"Завтра же, — решила Лили, — пойду и куплю себе подарок, огромный флакон самых дорогих духов — «Радость» фирмы «Жана Пату». Почему бы и нет? Ведь она несказанно всему рада. Тому, что Джонни рядом. Тому, что она никогда не разлучится с ним. Она зажмурилась, и все ее тело заныло от желания быть с Джонни.

 
   Ночное небо скрыли облака. Когда машина въехала в ворота парка, под колесами зашуршал гравий. На ночь зоопарк закрыть было невозможно — шоссе пролегало прямо посреди него. Вдоль пологого склона Гримстер поднялся к развилке, миновал ее, пропустил левое ответвление, уходившее к возвышенности над львиным загоном, проехал еще двести ярдов и остановился под деревьями у самой дороги. Выключил фары и закурил. Свет проходивших мимо машин изредка падал на него. Времени у Гримстера было много. Он хотел дождаться, когда движение замрет, и только потом ехать. Машина его ничьего любопытства не привлечет. Каждый решит, что в ней уединилась какая-нибудь парочка. А вылазка за чемоданчиком займет не больше часа. Гримстер не тревожился. Все, что можно, было продумано и проверено. Оставалось лишь исполнить задуманное. Возбуждение теперь охватывало Гримстера только в постели с Лили. Даже мысль о том, что сначала нужно расстроить планы сэра Джона, а потом уничтожить его, уже не будоражила воображение Гримстера. Он желал лишь восстановить справедливость. Он хотел убить сэра Джона не для того, чтобы снять с души груз утраты, а потому, что сэр Джон отнял у Вальды жизнь — единственную во всем мире жизнь, за которую, если бы обстоятельства вынудили, Гримстер не пожалел бы своей. Ничего святого за душой у Гримстера не было. Ему не раз случалось убивать. Его руками или на его глазах творилось такое, во что мало кто поверил бы. Вполне понятно, почему Диллинг не доверял ни сэру Джону, ни Копплстоуну. То, что Ведомство станет обманывать и убивать по любому указанному сэром Джоном или его начальниками поводу, никогда не беспокоило Гримстера, не волнует и теперь. Правила были придуманы не им, он всегда принимал их, принимает и сейчас, но решил, что действовать по ним больше не станет. Раньше он согласился бы и с обманом, и с убийством Лили. Ему не было никакого дела до девушки. Но ей повезло. Кости выпали в ее пользу, потому что именно благодаря Лили Гримстер узнал правду о смерти Вальды. И должен отплатить за это добром, прежде чем убьет сэра Джона.
   Гримстер взглянул на часы. Одиннадцать ночи. Он погасил сигарету и, сняв пиджак, вылез из машины. В темноте он почувствовал дуновение ветра от пролетавшей мимо летучей мыши, она, чиркнув его крылом по щеке, юркнула под деревья. Из кармана брюк Гримстер вынул рулетки и кусачки. Обмотав вокруг лопаты и прута веревочную лестницу, он сунул ее под мышку. Потом перешел шоссе и медленно, осторожно двинулся по короткой, объеденной коровами траве к дороге, которая начиналась в трехстах ярдах впереди и вела к «Сторожке Трасселера» через львиный загон. На этой стороне шоссе, всего в нескольких ярдах позади, стоял огромный дуб — он находился почти у самого изгиба ограды, спускавшейся по склону от шоссе вниз. Привыкшие к темноте глаза Гримстера ясно видели ствол дерева, темный на более светлом фоне неба. Он обошел его и устроился так, чтобы наблюдать за дорогой.
   Через двадцать минут из-за сторожки выехал «лендровер» с притушенными фарами. Машина двигалась медленно, из окна кто-то беспорядочно водил лучом зажженного фонаря по проволочному ограждению. «Лендровер» миновал дуб и на глазах у Гримстера свернул направо, туда, где изгибался, спускаясь вниз по склону, забор. Несколько минут спустя фургон вернулся, вновь миновал дуб, въехал в ворота у сторожки и скрылся в лесу. Возможно, сегодня будет еще одна проверка, а возможно, и нет. Во всяком случае, времени у Гримстера предостаточно.
