Эти слова удивили Гримстера. Ева вертит Адамом. Гримстер решил спросить о вилле в Беркшире, которую снимал Диллинг. По просьбе Гримстера Лили описала ее, но лишь в общих чертах.
   — Вы бывали в его лондонской квартире? — спросил Гримстер.
   — Нет. В столицу с ним никогда не ездила. Он оставлял меня на вилле, — ответила Лили без обиды.
   — А друзья у него там могли останавливаться?
   — Нет.
   — Вы уверены?
   — Конечно. Во-первых, там только одна спальня. Нет, есть еще комната, но без кровати. Послушайте, Джонни, куда вы клоните? Ведь все это не связано с тем… ну, о чем вы хотите узнать.
   — Как знать… Скажите вот что: в последний день, когда вы поехали в Лондон, а оттуда во Флоренцию, как вы договорились встретиться с Диллингом?
   — Он говорил, что у него важное дело, на нем можно заработать кучу денег. Он еще неделю назад купил мне билет на самолет и забронировал номер в гостинице. Я должна была остановиться во Флоренции и дожидаться его.
   — Раньше вы за границей бывали?
   — Дважды. Один раз ездили с Гарри в Париж отдохнуть. А в другой раз были в Берлине.
   — В Берлине?
   — Да. На обратном пути пару дней провели в Гамбурге. Германия понравилась мне больше Парижа.
   — Гарри объяснил, почему решил отослать вас за рубеж?
   — Да, более или менее. Он сам не хотел оставаться в Англии после заключения сделки. Мы собирались жить за границей. Он поговаривал о том, чтобы купить где-нибудь дом. К тому же срок аренды виллы истекал, а ему не хотелось ее продлевать… Вот и получилось, что я должна уехать. Да и список не ждал.
   — Какой список?
   — Список того, что я должна посмотреть во Флоренции. Картины там всякие, галереи и замки. Его мне Гарри написал. Флоренция входила в мою образовательную программу. — Лили прыснула. — Я Гарри чуть-чуть обманывала. По церквам и музеям, конечно, не ходила, там скучно и затхлым пахнет. Но магазины во Флоренции классные. Вот что я купила в лавке под названием «Феррагамо». — Она вытянула ноги, напрягла мышцы и, словно делая упражнение утренней зарядки, оторвала ступни от пола и продемонстрировала Гримстеру тупоносые коричневые туфли с медными пряжками на красных бархатных ромбах.
   — Вы однажды обмолвились, что за виллой следил какой-то человек.
   — Да.
   — Вам об этом сказал Гарри?
   — Да. Он как-то показал его мне и заверил, что волноваться не стоит. Те, с кем заключается сделка, прислали его якобы для нашей же безопасности.
   — Это вас не насторожило? Ведь такое объяснение могло означать, что жизни Гарри кто-то угрожает.
   — Нет. Гарри заверил, что так бывает всегда, когда заключаешь крупную сделку с правительством.
   — Он так и сказал «с правительством»?
   — По-моему, да. А разве это не правда?
   — Правда. Тот человек ходил за вами повсюду?
   — Старался. Но когда нам хотелось побыть одним, мы от него отрывались. Мы забавлялись, ускользая от него на перекрестках. Или заходили в пивную, выбирались через черный ход и дворами шли к автобусной остановке. Шпик был не очень умен… А может быть, просто ленив.
   «И то, и другое», — подумал Гримстер. Сэр Джон приставил к ним далеко не лучшего филера — он не считал, да и теперь, наверно, не считает, эту затею серьезной. Так, работает для очистки совести. Гримстер взглянул на стенные часы. Без четверти двенадцать. Он встал, подошел к серванту, налил две рюмки хереса. Час назад Лили отказалась от кофе. Джон подал ей выпивку, сел, держа свою рюмку между ладонями.
   — Как вы считаете, у вас хорошая память?
   — По-моему, нормальная. А кое на что очень даже приличная.
   — На что именно?
