– Вы мне нравитесь, мистер Блакборн, – сказала Мари.
   – Чем же?
   – Я сама пытаюсь это понять. Думаю, что это по большей части химия. Смотри …
   Взяв из его рук камеру, Мари установила вспышку на корпусе аппарата.
   – Ставишь ее на некотором расстоянии, вот здесь. Когда нажмешь на эту кнопку и появится красный огонек, это будет означать, что все системы включены.
   Она проверила, как работает вспышка, и мгновенно блеснул яркий свет.
   – Теперь можешь щелкать, только всякий раз следи за тем, чтобы красный огонек зажегся снова.
   – Я все понял, – сказал Уоррен, однако решимости у него поубавилось.
   Если я подожду еще день, пока найму кого-то другого, то за это время автомобиль обязательно перекрасят. Потому что так обычно и случается. Ты знаешь, что должен что-то сделать, но под благовидным предлогом откладываешь, а затем без всякого предупреждения эта возможность ускользает, появляются какие-то новые помехи – ну а потом – становится слишком поздно.
   Так что начинай, Уоррен. Сделай это сейчас, приказал он себе.
   – Мари, возможно, мне понадобится, чтобы ты засвидетельствовала то, что я сейчас буду делать. Внимательно следи за мной.
   – Мой сын кричит это, когда прыгает с вышки в соседнем пруду.
   По теплому ночному воздуху улицы Уоррен двинулся в направлении клуба “Экстаз”. Все тихо, решил он. Делай это быстро.
   Мари действительно видела все. Видела, как Уоррен присел на корточки, добравшись до светлого “мерседеса” со стороны водительского сиденья, и поднял “Пентакс”. Видела тощего и низенького чернокожего мужчину, который повернул голову в сторону Уоррена. Видела, как этот мужчина пристально всматривался, затем исчез за дверью. Мари услышала басовый ритм рок-н-ролла, потом опять наступила тишина.
   Уоррен стоял спиной к клубу. Он включил вспышку, и тут же появился красный огонек. Автомобили загораживали тусклый свет, лившийся из зарешеченного фонаря на автостоянке. Вглядываясь сквозь видоискатель, Уоррен обнаруживал, что, оказывается, сфокусировать объектив на маленькой синей царапине, украшавшей крыло “мерседеса”, будет гораздо сложнее, чем он предполагал. Уоррен даже вспотел.
   Он сделал один снимок, с удовлетворением отметив, как быстро и ярко мелькнул поток белого света, затем отступил на шаг вправо и щелкнул еще раз.
   Но как я докажу, что это тот самый автомобиль? Ее автомобиль, подумал он.
   Отходим назад, берем в рамку всю машину. Теперь еще раз: передний номерной знак и крыло. Это будет неопровержимый набор фотокадров.
   Мари услышала сумасшедший раскат музыки, когда открылась входная дверь и из клуба выскочили тот самый тощий чернокожий человечек и какой-то его бледнолиций компаньон, в спешке толкавшие друг друга плечами. Мари наклонилась и открыла водительскую дверцу. Дважды она громко выкрикнула имя Уоррена.
   На расстояние в пятнадцать футов Уоррен настроил камеру вручную. Теперь в рамку попадал весь автомобиль, включая крыло и передние номера. Он снова прижался глазом к видоискателю. Неожиданно изображение потемнело и смазалось. Что-то с силой дернуло за камеру.
   Что же это?
   Фрэнк Сойер, в той же черной майке, тех же хлопчатобумажных брюках, в которых он был в “Астродоуме”, стоял, ухватившись одной рукой за объектив аппарата. Он был сухопар и дик, как койот. Дракон, вытатуированный на его плече, изогнулся.
   – Что тебе здесь понадобилось, адвокат?
   Маленький чернокожий человек тихонько улизнул. Беда заключалась в том, что Сойер был очень осторожен. Он отступил в кружок света, образованный фонарем. Взгляд его холодных голубых глаз был суровым, обвиняющим, он отвергал малейшее сомнение в виновности Уоррена.