   Он встал, подхватил лопату, размял плечи, затекшие от долгой неподвижности, и услышал шум самолета за облаками. Уверенно, но осторожно, готовый укрыться при малейшем шорохе, Гримстер двинулся через дорогу к забору. Он прошел вдоль ограды ярдов сто и остановился. Между двумя заборами на вершине холма стоял еще один дуб. Здесь Гримстер и решил перелезть через сетку.
   Он размотал веревочную лестницу и привязал к ее концу саперную лопатку. Другой конец он закрепил у основания ограды. Уложив веревочную лестницу на левую руку так, чтобы она могла свободно размотаться, он перебросил через забор тот конец лестницы, к которому была прикреплена лопата. Лопата упала на другую сторону ограждения в нескольких шагах от сетки — лестница была длинновата. Гримстер просунул в сетку изогнутый крючком пруток, зацепил лестницу и подтянул ее к себе. В мгновение ока заранее заготовленными кусками веревки он крепко привязал ее к сетке в нескольких местах, чтобы при восхождении его вес не перетянул лестницу обратно.
   Он вскарабкался по ступенькам, перелез через забор и вновь нащупал ногами перекладины. Спустившись до половины, он спрыгнул наземь. И на мгновение застыл на корточках. Откуда-то издалека донесся крик то ли зверя, то ли птицы. Вдали на шоссе лучи света от поднимавшегося в гору автомобиля прорезали тьму двумя столбами.
   Гримстер отвязал лопату. Преодолеть внутренний забор было нетрудно. Он вырезал кусок колючей проволоки между столбами, наполовину перекатился, наполовину перелез через забор и с лопатой в руке устремился под прикрытие большого дуба. Лунный свет сверкнул в луже слева.
   Глаза Джона давно привыкли к темноте, и он разглядел, как дорога, еще недавно запруженная машинами, а теперь опустевшая, уходит вдаль, бледно-серой змеей обвивая подножье песчаного холма. Прижавшись к стволу дуба, Гримстер ощутил кисловатый запах и сообразил, что львы терлись о дерево, помечая свои владения. "Несколько месяцев назад, — подумал он, — здесь же, возможно, стоял с чемоданчиком в руках Диллинг, укрывался за этим же дубом, проверял, нет ли поблизости рабочих вечерней смены, радовался, что мрак ночи укроет его действия, заранее похотливо смаковал, как загипнотизирует Лили, возможно, даже надел по такому случаю перстень с корольком и спрятанной внутри картой — и не подозревал, что жить ему осталось меньше суток. «Que sera sera».
   Гримстер вышел из-под кроны дуба. Вдали, справа, у самой дороги он увидел ворота и крытую дранкой сторожевую будку. Там кончались владения гепардов и начинался львиный загон. Если в будке и сидит сторож, он ему не страшен — Гримстер скроется за гребнем песчаного холма, где растет терновник. Завтра туристы нагрянут сюда сотнями через главные, управляемые электроникой, ворота. Завтра он рассчитается с Лили и освободится для сэра Джона… Гримстер понимал, что каждый шаг навстречу шефу чреват опасностью, ибо сэр Джон знает и понимает Гримстера, подмечает каждую мелочь и обладает такой же коварной интуицией, как и он сам.
   Гримстер перешел дорогу у подножья и, держась так, чтобы будка оставалась скрытой за холмом, двинулся к терновнику. Кусты отстояли друг от друга на тридцать футов. Взяв соединяющую их прямую за основание, Диллинг со свойственной ему точностью построил равносторонний треугольник, в вершине которого и зарыл чемоданчик.
   Гримстер достал рулетку и, укрепив конец у восточного куста, прочертил большим пальцем дугу радиусом в тридцать футов на северном склоне холма, взрывая сухой песок и редкую травку. То же самое он проделал еще раз, взяв за центр дуги западный куст. Там, где дуги пересекались, Гримстер вонзил лопатку.