   — Да так, на всякую ерунду. К примеру, в парикмахерской мне запоминается болтовня девушек. Они говорят только о своих делах: что сказал ее любовник или кто к ним приходил на прошлой неделе. Кстати, кто здесь позаботится о моей прическе?
   — В Чалмлее есть салон красоты. А можно и в Барнстепл съездить.
   — С удовольствием. Там мы пообедаем, походим по магазинам. Вот на магазины и цены у меня тоже хорошая память. Это, по-моему, оттого, что я сама в универмаге работала.
   Гримстер потягивал херес. Пока, по его мнению, — а он не сводил взгляда с глаз и рук Лили, этих лучших выразителей человеческих чувств и характера, она вела себя предельно естественно, говорила совершенно искренне и раскованно, думала, лишь как бы помочь делу.
   — У вас хорошая память на стихи? — спросил он.
   — Вообще-то — нет, — рассмеялась Лили. — Тут есть одна хитрость. Я не вспомню ни строчки, пока вы не скажете нужное слово.
   — Слово?
   — Да, какое-нибудь. Вы говорите его, и я что-нибудь вспоминаю. Как вчера, когда вы упомянули жаворонка. Жаворонок — и мне пришли в голову стихи. Так меня Гарри учил… Бедный Гарри. Он очень хорошо ко мне относился. Хотел сделать для меня так много, а теперь мы сидим и рассуждаем о нем, словно он герой романа или пьесы.
   Слушая ее, Гримстер размышлял, какие же стихи Гарри заставил ее заучивать, а потом вспоминать по ключевому слову.
   — Давайте поэкспериментируем, — предложил он. — Возьмем, к примеру, слово «ласточка». — Лили отрицательно покачала головой. — «Золотая рыбка»? — Снова тот же жест. Гримстер ворошил память в поисках стихотворных штампов, вспомнил комнату общежития, раскрытый на сером одеяле потрепанный том «Оксфордского сборника английской поэзии» и произнес: — «Радуга».
   Лили улыбнулась. Вероятно, лук ее памяти разогнулся и выпустил стрелу:

 
Вновь я на радугу гляжу
И на душе светло.
Так было в детстве и потом,
Когда я взрослым стал,
Так будет в старости моей,
Иль лучше умереть!

 
   Закончив, она засмеялась от радости, и он улыбнулся вместе с ней, вспомнив следующие строки:

 
Ты сын и будущий отец,
Так тоже должно быть.
А потому не забывай
Родителей почтить.

 
   «В наши дни родителей так мало почитают», — подумал Гримстер и спросил:
   — Вы вспоминаете стихи только по ключевому слову?
   — Чаще всего. Но некоторые, любимые, могу прочесть в любое время.
   Гримстер допил херес и попросил:
   — Вы хорошо знали Гарри, поэтому подумайте, какое место он выбрал бы для тайника. Если бы спрятать нужно было что-то не очень громоздкое. Скажем, чемоданчик.
   — Боже, ну и вопрос! Понятия не имею. Скажу одно — он поступил бы не так, как все. Гарри обожал загадки и головоломки, разгадывал кроссворды лучше всех. И штучки всякие любил мастерить. Он, бывало, говорил: «В нашем будущем доме я сделаю так: нажимаешь одну кнопку — раздвигаются шторы, другую — наполняется ванна, третью — на сковородку выливаются яйца». Для него, по-моему, было бы не очень сложно все это придумать, ведь он ученый.
   — Значит, к тайнику он бы отнесся со всей серьезностью?
   — Конечно.
   Гримстер помедлил, пытаясь задать самый важный вопрос так, чтобы он не показался главным.
   — Давайте вспомним последний день, который вы провели на вилле перед отлетом в Лондон. Пятницу, двадцать седьмое февраля нынешнего года. Что вы с Гарри делали?
   — Думаете, он спрятал бумаги именно в тот день?
   — Не обязательно, Лили. Но вспомните его от начала до конца. Для меня.