   – Я попросту выполняю свою работу, солдат, – сказал Уоррен и почувствовал, что ответ его прозвучал жалко.
   Уоррен не заготовил извинений. Это была такая работа, где уж если проигрываешь, то проигрываешь с треском.
   Буркнув что-то, Сойер попытался вырвать камеру, но этому помешал ремешок, перекинутый за шею Уоррена. Сам Уоррен почувствовал, что неуклюже летит вперед и вдруг останавливается, упершись ладонью в грудь Сойера.
   Слегка пригнувшись, Сойер своей мощной боксерской рукой ударил Уоррена прямо в лицо, в пространство между щекою и ухом. Костяшки стиснутых пальцев глубоко вошли в нерв. От падения Уоррена удержали все тот же ремешок камеры да рука Сойера, вцепившаяся в объектив. Но мир в глазах Уоррена мгновенно померк, ему вдруг показалось, что он опускается в какие-то бездонные глубины, лежавшие на целую милю ниже, чем последний проблеск солнца, и медленно утопает в жуткой тине оцепенения.
   Фрэнк Сойер клонил Уоррена вниз, пока тот не рухнул ничком, а затем сорвал с его шеи камеру и с силой стукнул о землю. Он повторил это несколько раз, пока камера не превратилась в бесформенную груду.
   Но ничего этого Уоррен не знал: он слышал лишь отдаленный треск и призрачные голоса. Следующее пробуждение произошло, когда кто-то тащил его за локти. Его куда-то подняли. Откуда-то рядом исходил фруктовый аромат духов. Уоррен вполз на мягкое кресло. Оно оказалось сиденьем его “БМВ”. Откуда-то из туманной дали, за сотни ярдов от Уоррена, донесся голос Мари:
   – … все нормально, все нормально. Ради Бога, не бери в голову.
   Сознание и зрение Уоррена постепенно начинали проясняться. Щеки его остудило холодным воздухом. Мари Хан сидела за рулем. Они почему-то ехали по проспекту, а не по автостраде. В голове Уоррена пульсировало так, словно какой-то барабанщик только что отстучал на ней военную дробь. Уоррен сделал над собой страшное усилие и перестал стонать.
   – Куда мы едем? – спросил он.
   – В госпиталь.
   – Мне не нужен госпиталь. Паковый лед прекрасно поможет.
   – Я кричала, – сказала Мари. – Но ты не слышал меня.
   Она сообщила, что камера пропала. Мари не знала, что сделал с ее фотоаппаратом Сойер. Он попросту ушел, вернулся в клуб.
   – Он забрал камеру? Это погано. Я куплю тебе такую же.
* * *
   Уоррен слегка приподнял голову над сиденьем, увидел пролетавшие мимо огни уличных фонарей и в то же мгновение почувствовал жуткую боль. Он хотел сказать Мари что-то такое, что казалось ему чрезвычайно важным. Удивительно, как прошлое иногда вмешивается в настоящее, хотя, как правило, слишком поздно, чтобы извлечь из этого какую-то пользу.
   – Когда я был маленьким мальчиком, – сказал он, с трудом подбирая слова, – отец взял меня на ферму в Форт-Венд, где был мул. Я подбежал к животному, думая, что это лошадь, с намереньем покататься. Мой отец оттащил меня и предупредил: “Будь осторожнее, сынок, это опасно”. Но хозяин, старый фермер, сказал мне:
   – Парень, мой мул никогда не причинит тебе вреда. Потому что ты никогда не сумеешь подойти для этого достаточно близко.
* * *
   Уоррен лежал на кушетке в гостиной Мари, правую сторону его лица закрывал компресс со льдом. Возможно, правая скула была сломана, но еще по своему визиту в госпиталь Германна Уоррен помнил, что загипсовать ее все равно невозможно. Боль не давала ему заснуть, но благодаря бессоннице он не забывал каждый час ковылять на кухню, чтобы поменять лед. Он проглотил две таблетки эмпирина с кодеином и выпил несколько рюмок “Столичной”.
   В 4 часа Уоррен прихватил холодную бутылку с водкой в качестве компаньона по постели, и прикладывал ее ко лбу всякий раз, когда не держал ее наклоненной у рта.