   Он выпрямился и ненадолго замер, слился с тенями, прислушался. Потом на коленях, чтобы не слишком возвышаться над холмом, начал копать, сбрасывая податливый песок вниз на склон. Копать было легко, ничто не мешало, камни не попадались. На глубине двух футов лопата стукнулась о край чемоданчика. Гримстер руками выгреб оставшийся песок.
   Когда Гримстер поднялся с колен, держа в руках чемоданчик, в одном из бараков у дальней оконечности загона кашлянул и взревел один лев, а другой ответил ему. Оставив лопату там, где она лежала, Гримстер с чемоданом под мышкой спустился с холма к дороге, перешел ее, поднялся к заросшему папоротником склону, миновал дуб и очутился на другой дороге, которая шла выше. До главного забора оставалось всего пятьдесят ярдов. На фоне посветлевшего неба высокий толстый дуб у внутренней ограды казался черным. Завтра обнаружат и лопатку, и яму на холме, и веревочную лестницу, которую Гримстер оставил намеренно. Так рождаются тайны. Джон улыбнулся, подумав, о рекламе, какую создаст герцогу: очереди машин вырастут, дорогу у подножья холма перекроют, и даже слава львов поблекнет для туристов, которым покажут таинственную яму.
   Гримстер уже почти дошел до дуба, как вдруг из-за ствола ему навстречу шагнул человек, двинулся по склону и остановился в нескольких ярдах. Темнота не помешала Гримстеру узнать его, увидеть, как свет звезд отражается от пистолета, который он держал в руке. Это был Гаррисон. Разделенные четырьмя ярдами травы и папоротника, они посмотрели друг на друга, и Гаррисон негромко, добродушно произнес:
   — Джонни. Догадливый Джонни. Но будешь ли ты благоразумным, Джонни?
   Гримстер попытался выпустить чемоданчик из-под мышки и взять его за ручку.
   Взмахом пистолета Гаррисон остановил его:
   — Держи чемодан под мышкой. Впрочем, я все равно не стану в него стрелять.
   — Чего ты сюда притащился? Прогуляться перед сном захотелось? — весело спросил Гримстер.
   — Нет. Если Джонни куда-то забрался, я должен сделать так, чтобы он оттуда не вернулся. Твое положение безнадежно — шанс появится только, если ты станешь слушаться меня.
   — Неужели?
   — Да, черт возьми. Брось чемодан на землю, спустись с холма и стой там, пока я не уйду.
   — А если нет?
   — Тогда мне придется тебя убить. Жаль, потому что сейчас это уже не нужно. Джонни, брось чемодан и уйди.
   — Как ты попал сюда? Тебя навел Прингл?
   — Не заговаривай зубы, Джонни. Время работает против тебя. Но я не хотел бы убивать, так ничего и не рассказав. Между нами так не принято. — Гаррисон слегка поежился, пошевелил плечами под пиджаком. — Да, Прингл. Ему пришло в голову, что чемоданчик может быть зарыт где-то здесь. Прингл тут работал. А Диллинг интересовался зоопарком. И Прингл не раз возил его сюда. Тебя интересует еще что-нибудь?
   — Нет.
   Остальное — дело техники. Простая беготня. Приплатив бармену, горничной или официанту во всех гостиницах на пятнадцать миль вокруг, Гаррисон дал им фото Гримстера и Лили, номер телефона, по которому нужно позвонить, если кто-нибудь из них объявится, и пообещал за звонок еще сто фунтов. Что ж, в любой гостинице найдется кто-нибудь, согласный «помочь». Гримстер допускал такую возможность, но защититься от нее никак не мог. Теперь все варианты спасения свелись к одному — бросить чемоданчик и уйти. Но как раз на это он ни за что не хотел соглашаться.
   — Хватит разговоров, Джонни. Брось чемодан и уходи — или тебе крышка. — Гаррисон указал свободной рукой в сторону склона.
   Гримстер опустил чемоданчик, но не отошел.
   — Уходи, — приказал Гаррисон.
