, что ему придется заниматься такими вещами. Отнимать у человека надежду в будничной обстановке много хуже, чем лишать его жизни в бою.
   – Да, – хриплым дрожащим голосом произнес наконец Хандуит и уткнулся лицом в свою мятую шляпу. Словно ребенок, пытающийся спрятаться от чего-то ужасного. Лайам ждал от него еще каких-нибудь слов или рыданий, но узник просто стоял, спрятав лицо, и даже не шевелился. Тогда Лайам выскользнул потихоньку из камеры и двинулся в дальний конец мрачного тюремного коридора, запихивая на ходу «Демонологию» в ташку.
   Ровиана Хандуит, лицо которой уже несколько порозовело, осыпала его градом вопросов, но Лайам, не удостоив ее ни словом, поманил молодого квестора в коридор.
   – Приведите писца, – прошептал он, когда они отошли подальше. – Хандуит даст показания.
   Эласко просиял, расплылся в улыбке, затем вдруг обеспокоился.
   – А все было… ну, это.. – по совести? Председательница будет довольна?
   – Вполне, – ответил Лайам. Он и впрямь ни единожды не солгал, он лишь чуточку подправил реальность. – Надо бы все теперь по форме записать-подписать, так что если вы приведете знающего человека…
   Эласко снова заулыбался и побежал по коридору. Лайам вернулся в камеру к Хандуиту и увидел, что тот по-прежнему стоит, как стоял. Его нисколько не удивили бы истерические рыдания, вспышки ярости или брань со стороны подозреваемого, припертого следствием к стенке, но такое вот оцепенение нагоняло тоску. Поведение Хандуита было столь странным, что Лайам не ощущал никакого удовлетворения от успешно завершенной работы. Смущенный и растерянный, он прислонился к стене.
   «По крайней мере, дело мы сделали», – послал он мысль Фануилу.
   «Да, отозвался дракончик. – У меня горло болит».
   «Извини. Но все уже кончено».
   Оказалось – не все. Когда пришел Эласко – с одним из тюремных писцов, началась новая мука. Хандуит не хотел говорить, он просто стоял столбом, прикрывая шляпой лицо, выдавить из него что-нибудь было попросту невозможно. После нескольких минут бесполезной возни Лайам махнул на дурня рукой и стал излагать факты сам, а Хандуит подтверждал сказанное кивками. Писец, принесший с собой кресло и ящичек для письма, нетерпеливо скрипел пером, щурясь на тусклое пламя свечи. Этот скрип и монотонный бубнеж Лайама были единственными звуками, оглашавшими камеру в течение получаса, но в конце концов черновую запись признания удалось завершить.
   Писец ушел, пообещав вернуться, когда все набело перепишет.
   – Здесь мало света, – счел нужным пояснить он и забрал с собой ящичек, оставив кресло на месте. Хандуит после его ухода неожиданно зашевелился. Он отнял от лица шляпу и посмотрел на Эласко.
   – Теперь я могу идти к своей жене, квестор? – вопрос прозвучал глухо и походил скорее на безжизненный шелест, чем на живую речь. Эласко вопросительно глянул на Лайама.
   – Через какое-то время, – ответил тот. – Обещаю, вы к ней вернетесь. Но сначала я задам ей пару вопросов. Уокен, побудьте, пожалуйста здесь. Он взял у молодого квестора связку ключей и побрел по коридору к камере Хандуитов, молясь, чтобы ему не пришлось никогда больше участвовать в чем-либо подобном.
   Ровиана Хандуит гневно уставилась на него, цепляясь бледными пальцами за прутья решетки.
   – Что ты сделал с ним, негодяй? Где ты его оставил?
   Именно такого приема Лайам и ожидал, а потому он лишь улыбнулся.
   – Вы выглядите гораздо лучше, сударыня. Мы нашли книгу, которую вы бросили в водосборник, и ваш муж признался во всем. – Глаза Ровианы чуть не выпали из орбит, она пыталась что-то сказать, но ярость перехватила ей горло. – Я полагаю, вам тоже придется признаться. – Женщина закричала и с такой силой бросилась на железные прутья, что Лайам невольно отпрыгнул к стене. Моряки в соседней камере тут же подтянулись к решетке, любопытствуя, что происходит.