   Короткие сны были малоприятны. Он, например, был водителем воровской машины во время налета на банк. Все это происходило в черно-белом изображении. На улицу с добычей выскочили его приятели. Уоррен повернул ключ зажигания, но мотор почему-то не завелся. В другом сне – этот был цветным – Уоррена пребольно лягнул мул. В следующем, где была сцена в аэропорту, Чарм, глядя на него, глупо ухмылялась. Затем она повернулась и сквозь сумеречный свет дня направилась к частному самолету, который увозил ее не только из Хьюстона, но и навсегда из жизни Уоррена.
* * *
   Когда Уоррен открыл свой заплывший глаз, он увидел маленького мальчика, стоявшего рядом с его постелью. В гостиной царил полумрак, все шторы были опущены, но было ясно, что уже утро.
   Мальчишка оказался конопатым, с курчавыми темно-русыми волосами и любопытством в глазах.
   До Уоррена донесся голос Мари Хан:
   – Ренди, не беспокой его. Пусть он поспит…
   Мальчишеское лицо исчезло. Глаз Уоррена закрылся.
   Во второй раз он проснулся в десять часов утра. В висевшее в ванной зеркало Уоррен разглядел, что вся правая сторона его лица опухла. При каждом шаге и при каждом движении головы он чувствовал невыносимую боль. Под его глазами расцвели тени, а белки глаз стали розовыми. Синяк на щеке Уоррена был ярко-зеленым с бордовым ободком по краям, – по расцветке он сильно смахивал на больших и злых техасских мух.
   Уоррен медленно вышел из ванной.
   Склоненная шея Мари грациозно выглядывала из темно-синего махрового халата. Она стояла босиком на кухонном полу.
   – Как ты себя чувствуешь?
   – Получше.
   – Это заметно по виду. Ты голоден?
   – Да, пожалуй.
   Сообразуясь с тем, что говорило ему его тело, Уоррен решил отказаться от претензий на самоконтроль и присел в естественной, но беспомощной позе за стол.
   Мари взбивала яйца и жарила бекон. От запаха пищи Уоррен почувствовал дурноту. Он спросил:
   – А где твой сын?
   – Пошел в гости к приятелю. Так ты расскажешь мне, что все это значило? Думается, мне все же следует это знать.
   – Я не могу этого сделать.
   – Не можешь или не хочешь?
   – Не могу, поверь мне. И извини.
   Мари прошлась по кухне, обдумывая ответ Уоррена и оставив шипеть и пузыриться бекон.
   – О'кей! – сказала она. – Пока о'кей. Каковы твои планы?
   Уоррен чувствовал себя запутавшимся, неуклюжим. У него не было плана. У него была куча дурных предчувствий и сожалений, но плана не было. Однако на одном он все же попробовал сосредоточиться.
   Празднование Четвертого июля состоялось вчера, в понедельник. Сегодня все офисы и суды округа Харрис были закрыты. Отбор присяжных для процесса по делу “Куинтана” должен был начаться завтра. Упрямо, несмотря на головную боль, Уоррен припоминал, что на сегодняшний день у него были намечены две задачи. Поехать в Германн-парк и, скрутив руки старине Педро, обеспечить явку этого мексиканца в суд на следующей неделе для дачи свидетельских показаний в защиту Гектора. А еще Уоррен рассчитывал получить проявленные, отпечатанные и увеличенные снимки “мерседеса”.
   Последний вопрос был снят с повестки. К настоящему моменту Фрэнк Сойер уже наверняка получил приказ прихватить пачку наждачной бумаги да ведро краски и сделать все, что нужно.
   Извини, Гектор, я пытался.
   Да, мало хорошего. Джонни Фей откажется от его адвокатских услуг. Завтра она предстанет перед судьей Бингемом и скажет, что утратила доверие к Уоррену, поняв его несостоятельность. Бингем даст разрешение на отсрочку, чтобы она подыскала себе нового защитника. Слух об этом разойдется. Великое возвращение Уоррена превратится в не менее великое крушение.