   — Незачем. — Гримстер ткнул чемоданчик носком ботинка. — Я все равно принес бы его тебе, а не им. Они убили Вальду. Я просто первым хотел заполучить его и подержать у себя, чтобы взять с вас подороже. Поэтому я позволил тебе обнаружить нас с Лили. Поэтому я остановился здесь, в Уоберне, а не где-нибудь в пятидесяти милях отсюда. Мне нужно было лишь несколько минут, чтобы убраться с чемоданом и…
   — Джонни! — Гаррисон прервал его уже не шепотом. — Хватит болтать. Тебе ничто не поможет. Ты нам не нужен. Ты слишком опасен. Убирайся сейчас же, и останешься в живых… Не исключено даже, что успеешь поквитаться с сэром Джоном. Уходи, Джонни. Лучше уходи!
   Последние слова Гаррисон почти выкрикнул, и Гримстер понял, что времени больше не остается. Он и сам однажды убил человека после такого же ультиматума. Когда стоишь с пистолетом в руке, можно позволить обреченному почесать языком, потому что ему нужно время подготовиться к смерти, а потом наступает пора стрелять, и ты начинаешь считать в уме до двадцати, или до десяти, или до пяти, или до любого числа, какое тебе позволит выбрать совесть. И Гримстер понимал, что именно этим теперь и занимается Гаррисон, а он не отличается ни великодушием, ни излишней щедростью.
   Едва эта мысль пронеслась в сознании, как Гримстер увидел, что позади Гаррисона медленно движется вытянутая тень. Рыжая шкура льва в бледном ночном свете казалась серой, грива и мускулистые лапы оставались в тени, большая голова была опущена, огромное, приникшее к земле тело двигалось бесшумно; каждый шаг, каждое движение лап и бедер было неотъемлемой частью ритуала охоты, который неизменно оканчивается смертельным для жертвы прыжком…
   Негромко, но с напряжением в голосе, уповая на то, что Гаррисон еще не закончил мысленный отсчет, Гримстер сказал:
   — Дикки, ради Бога, послушай меня. Быстро обернись и приготовься стрелять. Позади тебя, метрах в двадцати — лев.
   Гаррисон затрясся всем телом, рассмеялся:
   — Этот номер не пройдет, Джонни. Не пройдет. Хотя ты и назвал меня Дикки, чего не делал уже…
   — Да обернись ты, идиот!
   — Брось, Джонни.
   Гаррисон поднял руку с пистолетом, блеснула холодная сталь, и в тот же миг лев с неспешного шага перешел к прыжку, взвился ввысь, изогнулся, вскинул могучую голову, вытянул передние лапы, растопырил когти. Гаррисон выстрелил как раз, когда лев ударил его в спину, человек и зверь упали наземь, слились воедино.
   На единственный краткий, пронзительный вскрик Гаррисона лев ответил низким, скрипучим, раскатистым ревом. Песок и вырванный с корнем папоротник взвились над землей…
   Гримстер подобрал чемоданчик, повернулся и побежал прочь — к забору, зная, что лев может броситься и за ним.
   Он перекатился через внутренний забор и тяжело упал на землю. Страх пригнал его к веревочной лестнице, неизвестный доселе инстинкт заставил взмахнуть левой рукой, перебросить чемодан через сетку и лишь потом вскарабкаться по ступенькам. Он долез до верха и, чтобы не терять времени, спрыгнул; упав на землю лицом, почувствовал, как его, словно затихающая боль, оставляет страх. Он поднялся и оглянулся. Ничего не было видно. Место у дуба, где они стояли с Гаррисоном, опустело, не было слышно ни звука, из папоротника не доносилось ни шороха. Потом он разглядел, как по голому, светлому полотну дороги что-то движется. Темный на фоне дороги лев переходил ее наискось. Высоко подняв голову, напрягая шейные мышцы, он шагал, широко расставляя лапы, чтобы о них не ударялось обмякшее тело жертвы, которое он тащил.