   Дикий вопль сменился потоком грязных ругательств, и Лайаму сделалось легче. Когда Ровиана умолкла, чтобы со всхлипом вздохнуть, он спокойно продолжил:
   – Мы знаем всю правду, госпожа Хандуит. Признание вашего мужа обличает и вас. Не стоит противиться неизбежности.
   Она, уже сломленная, но еще не осознавшая этого, повисла на прутьях. Он видел – она лихорадочно соображает, как поступить. Смириться с тем, чего нельзя изменить, или вновь удариться в крик? Он ждал, спокойно глядя в ее ненавидящие глаза. Они долго, очень долго молчали.
   – Элдин Хандуит был сущим демоном, – произнесла женщина наконец. – Куда страшнее, чем то существо, которое мы на него натравили. Будь он проклят – и вы вместе с ним.
   Он знал, что ей ответить, но промолчал, потом сказал – после непродолжительной паузы:
   – Вам принесут признание вашего мужа. Подпишите его.
   Лайам оставил в подземелье Эласко, чтобы тот дал подписать признание Хандуитам, принял с усталым кивком его поздравления и выбрался на тюремный двор. Он надеялся хотя бы четверть часа побыть в одиночестве, чтобы прийти в равновесие, но там в окружении клерков и стражи стояли госпожа Саффиан и эдил. Председательница заметила квестора и знаком велела ему подождать.
   Он ждал, бесцельно поглядывая по сторонам, и, лишь когда вдова к нему подошла, сообразил, что не видит нигде останков испорченной книги.
   – Ее забрали, – сказала госпожа Саффиан, заметив, как заметался его взгляд. – Насколько я понимаю, Хандуиты признались?
   – Да.
   Глядя на него снизу вверх, она вопросительно нахмурила брови.
   – И все равно вы словно не рады, квестор Ренфорд. С признанием что-то не так?
   – Да нет, все в порядке. Репутация ареопага не пострадала. Наверное, я просто устал. Я никогда ничего такого прежде не делал.
   – Хм. – Она оценивающе всмотрелась в него и кивнула, словно нашла подтверждение каким-то своим подозрениям, затем взяла его под левую руку, а в правую вложила довольно тяжелую сумку, сняв ее со своего плеча. – Идемте в суд, и поговорим по дороге. Уже одиннадцать, а заседание начинается в полдень.
   Они покинули Водяные Врата и пошли прочь от реки по узким улочкам Уоринсфорда. Вдова держала его под руку, и Лайам только сейчас понял, насколько эта женщина маленькая, – она была ему едва по плечо.
   – У вас иной склад ума, чем у нас, дорогой квестор. Вы не ведете расследование – вы идете но следу. Для нас с квестором Проуном тюрьмы являются чем-то вроде библиотек. Мы все свое время проводим там, отыскивая ответы на встающие перед нами вопросы. И заметьте, обычно их получаем. Но вы скорее охотник, чем кабинетный работник. Вы ищете добычу, ответы вам не нужны. Вот и сейчас – вы носились по городу, а квестор Проун не покидал Водяных Врат. И потому он спокоен, а вам как-то не по себе. Хороший охотник всегда ставит себя на место добычи. Иначе он никакой не охотник, разве не так?
   Лайам задумчиво оглядел свои сапоги. Все они как сговорились. И эта вдова, и саузваркский эдил. Тот тоже считает его чем-то вроде человека-ищейки. Лайаму не нравилось такое сравнение. И на душе его мутно вовсе не от слюнявых переживаний. Хандуиты виновны, тут нечего переживать. Тем не менее участливые слова вдовы Саффиан как-то согрели его. Она желает ему добра, и было бы просто невежливым ей возражать. Лайам вздохнул и промычал в ответ что-то похожее на согласие.