   «Тогда он их и спрятал, — думал Гримстер. — Он сам об этом сказал, да и результаты наблюдения за ним и Лили это подтверждают. Лили и Диллинг оторвались тогда от хвоста и пропали на целый день».
   — Мы встали поздно, позавтракали. Пока Гарри читал газеты, я прибиралась. Так, постель убрала да посуду вымыла…
   Лили удобнее устроилась в кресле, чуть склонила голову набок, уставилась на картину с лошадьми, висевшую на стене, и говорила спокойно — ничего не выдумывая, не колеблясь, она вспоминала события того далекого дня. Они никуда не уезжали. На улице было холодно, сильно подморозило. Перед обедом Лили собрала чемодан, но не закрыла его — нужно еще было выгладить блузки и белье. Поели они просто: опорожнили бутылочку вина, закусили чеддерским сыром и салатом из помидоров, потом выпили по чашке черного кофе. После обеда… Вот тут она чуть-чуть замешкалась. Склонила голову ниже, заглянула Гримстеру в глаза, открыто улыбнулась и в первый раз за все время знакомства в ее поведении появился оттенок интимности, словно Лили поняла: они с Гримстером достаточно близки, чтобы не стесняться друг друга.
   — Вы пошли в спальню? — подсказал Гримстер.
   — Да. Я хотела гладить, но он и слушать не стал. «У тебя еще уйма времени», — сказал он. А когда Гарри выпьет, пропустит, скажем, лишний стаканчик после завтрака, его не уймешь. Ему хочется в постель, и точка. Впрочем, я и не пыталась его остановить.
   Они сыграли в любовь, потом Гарри решил на часок прилечь, а Лили занялась глажением, приготовлениями к отъезду. Между четырьмя и пятью часами она принесла ему чашку кофе; как обычно, в шесть он вымылся и переоделся. Вечер прошел за книгами и телевизором, обед Лили приготовила из того, что было в холодильнике. Зная, что скоро уезжать, она подчищала все запасы. На обед были томатный суп — любимое блюдо Гарри, жареная камбала с картофелем фри (все консервированное) и кофе. В одиннадцать они легли спать. Словом, обычный, ничем не примечательный день.
   — Тот человек следил за вами с утра до вечера? — спросил Гримстер.
   — Гарри сказал, что весь день. Я его не видела. Честно говоря, Гарри подтрунивал над беднягой, над тем, как тот переминается на холоде с ноги на ногу. Заявил, что в наш век научных чудес такая слежка — примитив.
   Гримстера озадачило явное противоречие между словами Лили и фактами, но он решил пока не нажимать, сделать вид, будто ничего не произошло.
   — Ну что ж, — сказал он. — Благодарю за откровенный рассказ. А что Гарри любил смотреть по телевизору?
   — Все. Включал его и просто глазел. Не важно, что. Будто сидел у костра и грелся. Бывало, конечно, он засыпал перед телевизором. — Лили подняла рюмку и спросила: — Может, еще по одной перед обедом? Столько подряд я в жизни не говорила. — Когда Гримстер направился к серванту, она продолжила: — Вы правда встали сегодня в четыре утра и пошли на рыбалку?
   — Правда. Кто вам сказал?
   — Дежурный в холле у телефона. Мой отец иногда тоже рыбачил. В местечке под названием Баркомб Миллз неподалеку от нашего дома. На реке Уз. Не помню, чтобы он хоть раз принес домой стоящий улов, зато из сарая часто несло зловонием — отец оставлял там червяков и забывал про них. Мне нравился папа, когда только он не выпивал лишнего. Впрочем, у женщин он все равно имел успех. Но, должна сказать, никогда не водил их домой. Занимался ими только в рейсах. А кто ваш отец, Джонни?
   Гримстер уверенно и невозмутимо приближался к ней с двумя рюмками хереса. Он уже давно продумал, как отвечать на подобный вопрос.
   — Просто хороший человек. Ничего особенного.