   Гримстер отвернулся, пошарил в траве, нашел чемодан, и, когда склонился над ним, его вытошнило…

 
   … Через пятнадцать минут, подъехав к ближайшей стоянке, он, несмотря на отчаянные попытки, не мог унять дрожь в руках. Наконец остановил машину и выключил свет. Достав плоскую бутылку с бренди, он приложил ее к губам и не отнимал, пока не опорожнил. Спиртное проникло во все закоулки тела, сняло дрожь, успокоило дыхание, почти изгнало из сознания страх, и в конце концов мысли вообще покинули Гримстера, перед глазами оставался лишь Гаррисон с поднятым для выстрела пистолетом и летящее к нему черное тело льва.

 
   Он полулежал в постели, опираясь на подушки. В окно хлестал беспрерывный дождь, вода с шумом устремлялась в переполненные сточные трубы. Лили в халате вышла из ванной, улыбнулась ему и выключила радио. Она прошлась по комнате, полы халата распахнулись, но Гримстер уже не считал ее наготу чем-то необычным и теперь, глядя, как Лили переодевается, причесывается и красится, впитывал сообщение радио: "Неизвестный, обезображенный мужчина… ", «'Царство диких зверей' в Уоберне». Гаррисон, думал он, чье хладнокровие превратилось в жестокость… Гаррисон, который дрался с ним на берегу Блэкуотера, стрелял уток в университетском озере, теперь мертв, и, когда его имя появится в газетах, многие женщины вспомнят, что были знакомы с ним, а хозяева Гаррисона заменят оборвавшееся в цепи звено, вот и все. Сенсации хватит на неделю, потом все забудется. Погиб Гаррисон, но на его месте мог оказаться Гримстер… Когда-нибудь придет и его черед, но пока (и в это Джон фатально верил) бог насилия бережет его, великодушно позволяя истратить на сэра Джона ту каплю жестокости, которую он предлагает истратить. И ничто — Гримстер теперь свято верил в это — не остановит его.
   Лили подошла и налила ему чаю.
   — Вчера ты очень поздно вернулся, дорогой.
   — Дело заняло больше времени, чем я рассчитывал.
   — Все в порядке?
   — Да.
   — Ты нашел его?
   Гримстер кивнул.
   Лили улыбнулась, подала Джону чашку, а потом провела пальцем по его носу:
   — Теперь уже ничего не случится?
   — Ничего.
   Лили отошла к окну. На душе у нее стало легко, и Гримстер улыбнулся этой беспечности. Лили творила мир таким, каким хотела его видеть.


Глава четырнадцатая


   Перед отъездом из отеля Гримстер позвонил в Ведомство. Оказалось, сэр Джон уже уехал рыбачить в Девон. Копплстоуна тоже не было. Гримстер попросил сообщить сэру Джону — через Хай-Грейндж, что при первой возможности он привезет бумаги Диллинга.
   Он отвез Лили в Лондон и оставил ее у миссис Харроуэй, пообещав вернуться через пару часов. Его потряс вопрос Лили: «Теперь уже ничего не случится?» Как раньше в Диллинга, так сейчас она свято верила в Гримстера. Она предпочитала не вмешиваться в мужские дела, если сами мужчины этого не хотели. Всю дорогу Лили болтала о пустяках. В гостинице пропустила мимо ушей новости — очередной выпуск. Она слышала лишь то, что хотела слышать, видела то, что хотела видеть, и всегда находила способ отмахнуться от того, что угрожало ее благополучию.
   У себя дома Гримстер вскрыл чемоданчик. Пролистал бумаги, большая часть которых и прилагающиеся к ним чертежи были ему непонятны. Но небольшое рекламное резюме было недвусмысленным. Диллинг изобрел противопехотное оружие, основанное на сочетании электромагнитного и лазерного лучей, позволяющее облегчить ночную стрельбу и повысить ее точность. Установка была компактна, управлялась одним человеком и требовала минимума навыков. Гримстер не сомневался, что Ведомство ее купит. Лили разбогатеет, а с богатством, как известно, приходит благоразумие, более чем достаточное, чтобы сохранить человеку довольство и счастье.