   – Мой план, – сказал он Мари Хан, – выкопать нору поглубже и похолоднее да забраться в нее с головой.
   – Ты можешь сделать кое-что и получше, – возразила Мари.
   Похоже, он действительно мог. И был обязан. И он сделает это. Уоррен был благодарен Мари. Почему она так добра к нему? За последнее время он отвык от такого отношения.
   – Как только я доем яичницу. Она восхитительна. Она просто великолепна. Это лучшая яичница из всех, какие я когда-либо ел.
   Мари рассмеялась и дружелюбно посмотрела на него своими синими глазами.
* * *
   В полдень, в разгар летнего зноя, Уоррен подъехал к конюшням Германн-парка. Сарай был пуст. Горшок с остатками жареных свиных шкварок исчез. Какой-то чернокожий мужчина был поглощен работой в стойлах.
   – Здесь были двое парней, – сказал Уоррен. – Двое мексиканцев.
   – Они ушли.
   – Давно?
   – За день до моего прихода.
   – А когда это было?
   – В четверг … в пятницу.
   – Я в это не верю. Куда они ушли? Кто-нибудь знает?
   Мужчина пожал плечами.
   Ушли. Исчезли, как однажды отсюда исчез Гектор, как исчезнет царапина на крыле “мерседеса”. Как исчезнет и без того ничтожный материал для защиты Куинтаны, если Уоррен не отыщет Педро. Он отчаянно топнул ногой по утрамбованной беговой дорожке. Нужно было приехать сюда на прошлой неделе – приезжать по два раза в неделю, чтобы держать Педро в поле зрения. Следовало поселить этого мексиканца в гостиницу. Дать ему побольше денег. И поехать в гараж Джонни Фей, а не к клубу, или нанять для этой работы профессионала.
   От внезапно нахлынувшей злобы кровь застучала в висках. Уоррен почувствовал, что голова его закружилась и, пошатываясь, добрел до тенистого места, на несколько минут прижавшись к стволу дерева, к его шершавой поверхности, покрытой рябью солнечных пятен.
   Уоррен поехал назад, в свой офис на Монтроз, чтобы найти утешение в холодном пиве, темной комнате и покаянной тишине.
   На телефонном автоответчике мерцал красный огонек. Первый спокойный мужской голос принадлежал Артуру Франклину, адвокату, занимавшемуся разводом Чарм, который попросил Уоррена перезвонить ему в любое удобное время.
   О'кей, Артур Франклин. Это мы сделаем.
   Вторым был голос Джонни Фей Баудро. “Позвоните мне завтра, – приказывала она. – Я хочу с вами встретиться. Нам есть о чем поговорить, дорогой мой адвокат.”
* * *
   Ее апартаменты располагались на восемнадцатом этаже недавно выстроенного кирпичного здания, выходившего фасадом на Техасский медицинский центр, с видом на центральные районы Хьюстона. В зеркальных стеклах и стальных переплетах окон отражалось солнце. Уоррен ожидал увидеть современный интерьер, однако гостиная Джонни Фей скорее напоминала жилище старой леди – вся она была переполнена достопамятными вещицами и аляповатой мебелью. С каждой стены угрюмо глядели фотографии в золоченых рамках: ее мать, отец, братья, сама Джонни Фей, молодая и невинная. Все полки были уставлены безделушками, чашками, кувшинами, вазами и фарфоровыми статуэтками. В гостиной стояли старинные дедовские часы и висела одна написанная маслом картина, изображавшая закат на Западе. И сервант, и бюро красного дерева были на гнутых ножках. Ковер – выцветший Шираз, портьеры – из розовато-лилового дамаска, телевизор – огромный “RCA-консул”. В застекленном книжном шкафу громоздились горы всевозможной макулатуры.
   – Как видите, – сказала Джонни Фей, – я коллекционер.
   На ней были золотые чувяки с кисточками и блестящий, расшитый золотом брючный костюм, мягко подчеркивавший ее роскошные формы и тонкую талию. Усевшись в дорогое кресло времен королевы Анны, Джонни Фей поставила ноги на расшитую подушечку. Рядом с креслом, на кофейном столике, стоял кувшин с ледяным чаем и розетка с тонко нарезанными дольками лимона.