   – И все-таки постарайтесь понять, это – не звери. Не благородные олени или гордые львы. Это просто преступники – жулики или бандиты. – Она немного помолчала, затем продолжила, уже другим тоном. – Задолго до того, как я стала членом суда, у моего мужа был квестор, очень похожий на вас. Тоже по своему складу охотник. Он настигал преступников, а что с ними станется дальше – и знать не хотел. Сейчас он эдил, и очень доволен своим положением. Он наводит порядок, а наказывают – другие.
   – Это Кессиас? – спросил Лайам, безуспешно пытаясь представить своего приятеля в роли охотника.
   Вдова Саффиан покачала головой.
   – Нет, его зовут Грациан. Вы встретитесь с ним в Дипенмуре. Что же до вашего драгоценного Кессиаса, то тот никогда не пасует перед необходимостью решить чью-то участь. В этом отношении он бьет Грациана, хотя Грациан в остальном не уступает ему. Только вот крови не терпит. Но муж его очень любил.
   Они на какое-то время умолкли. Лайам был озадачен тем, что его ни с того ни с сего вдруг стали сравнивать с каким-то там Грацианом. Прежде чем он успел решить, хорошо это или плохо, вдова сжала ему локоть и показала на здание, перед которым толпился народ.
   – Вот мы и пришли, – сказала она. Легкая морщинка пересекла ее лоб. – Это герцогский суд. Как видите, весь местный сброд уже тут и ожидает начала спектакля.

11

   Сбродом толпу, собравшуюся возле здания городского суда, можно было назвать лишь с огромной натяжкой. Здесь мелькало больше элегантных плащей и парчовых камзолов, чем бесформенных блуз и бумазейных туник. Люди вели себя на удивление чинно. Они спокойно стояли на широких ступенях каменного крыльца или мирно прогуливались по мостовой. Само здание в цокольной своей части походило на храм. Это сходство усиливалось двустворчатой – в два человеческих роста – дверью и доминирующим над ней элементом стены в виде остроконечной арки. Все же, что находилось выше, архитектурно оформлено не было и напоминало обычный дом в четыре низеньких этажа с подслеповатыми маленькими окошками.
   Вдова Саффиан нахмурилась и потянула Лайама за собой, люди, узнавая ее, замолкали и расступались. Женщина ни на кого не обращала внимания, как и на шепоток, змеящийся у нее за спиной, который усиливался, когда публика замечала трусившего за парочкой Фануила. Лайам облегченно вздохнул, когда они добрались до крыльца, охраняемого двумя караульными. Один стражник тут же распахнул перед женщиной дверь, другой неуклюже ей поклонился, придерживая выскальзывающую из рук алебарду.
   – Госпожа председательница, когда нам впускать остальных? – он показал кивком на толпу. Самые отважные уже напирали. Вдова раздраженно покосилась на них.
   – Только когда прибудут все члены ареопага и клерки, – отрезала она. – И ни минутой раньше! – Женщина проскользнула внутрь здания, знаком приказав Лайаму следовать за собой, и дверь бесшумно закрылась. Они пересекли вестибюль и вошли в длинный зал, где суетилось множество слуг. Одни поспешно устанавливали на козлы столешницу, другие зажигали свечи в двух громадных чугунного литья люстрах, третьи подравнивали стулья и лавки. Работник, первым заметивший черную даму, оставил свое занятие и поклонился, затем ее увидели и остальные. Это было похоже на ветер, прошедший по полю ржи, – волна поклонов распространилась по залу.
   – Не отвлекайтесь! – приказала вдова Саффиан. Голос ее в томительной тишине прозвучал неожиданно громко. – Заседание вот-вот начнется, так что поторопитесь!
   Слуги тут же вернулись к работе, а она пошла через зал к видневшемуся возле дальней стены возвышению. Легко вспрыгнув на достаточно высокий помост, женщина недовольно скривилась. Работник, накрывавший льняной скатертью стол, вздрогнул и поспешил удалиться. Устроившись в кресле, вдова забрала у Лайама свою сумку и стала выкладывать на стол ее содержимое – перья, чернильницы, связки бумаг, перехваченные красным шнуром. В недрах укладки нашелся и перочинный ножик. Лайам, не зная, чем бы ему заняться, расправил складку на скатерти, потом поглядел на госпожу Саффиан.