   Гримстер встретился с миссис Харроуэй после второго завтрака. Лили была у себя, отдыхала. Миссис Харроуэй, высокая, строгая, сидела в бархатном кресле с чашкой кофе в руке. Она предложила кофе и Гримстеру. Тот отказался и положил на стол запорошенный песком чемоданчик Диллинга.
   Она посмотрела на чемоданчик так, будто хотела подчеркнуть, насколько он не вяжется с богатой обстановкой гостиной.
   — Его содержимое принадлежало Диллингу, — начал Гримстер. — Он собирался продать документы Ведомству, а оно хотело получить их, не заплатив. Вы сегодня же должны положить бумаги в свой банк. Они стоят больших денег. Лили разбогатеет, а без вашей помощи ей не обойтись.
   Миссис Харроуэй согласно кивнула. Она принадлежали к тем женщинам, которые понимают все с полуслова. Опыт и интуиция служили ей ключом ко многим ситуациям. Она ответила:
   — Если Лили немного помочь вначале, она быстро научится. Лили сказала мне, что любит вас, а вы — ее.
   — И то, и другое — ложь.
   — Так я и думала. Но вы посчитали себя ее должником? — Она кивнула на чемоданчик.
   — Да.
   — С профессиональной точки зрения?
   — Отнюдь. Ведомство отобрало бы у Лили бумаги, притворившись, что они не стоят ни гроша, и нашло бы способ избавиться от нее. Ведомство поступает так всегда, при малейшей возможности.
   — Об этом мне часто говорил муж. Очень давно, когда мир был лишь слегка запятнан, мистер Гримстер. Сейчас он прогнил насквозь.
   — Я снял с бумаг копии. И сообщу Ведомству, что оригиналы у вас, а вы на стороне Лили. Все будет в порядке. Коль возможность упущена, Ведомство хитрить не станет.
   — А этот поступок не скомпрометирует вас?
   — Мне уже нечего терять.
   — Не стану спрашивать, что они сделали вам, — улыбнулась она, — но, вероятно, устроили какую-нибудь личную пакость.
   — Им это раз плюнуть.
   — Вы не попрощаетесь с Лили?
   — Я обязан это сделать.
   Миссис Харроуэй встала:
   — Я сейчас пришлю ее. С ней, как вы знаете, лучше не откровенничать. Она кормится полуправдой, от рождения видит жизнь в розовом свете и считает, что удача всегда будет сопутствовать ей. На такое способен далеко не каждый.
   — Она остановилась у двери, испытующе взглянула на Джона. — Могу я задать вам вопрос, мистер Гримстер?
   — Пожалуйста.
   — Сколько человек вы убили за свою жизнь?
   Смахнув песчинку с чемоданчика, он ответил:
   — После первого это уже не имеет значения.
   — Вы не боитесь смерти?
   — Я еще надеюсь пожить, — улыбнулся он.
   — Знаете, что я вам посоветую?
   — Знаю, но, боюсь, не смогу принять ваш совет.
   Миссис Харроуэй слегка пожала плечами и вышла.
   Через несколько минут на пороге появилась Лили. Она бросилась к Гримстеру с возгласом: «Джонни!», обвила его шею руками, прижалась к нему сначала щекой, а потом губами.
   Отстранив ее от себя, он сказал:
   — Дорогая, на несколько дней мне придется съездить в Девон. Ты останешься с миссис Харроуэй.
   — Что ж, мне не грех переменить обстановку. По я буду скучать по тебе, Джонни, так что возвращайся скорей. — На столе, за спиной Гримстера, она заметила чемоданчик. — Это он, да?
   — Да. Пока я не улажу дела с Ведомством, за ним присмотрит миссис Харроуэй.
   Лили наклонилась и положила руку на чемоданчик:
   — Таким я его и помню. Ведь эти чемоданы стоят дорого, правда?
   — Довольно дорого.
   Она повернулась и взглянула на Гримстера с искренней тревогой:
   — Знаешь, Джонни, в тот первый раз… когда мы были вместе… Это не из-за него… — Она бросила взгляд на чемоданчик. — Ты догадался об этом, правда? То есть, я хочу сказать, ты это тоже чувствовал?