   – В ту же минуту, как только я получила этот звонок, якобы, из Корпус-Кристи, я догадалась: здесь что-то не то. Вам следовало бы с большим уважением отнестись к моему шестому чувству, адвокат. И если это звонила не моя мама, что я довольно быстро выяснила, то кто же? Кто-то хотел убедиться, что я в клубе, и чертовски заторопился. Но почему? Вот о чем я спросила себя …
   Джонни Фей подняла свой бокал с ледяным чаем, что следовало рассматривать как тост в честь ее проницательности.
   – Поэтому я отослала одного парня охранять вход в мой дом, а Фрэнки приказала глаз не спускать с клуба на случай, если здесь произойдет что-то странное. Так оно и вышло. Вы сейчас выглядите, как раздавленное собачье дерьмо. Но вы получили по заслугам, и жаловаться вам не на что.
   – Есть у вас что-нибудь болеутоляющее? – спросил Уоррен.
   – У меня есть бауэр, тиленол, экседрин и мидол. К тому же имеется прекрасная сонорская травка и превосходный кокаин.
   Она была не только коллекционером, но и запасливым покупателем.
   Джонни Фей вышла из комнаты и вернулась с подносом, уставленным всевозможными медикаментами. Уоррен проглотил две таблетки аспирина и запил их холодным чаем. После этого Джонни Фей открыла красивую маленькую коробочку из кашмирского папье-маше; там лежали полдюжины аккуратно скрученных сигарет с марихуаной и небольшой целлофановый пакетик с белым порошком. Джонни Фей выбрала одну сигарету и прикурила ее от золотой зажигалки “Ронсон”. Когда Уоррену тоже было предложено угоститься, он подумал: а какая, к черту, разница? В любом случае все это похоже на сумасшествие!
   Горячий дым буквально пронзил легкие. Кончики пальцев начало покалывать.
   – Вы мой адвокат, – сказала Джонни Фей, – и предполагается, что я должна быть с вами откровенной. Но это улица с двусторонним движением. Поэтому я полагаю, что тоже имею право знать, что особенного в моем автомобиле, если вам даже захотелось иметь его фотографию в своем альбоме. Но, – добавила она лукаво, – спрашивать об этом вас я не собираюсь, потому что вы обязательно солжете. И это разозлит меня еще больше. Так что молчите, адвокат, и слушайте меня.
   Все было так цивилизованно, культурно. Уоррен сидел рядом с женщиной, которая, по всей видимости, убила троих людей – троих, о коих ему было известно. Эта женщина поила его чаем, давала ему аспирин, и он за компанию с нею курил марихуану. Вот с чем приходится сталкиваться, если ты адвокат. Но где-то должен быть и предел…
   – Вы все еще мой адвокат, – сказала Джонни Фей, словно прочитав его мысли. – И я нуждаюсь в вашем совете. Если я совершила другое преступление, может ли это выплыть на суде по поводу случившегося с Клайдом? Могут ли меня спросить об этом?
   Уоррен насторожился, но он был обязан отвечать честно.
   – Вас могут спросить об этом на перекрестном допросе, – сказал он, чувствуя себя человеком, стоящим на краю пропасти, – если у них есть веские основания считать вас виновной. Однако они будут связаны вашим ответом. Они не смогут повредить вам, не предъявив доказательств того, что вы совершили другое преступление.
   – Даже убийство?
   – Да, даже убийство.
   – И даже если это убийство того вьетнамского парня, которого, по вашему мнению, убила именно я?
   Уоррен почувствовал, что бледнеет. Значит, это была правда.
   – Да, – сказал он.
   – Хорошо. Это сделала я. В целях самообороны. Я вынуждена была это сделать.
   Сердце Уоррена застучало в каком-то странном ритме. Но он осторожно проговорил:
   – Вы застрелили его на Уэслайн-Террас, на автомобильной стоянке рядом с заведением “Прачечная и химчистка”. Вы использовали пистолет 32-го калибра, который впоследствии бросили в “Дампстер” одного гостиничного комплекса.