   Та была полностью погружена в обустройство своего рабочего места, и Лайам сошел с помоста, прикидывая, где бы присесть. На полу – по правую руку от госпожи Саффиан и под косым углом к скамейкам для публики – рядком стояли четыре стула. Он выбрал крайний, сел и, щелкнув пальцами, подозвал Фануила. Дракончик с великой охотой улегся возле его ног. Работа в зале, похоже, близилась к завершению. Одна люстра уже висела на месте, другую подтягивали к потолку. За спиной Лайама что-то брякнуло, он оглянулся на звук. Группа слуг прикрепляла к стене древки знамен. Работники, привставая на цыпочки, морщились от каждого произведенного ими громкого звука, опасаясь потревожить вдову. На развороте первого знамени красовался герцогский герб, на зеленом поле второго, повешенного чуть ниже, серебром отливало нечто, похожее на аптекарские весы. Насколько Лайам мог судить, это было знамя Уоринсфорда.
   Через какое-то время череда слуг утекла в задние двери, и тут же, словно на смену им, в зал вошли одетые в черные мантии клерки. Их было шестеро, они поклонились вдове и сели от нее по левую руку – за низенький стол, опорой которому служили деревянные козлы. Клерки, перешептываясь друг с другом, принялись затачивать перья и раскладывать перед собой листы чистой бумаги. «Зачем их так много? – подумал Лайам. – Неужто не хватило бы пары толковых писак?»
   Тут в зал вступил и сам эдил, за ним следовали Проун с Эласко, сопровождаемые вооруженным отрядом. Стражники проворно рассыпались цепью вдоль стен, наблюдая за хлынувшей в двери толпой. Оба квестора, поклонившись госпоже Саффиан, сели около Лайама. Куспиниан картинно поставил ногу на оставшийся незанятым стул и ухмыльнулся.
   – Значит, вам все-таки удалось выяснить – как и насколько?
   – Похоже, что да. – Лайам посмотрел на Эласко. – Они подписали?
   Юноша, улыбаясь, кивнул.
   – Господин Эльзевир вел себя очень достойно, с госпожой Ровианой пришлось повозиться, но теперь все подписано, и обвиняемые смирились с тем, что их ждет.
   – Вы можете радоваться, – сказал эдил, похлопав Лайама по плечу. – Дело немалое, случай был сложный. – Он убрал ногу со стула, смахнул с него грязь и сел, всем своим видом выказывая довольство. – Заседание должно пройти хорошо. Я приказал усилить охрану.
   Охраны в зале было действительно многовато, но, на взгляд Лайама, от мирно державшейся публики не исходило угрозы.
   – Мне кажется, все обошлось бы и так, – сказал он, чтобы поддержать разговор.
   – Боги, Ренфорд, вы даже не представляете, на что эти люди способны! Особенно купчики среднего ранга, а уж… – Он не закончил фразы, ибо вдова Саффиан повелительно постучала рукой по столу. Гул голосов в зале мгновенно затих.
   – Эдил Куспиниан, вы готовы?
   Куспиниан встал и коротко поклонился. Прежде чем заговорить, он окинул собравшихся суровым взглядом.
   – Да, госпожа председательница ареопага. – Голос его прокатился по залу. И сама поза эдила, и зычный басок напомнили Лайаму одного торквейского лицедея – тот так же пыжился и засовывал большие пальцы за пояс, изображая облеченных властью вельмож.
   Вдова Саффиан повернулась и дала клеркам знак. Старший из них – длиннобородый старик с подагрическими руками – тут же встал.
   – Слушайте! – важно провозгласил он, задрав бороду. – Слушайте все! Заседание ареопага милостью богов и волеизъявлением нашего лорда Линдауэра Веспасиана – герцога Южного Тира, правителя Саузварка и Уоринсфорда, маршала и верного подданного короля Таралона – началось! Очистите ваши сердца, ибо грядет праведный суд! По первому делу вызывается Пенна, дочь Роры из Бондарского двора. Она обвиняется в порче пива с помощью колдовства. Пенна, дочь Роры, предстань перед высоким судом!