   Лили взяла рюмку с хересом, отсалютовала ею Гримстеру и сказала:
   — Путь к сердцу мужчины лежит через его желудок.
   — Это вы узнали от Гарри?
   — Да, и не только это. Гарри помнил массу пословиц. Пересказывал мне даже соленые. А в общем, он был очень добрый. Боже, какой хороший был человек. Бедняга. Другого такого не будет.
   Гримстер молча выпил за Гарри. Он понимал, что включился через Лили в интеллектуальную борьбу с мертвецом. Эта мысль обрадовала Гримстера. Рассказ Лили о пятнице, 27 февраля, — неправда от первого слова до последнего. Между тем Лили не лжет. Вот где головоломка со множеством закавык, рассчитанных на интуицию, — и подсунул ее Гримстеру Гарри.

 
   Лили тронула Гримстера за локоть.
   — Что вы стоите, как деревянный? Сядьте и ответьте мне. Вот миссис Пилч. У нее с майором… что-то есть, да?

 
   После обеда Гримстер спустился в ту часть подвала, которая была переоборудована под тир и спортзал. Он расписался в книге за две обоймы к автоматическому пистолету «беретта» устаревшей модели образца 1953 года и выпустил в мишень шестнадцать пуль, — целился в глаза, нос и рот, отгоняя мысль о том, что на месте стилизованного фанерного щита может оказаться человек. В спортзал Гримстер не зашел, решил поплавать в бассейне. Под пестрым пляжным зонтиком сидели миссис Пилч и Лили. Они помахали Гримстеру, вернулись к прерванному разговору, засмеялись и, вероятно, тут же забыли о Джоне. Гримстер переплыл бассейн несколько раз и вспомнил, что купался в последний раз вместе с Вальдой в ледяной воде Шотландского озера, и над поросшими вереском холмами плыли клочья осеннего тумана, а у береговых скал, высматривая падаль, кружились вороны. Воспоминания, связанные с Вальдой, всякий раз причиняли Гримстеру боль, поэтому он безжалостно изгонял их из памяти.
   Вернувшись в дом, Гримстер взял ключ от чердака и со списком вещей Диллинга в руках пошел взглянуть на имущество умершего.
   Оно лежало в очерченном мелом углу большого чердака. В другом углу грудой были навалены стулья, столы, конторки — все с ярлычками Министерства обороны. Они предназначались для различных совещаний, столь редких, что на мебели толстым слоем скапливалась пыль.
   Вещей у Диллинга набралось немного. Его квартира состояла из гостиной-спальни, ванной и маленькой кухни. Кухонная утварь лежала отдельно, на столике: чистые тарелки и кастрюли. Диллинг, как понял Гримстер, привык поддерживать в чистоте все, чем пользовался. Как это ни странно, Гримстер в нем до конца еще не разобрался. Казалось, будто мертвец избегает его, не хочет открываться, даже через Лили.
   Здесь же стояли низкий диван-кровать с грудой одеял, простыней и другого постельного белья; письменный стол с простой крышкой — его ящики и полки были пусты, содержимое в двух картонных коробках стояло на столе; пара кресел, одно с большим пятном на сиденье («Чай или кофе», — решил Гримстер); книжный шкаф длиной футов шесть с тремя полками, на которых так и остались книги; пишущая машинка — Гримстер открыл ее проверить, есть ли лента: если лентой пользовались, ребята из лаборатории смогут на ней что-нибудь прочитать, — но лента оказалась совершенно новой, на белом металлическом корпусе машинки остался лиловый отпечаток пальца того, кто заправлял ее; мусорное ведро со сценой охоты на боку; два маленьких недорогих персидских ковра; пустой буфет — бутылки, графин и стаканы перекочевали в картонный ящик; высокий дубовый комод (внизу ящики, вверху вешалки), наполненный одеждой Диллинга, которую — хотя он и знал, что Копплстоун уже сделал это, — Гримстер основательно обыскал, но не обнаружил ничего, даже какую-нибудь старую пуговицу или завалившийся в уголок кармана билет — платье было чистое, хорошо выглаженное, ни у одной рубашки не обтрепались рукава; обувь в нижнем ящике блестела от крема. На маленьком кофейном столике лежали вещи, найденные у Диллинга в день смерти: часы на белом матерчатом ремешке, кожаный кошелек с несколькими фунтами, немного мелочи, связка ключей, наполовину использованный билет «туда и обратно» от Оксфорда до Паддингтона (неужели Диллинг собирался возвращаться к себе в Беркшир в тот же вечер?), золотой перстень, шелковый шейный платок, чековая книжка, в которой осталось всего три чистых бланка, вязаный галстук из темно-красной шерсти, дешевые запонки, шариковая ручка, одежда, включая пиджак и брюки, бывшие на нем в тот день, — словом, на площади двенадцать на пятнадцать футов лежало все оставшееся от Гарри Диллинга.