   Ничего не сказав, Джонни Фей сделала глубокую затяжку, затем протянула сигарету Уоррену. Он отрицательно покачал головой.
   – Но почему? – спросил он, совершенно ошеломленный. Джонни Фей рассказала…
* * *
   Когда в тот день она со своими ценными приобретениями и целой кучей непотраченных денег возвращалась из “Лорд энд Тейлор” и “Нейман”, ей предстояло вступить в сражение со светофорами либо на Уэстеймер, либо на юго-западной автостраде. Джонни Фей выбрала автостраду.
   Машины впереди нее – настолько, насколько было видно невооруженным глазом, – едва тащились. Авария, решила она, или в дрянном пикапе у какого-нибудь олуха прямо на скоростной линии кончилось масло. Пробираясь в своем “мерседесе” ползком со скоростью пятнадцать миль в час, Джонни Фей до отказа включила кондиционер, закурила “Мальборо” и поставила кассету с “Лед-зеппелин”.
   Именно в этот момент фордовский фургон “фэалайн” попытался выскочить с автострады. Джонни Фей не осуждала его за это – “у меня на уме было то же самое”, сказала она. Но он не подал сигнала и стукнул ее бампер, нырнув в правый ряд перед притормозившей полуторкой и направившись к съезду на Уэслайн.
   Джонни Фей обогнала две машины, чтобы добраться до фургона, но не сумела к нему приблизиться. У первого же светофора она встала в параллельный ряд и нажала на сигнал. Она крикнула:
   – Эй ты, ублюдок, съезжай на обочину! Я хочу побеседовать с тобой.
   Окно “мерседеса” было закрыто, и водитель фургона не услышал ее. Теперь впервые Джонни Фей отчетливо его разглядела, тут же сообразив, что если бы даже он и услышал, то, скорее всего, ничего не понял бы, потому что это был косоглазый: характерные для них черные волосы и растерянный, ничего не выражающий взгляд.
   Свет поменялся на зеленый, и фургон снова умчался вперед. Джонни Фей прибавила скорость, припустив за ним, и вскоре, к ее радости, вьетнамец загнал машину на стоянку перед химчисткой. Даже опуская окно, Джонни Фей заметила индианку, складывавшую картонные коробки. Вообще-то, подумала Джонни Фей, это место всегда называлось Соединенные Штаты Америки. А теперь это какая-то вонючая азиатская земля.
   Она начала ругаться, собираясь показать вьетнамцу, что почем. Дан Хо Трунг не отвечал, а только смотрел на нее, как на сумасшедшую. Лицо его немного скривилось, однако по-прежнему ничего не выражало. Но Джонни Фей видела и “Platoon” и “Full Metal Jacket”, она знала, на что способны эти люди. Оба ее брата умерли из-за этих иностранных мерзавцев.
   В ответ вьетнамец, по словам Джонни Фей, тоже начал ругаться, шипя сквозь свои выпяченные зубы, а затем потянулся к заднему карману брюк. Женщину охватил внезапный страх: вот так могла окончиться ее жизнь – на какой-то незнакомой стоянке от руки неизвестного иностранца. Джонни Фей повернула ручку “бардачка” и выхватила лежавший там среди груды магнитофонных кассет кольт “Даймондбэк” 32-го калибра. Одним натренированным движением она сняла оружие с предохранителя.
   Вьетнамец выпрямился, держа в правой руке какой-то черный предмет, направленный в сторону “мерседеса”.
   – Я, кажется, закричала, – сказала она Уоррену, – но я успела сделать то, что нужно, быстрее его. Золотое правило.
   Быстро и судорожно дыша, с колотящимся сердцем, благодаря Господа Бога за избавление и поздравляя себя с тем, что она оказалась наготове, когда понадобилось защитить собственную жизнь, Джонни Фей поскорее уехала.
   Кольт “Даймондбэк” остался лежать рядом, на сиденье. Как я любила этот маленький пистолетик, с грустью подумала она. Но, видно, придется с ним расстаться.