   Старик сел и принялся бешено что-то строчить на белоснежном поле бумаги, очевидно записывая собственные слова. Остальные клерки уже их записали и теперь просто сидели, держа перья торчком.
   Два стражника ввели в зал молоденькую служанку с аккуратно зачесанными назад белокурыми волосами и поставили ее перед столом, за которым восседала вдова. Между дюжими караульными девушка выглядела сущим ребенком, но держалась она довольно спокойно и стояла недвижно, ожидая, когда председательница заговорит. Вдова Саффиан заглянула в бумаги, затем подняла взгляд.
   – Выслушайте, в чем вас обвиняют.
   Лайам подался вперед, обратившись в слух. Он подивился обстоятельности, с которой госпожа председательница ознакомилась с деталями дела. Вдова говорила сухо, сжато и без заминок, даже не прибегая к помощи документов, однако его соседи воспринимали это как должное, а Куспиниан откровенно скучал. Он сидел на своем стуле, развалясь и вытянув ноги, глаза его были пусты.
   Пенна служила разносчицей пива в одном из уоринсфордских трактиров и, когда хозяин вздумал ее уволить, закатила скандал. Это случилось осенью прошлого года, а спустя две недели после увольнения Пенны завсегдатаи трактира стали маяться животами. Такого прежде никогда не бывало – по крайней мере, трактирщик так утверждал. Именно он и обвинил девушку в том, что она напустила на его пиво порчу. В подтверждение своего обвинения хозяин трактира приводил кое-какие выкрики разъяренной служанки. Кроме того, уволенную девчонку пару раз видели возле его заведения ночью.
   – В целом, – заключила председательница ареопага, сложив руки домиком, – ваш обвинитель утверждает, что вы отомстили ему за обиду, испортив колдовством пиво, в результате чего те, кто его пил, заболели. Вы понимаете, в чем вас обвиняют?
   Пенна смущенно потупилась, потом искоса посмотрела на вдову Саффиан. На ней было простое, но опрятное платье, явно лучшее в ее гардеробе – и вся она была такая чистенькая и аккуратненькая, что Лайаму невольно сделалось ее жаль. Выставили бедняжку на всеобщее обозрение, а теперь оплетают паутиной гладких и малопонятных словес…
   – Да, госпожа, но я…
   Председательница подняла палец, и девушка замолчала.
   – Вы признаете себя виновной?
   Пенна мотнула головой и робко сказала:
   – Нет, госпожа.
   – Суд соглашается. Владелец трактира приговаривается к выплате штрафа в размере двух месячных жалований трактирной прислуги. Одна часть причитается Пенне, дочери Роры, другая пойдет в герцогскую казну. Вы свободны, – обратилась вдова к девушке, – но суд просит вас впредь следить за своими словами.
   Пенна нерешительно отшагнула от стражи, потом, осознав, что никто ее удерживать не собирается, повернулась и опрометью кинулась в зал, который одобрительно зашумел.
   Вдова Саффиан постучала ладонью по столу, требуя тишины.
   – Да послужит это предостережением многим! Меч правосудия остер, и он отсечет руки тем, кто попытается ввести суд в заблуждение! Никому не дозволено возводить напраслину на честных людей! Знайте также, что за брань в зале суда наглеца окунут в воду и выпорют, а затем оштрафуют. Заседание продолжается! – Вдова выразительно посмотрела на старшего клерка. Тот снова встал и, огладив бороду, приказал привести очередного ответчика.
   – И это все? – спросил Лайам у Куспиниана. – Пары слов председательницы достаточно, чтобы девушку отпустили? Разве дело прежде не следует разобрать?
   Проун через два стула зашикал, требуя тишины, но эдил, не обращая на это внимания, усмехнулся и поднял бровь.
   – Судит здесь госпожа Саффиан, а не вы. И потом, разбирать тут особенно нечего. Девушку уволили потому, что она отказалась с трактирщиком спать. А пиво прокисло потому, что мошенник его плохо сварил. Он обратился в суд, чтобы себя обелить. Весь город об этом знает.