   Не было только того, что интересовало Ведомство.
   После поверхностного осмотра Гримстер принялся за настоящий обыск. Обыск уже провели — по его результатам и была скрупулезно составлена опись, но Гримстер хотел порыться в вещах сам, для себя. Он перебрал книги в шкафу, отмечая в памяти их названия, вынимал и встряхивал каждую. В них не было ничего, кроме пометок на полях. Пометки позабавили Гримстера: «Неужели! Ради всего святого! Одумайся — взгляни на стр. 91, где ты утверждаешь обратное». А чаще всего попадалось просто: «!!!». По-видимому, Диллинг был требователен к книгам, не терпел плохо состряпанного чтива. Пометки попадались в беллетристике (не часто), в многочисленных научно-популярных трудах, в Шекспире, стихах, например, в потрепанном томе «Оксфордского сборника английской поэзии», в старинной книге по соколиной охоте, нескольких медицинских брошюрах, включая сборник «Домашний врач» без обложки. Но ни одного чисто научного труда или книги по собственной специальности у Диллинга не было.
   Закончив осмотр, Гримстер услышал, как кто-то вошел в оставленную открытой дверь на чердак. Он обернулся и увидел Лили. Поверх бикини девушка набросила купальный халат, а широкополую шляпу от солнца держала в правой руке.
   — Анджела сказала, что вы здесь, — проговорила она. — Ничего, если я войду?
   — Ради Бога, — ответил Гримстер. — Сказать по правде, все это принадлежит вам. Хотите взглянуть на вещи без меня?
   Она поколебалась, потом едва заметно кивнула и сказала:
   — Если вы не возражаете, Джонни. Мне так грустно. Ведь это все, что осталось от Гарри.
   Гримстер подал ей ключ.
   — Уходя, заприте дверь. Ключ потом отдадите мне. И пожалуйста, ничего пока не уносите. Договорились?
   — Конечно.
   Он оставил ее на чердаке, а сам быстро спустился в кабинет к Кранстону. Майор сидел за столом, писал письмо.
   — Телекамеры стоят во всех верхних комнатах? — спросил Гримстер.
   — Да.
   — Включите чердак. Там мисс Стивенс.
   Они прошли в небольшую просмотровую рядом с кабинетом. Кранстон включил один из мониторов и сказал:
   — Там темновато. Хорошей картинки не получится. Надеешься что-нибудь высмотреть?
   — Сомневаюсь. Но попытка — не пытка.
   Монитор нагрелся, Кранстон нажал кнопку камеры на чердаке, на экране появилась серо-белая рябь. Он сфокусировал изображение насколько мог.
   — Лучше не сделаешь.
   Широкоугольная камера была установлена где-то над входной дверью. Лили стояла посреди очерченного мелом прямоугольника, озираясь по сторонам. Мебель и вещи из квартиры, сообразил Гримстер, ничего не должны для нее значить. Она ведь не бывала в Лондоне у Диллинга.