   Уоррен понимал, что она искренне верит в то, что рассказывает. Приходилось смотреть на случившееся с ее точки зрения, как согласно инструкции обязаны были делать присяжные. “Убийство для нее – это способ решения проблем и сведения счетов”, – сказал тогда Альтшулер. Ясное, мгновенное, примитивное решение. Только после того, как все было сделано, ее изощренный ум взялся выдумывать, как запутать следствие. Таких людей, как Джонни Фей, Уоррен никогда раньше не встречал, но он знал, что подобные мутанты существуют.
   Уоррен спросил:
   – Вы когда-нибудь слышали о человеке по имени Гектор Куинтана?
   – Вы, должно быть, шутите, адвокат, – сказала Джонни Фей нахмурившись. – Неужели вы думаете, что я впервые прибыла на этот рынок с партией арбузов? Гектором Куинтаной зовут того парня, которого вы собираетесь защищать на другом своем процессе, не так ли? На том, куда назначила вас некая женщина-судья.
   Уоррен кивнул, но ее осведомленность его озадачила. Очевидно, здесь-то и была та логическая связь, которую он пропустил. Пристально глядя на Джонни Фей, он спросил:
   – Ну и как же насчет Гектора Куинтаны?
   – Он не делал этого, как мы оба теперь знаем. Поэтому вы вытащите его из этой истории точно так же, как меня из истории с Клайдом.
   Как все просто! Она была женщиной бесконечной убежденности.
   Кровь застучала в висках Уоррена.
   – И давайте кое-что до конца проясним между нами, – решительно заявила Джонни Фей.
   Она оставила сигарету с марихуаной дотлевать в пепельнице. Сделала глоток чая со льдом, затем поставила чашку на подставку из пробкового дерева. Привстав, наклонилась через стол, глядя на Уоррена своими внимательными разноцветными глазами.
   – Вы все еще мой адвокат. Я оставляю вас.
   Уоррен недоверчиво посмотрел на нее. Он-то был убежден, что это отставка.
   – Хотите знать почему? Потому что я знаю вас лучше, чем вы думаете, Может быть, даже в некотором смысле лучше, чем ваша жена. Это называется интуицией. Она приходит с жизненным опытом, и это у меня есть.
   Она улыбнулась Уоррену, но лишь губами, – взгляд ее по-прежнему оставался изучающим и холодным.
   – Вы не знаете меня, – сказал Уоррен.
   – Знаю. Возможно, вам это и не нравится, но это правда. Вы честны, как я уже однажды сказала вам. Прямодушны. Настоящий бойскаут по убеждениям. Вы не покинете меня в беде. Если вы останетесь моим адвокатом, то сделаете для меня все, что возможно. Может быть, теперь даже больше, поскольку вы знаете то, что знаете. Потому что вы побоитесь этого не сделать.
   – Что заставляет вас думать, – спросил Уоррен, – что я все еще хочу быть вашим адвокатом?
   – А разве нет? – Она, казалось, была удивлена вопросом. – Я считала, что для вас это большая удача.
   – Если бы в этом штате по-прежнему существовала смерть через повешенье, – хриплым голосом проговорил Уоррен, – я сам бы затянул петлю и не слишком туго. Я бы даже лично вогнал ту дьявольскую иглу в вашу руку.
   – Разумеется, – сказала Джонни, – разумеется, но в своем воображении. Это вполне естественно. Но не в реальности. Понимаете? Я действительно знаю вас. Зачем вам выпускать из рук мое дело? Что вы выиграете, если бросите его? Пойти в прокуратуру вы не сможете. Теперь вы мой адвокат, и вы были им вчера и за неделю до этого. Все, что я рассказала вам, останется между нами, даже если вы меня бросите. Теперь и навсегда, без каких-либо исключений. Я интересовалась соответствующим законом. У меня есть друзья, которые разбираются в таких вещах. “Конфиденциальность” – так это называется, верно? Вы можете помочь мне, и вы вместе с тем насмешливым еврейчиком сделаете это. Но вы не можете никому пересказать того, что я вам сообщила. Разве это не так, адвокат?