   Лайам нахмурился. Даже приняв к сведению все сказанное, он не мог отделаться от ощущения, что его провели. Если всем известно, что трактирщик – подлец, зачем тащить девушку в суд? И потом, формулировка «суд соглашается» чересчур коротка. Вдове, по крайней мере, следовало пояснить, почему она приняла такое решение. Лайам хотел было опять обратиться с расспросами к Куспиниану, но рассмотрение нового дела уже началось.
   На сей раз на месте Пенны стоял шарлатан, выдававший себя за чародея. Он взял деньги с красильщика мануфактуры, обещая сотворить заклинание, способное закрепить краску на ткани, однако партия товара попала под ливень, и краска сошла. В зале послышалось хихиканье, но вдова Саффиан взглядом заставила всех замолчать, после чего предоставила ответчику слово.
   Шарлатан уверял, что он не виновен, что он строго-настрого наказал красильщику беречь свои ткани от влаги, – зал отвечал ему свистками и топотом.
   Вдова Саффиан повелела стражникам вышвыривать на улицу всякого, кто осмелится издать еще хоть какой-нибудь звук, и тут же без перехода объявила шарлатана виновным. Притопить, заковать на день в колодки и запретить заниматься магией в пределах Южного Тира – таков был приговор. Что до потерпевшего – пусть учтет свой печальный опыт на будущее и впредь красит ткани как следует, а деньги, уплаченные им шарлатану, пойдут служителям Матери Милосердной на одежду для бедняков.
   Публика одобрительно закивала, но Лайам вновь был разочарован. Красильщику следовало вернуть его деньги, даже если он полный олух и недобросовестный человек. Кроме того, оставалось неясным, в чем состоит преступление шарлатана? За что он наказан? За то, что занимался магией, не имея на то разрешения? Или за то, что его магия сработала плохо? Или за то, что тот, не будучи магом, заведомо решил свою жертву надуть? Ему казалось, что он смотрит спектакль, из которого самые важные сцены изъяты.
   Публику, однако, происходящее, похоже, устраивало, и даже более чем. Следить за зрителями было не менее любопытно, чем непосредственно за ходом процесса. Собравшиеся оживленно перешептывались, перемигивались и кивали друг другу, реагируя на каждую реплику, доносящуюся до них.
   «Они ведь живут здесь, – сообразил вдруг Лайам. – Они знают подоплеку каждого дела и знают людей, замешанных в этих делах».
   Следующего ответчика приговорили к полусотне ударов плетью – за продажу магического амулета калеке, который вскоре после этого умер. Силы несчастного подточила болезнь, от которой приобретение должно было его исцелить. Зал встретил приговор мрачновато, но с пониманием. Другому подсудимому назначили двадцать плетей и сутки в колодках за игру на зачарованной лютне с целью обворожить местного богатея с супругой, а потом обокрасть. Украденное возвратили владельцу прямо в зале суда, лютню было приказано уничтожить. Но многие горожане, похоже, недолюбливали пострадавших и отпускали в их адрес язвительные замечания, за что один разбитной малый в ремесленной блузе был даже выдворен с заседания. Более того, толпе явно нравился державшийся беспечно лютнист, его остроумные реплики не раз вызывали у зрителей хохот. Вдове приходилось утихомиривать весельчаков.
   Из всех ответчиков была признана полностью невиновной лишь Пенна. Еще одного обвиняемого освободили за недостаточностью улик, а в пяти остальных случаях подсудимым назначили наказание. Два приговора толпа не одобрила – все, во-первых, жалели лютниста, а во-вторых, отнеслись сочувственно к древней старухе, торговавшей приворотными зельями. Ее приговорили к колодкам и окунанию в воду. Зрители крутили неодобрительно головами – кара казалась им слишком суровой. Даже назидательные слова госпожи председательницы, призванные остеречь горожан от неблаговидных поступков, которыми она заканчивала слушание каждого дела, на сей раз не встретили в публике должного отклика.
   – Пуще всего мы должны охранять жителей нашего герцогства от посягательств на их разум и чувства, – заявила вдова, невзирая на ропот, пробежавший по залу. – Заставить одного человека полюбить против своей воли другого – все равно что накинуть на него незримые узы. Ареопаг в этих случаях будет особенно строг.