   Он улыбнулся, взял ее за руку, поцеловал и ответил:
   — Конечно, чувствовал. Несмотря ни на что, любовь превыше всего.
   Лили улыбнулась и быстро продекламировала:
   — «Но люби меня ради самой любви, и никогда не умрешь, потому что любовь бессмертна». Элизабет Барретт Броунинг, 1806-1861. Знаешь, Джонни, ведь это правда, истинная правда. Остальное не имеет значения. Просто всегда должна быть… любовь ради самой любви. Как, по-твоему, разве это не прекрасно?
   Он дал ей выговориться, слушал вполуха и, когда она закончила, поцеловал на прощанье. Направляясь к выходу, он в точности представлял себе, что Лили сделает после его ухода. Она войдет в комнату, станет у чемоданчика и отдастся во власть грез… розовых грез. Миссис Харроуэй права. Лили родилась под счастливой звездой.

 
   Гримстер поехал в Ведомство. У секретарши сэра Джона оставил конверт с катушкой непроявленной пленки, на которую сам переснял бумаги Диллинга, и с письмом, где сообщал, что оригиналы у миссис Харроуэй, которая поведет от имени Лили переговоры. Потом он прошел в свой кабинет и забрал четыре фальшивых паспорта, которые когда-то выписал себе для служебных целей, но в Ведомстве так и не зарегистрировал. Из сейфа он вынул весь личный запас английских денег и иностранной валюты, а также пистолет. За границей в банках у него лежало еще немало денег. Потом Гримстер позвонил в Хай-Грейндж и переговорил с Кранстоном. Объяснил, что задержится в Лондоне до завтрашнего утра и приедет в усадьбу не раньше полудня.
   Было четыре часа дня. Гримстер сел за стол и стал вязать мушку под названием «Роял Соверен» — такую подарили самой королеве, а теперь способ ее изготовления напечатали в лежавшем у Гримстера на столе журнале по рыболовству. Но руки Джона двигались автоматически. Теперь, попрощавшись с Лили и написав письмо, дожидающееся теперь преемника сэра Джона (им, скорее всего, станет Копплстоун, не лишенный честолюбия, несмотря на презрение к Ведомству и определенные профессиональные недостатки), Гримстер мог думать только о собственных планах. Он понимал: чтобы осуществить убийство такого человека, как сэр Джон, нужно действовать осмотрительно, не дать ему ни малейшего повода для подозрений. Ведь сэр Джон и Гримстер мыслят одинаково. Сейчас сэр Джон следит за тончайшими оттенками в поведении Гримстера. А Гримстер может чем-то себя выдать, хотя бы бессознательно. И если это «что-то» проявится хотя бы на кратчайший миг, сэр Джон отнесется к нему серьезно. Сэр Джон рисковать не станет. Гримстер тоже. Даже то, что сэр Джон уехал на рыбалку, а не остался в Лондоне дожидаться донесений от него, Гримстера, могло означать, что шеф решил сам выбрать место встречи с ним. А могло и ничего не означать. Впрочем, лучшего места для встречи, чем Хай-Грейндж, не найти. Гримстер аккуратно оплел мушку золотой нитью и решил, что место схватки должен выбрать сам. В усадьбе его ждали завтра к полудню. А приедет сегодня вечером. Сэр Джон в Хай-Грейндж никогда не останавливается. Он всегда снимает номер в гостинице «Лиса и гончие» в Эггсфорде и каждое утро проводит одинаково: встает рано, едет по дороге в Барнстейпл до стоянки у железнодорожного переезда, оставляет там машину, идет до реки пешком и час рыбачит. Потом возвращается к машине, кружной дорогой добирается до Хай-Грейндж и работает там час. Завтра, когда сэр Джон выедет на стоянку у железной дороги, Гримстер уже будет ждать его. Если повезет хоть немного, тело обнаружат только через пару часов, а большей форы и не нужно. У Гримстера, как и у большинства его коллег, есть связи, Ведомству неизвестные. Через шесть часов после убийства Гримстер уже будет за границей…