   Не отходя от Гримстера, Кранстон спросил:
   — Как, по-твоему, Лили простая продавщица или воскресшая Мата Хари?
   Гримстер промолчал. Лили ходила по чердаку, иногда трогая руками что-нибудь из мебели… Знакомилась, а не искала. Подошла к кофейному столику и вещам, бывшим на Диллинге в день смерти. Подняла связку ключей, тихонько потерла ее пальцами и положила на место. Теперь она стояла боком к камере; вот тронула шерстяной галстук, потом шариковую ручку — прикасалась к вещам так осторожно и мимолетно, словно они вселяли в нее некое тяжелое необъяснимое чувство, долго испытывать которое она не хотела. Лили встала к камере спиной, и вдруг Гримстер заметил, как опустились и задрожали под халатом ее плечи. Она присела на край стола и закрыла лицо руками, но Гримстер успел заметить, что она плачет. Так она сидела, прикрыв ладонями глаза, и плечи ее сотрясались от рыданий.
   Гримстер шагнул вперед и выключил монитор. Скорбь Лили свернулась, превратилась в серебристую точку и исчезла.
   Кранстон с минуту помолчал, мусоля повязку на глазу. Потом тихо сказал:
   — Возможно, ты прав, старик. Да. Возможно, ты прав.


Глава пятая


   Ночью начался дождь, — неторопливый, размеренный летний дождь со слабым западным ветром. Он сыпал, не переставая, до самого утра.
   Лили завтракать не шла, хотя во время вчерашнего обеда не выказала беспричинной печали. После завтрака Гримстер написал черновик донесения Копплстоуну. Среди бумаг Диллинга не было банковских счетов. Очевидно, Гарри сразу же их уничтожал. Гримстер хотел получить копии всех его прошлогодних счетов, и если вклады делались по номерам чеков, то, по возможности, и все оплаченные чеки. Из опыта он знал: по денежным делам можно судить о человеке, а ему нужно было составить о Гарри впечатление более полное, чем он имел сейчас. Перед тем как идти к Лили, Гримстер сел и прочитал присланный Копплстоуном номер «Тайме» за пятницу, двадцать седьмого февраля.
   Лили стояла у окна и курила. Она повернулась к вошедшему Гримстеру, улыбнулась, поздоровалась с ним и вдруг без всякого перехода спросила:
   — Знаете, Джонни, что мне в вас нравится?
   — Нет.
   — Вы всегда выглядите чистым и свежим. Словно пыль и грязь не смеют садиться на вас. Удивительно, как это удается некоторым мужчинам? В конце дня рубашки у них будто только что из-под утюга. Не то, что у других, — те умудряются за час перепачкаться.
   Гримстер нагнулся, включил магнитофон и спросил:
   — Таким, как я, был и Гарри, верно?
   — Да. Откуда вы знаете?
   — Сужу по его вещам на чердаке. По пальто и обуви.
   — Правильно. Едва вещь слегка ветшала, он ее выбрасывал. — Лили рассмеялась. — Говорил, большинство людей проходят по жизни, таская на себе мусор. Иногда он мылся трижды в день. Трижды! Я посмеивалась: «Смотри, смоешься!» — Она взглянула на магнитофон и спросила: — Начинаем новую серию, да?
   — Всего несколько вопросов, а потом — в Барнстепл. Анджела предлагает вам пойти в парикмахерскую, где сама делает прическу.
   — Замечательно. Надеюсь, меня там постригут лучше, чем ее. — Лили села, положила ногу на ногу и поправила юбку. — Начинайте, мистер следователь.
   — Вы осмотрели вещи Гарри. Среди них есть обратный билет до Оксфорда на тот же день, когда вы приехали в Лондон. Вы знали, что он собирался возвращаться немедленно?
   — Нет.
   — Он не говорил об этом?
   — Не говорил. Если бы захотел, рассказал бы о своих планах сам — с пустыми расспросами я никогда к нему не приставала.
   — Как вы думаете, почему у него в квартире не было никаких картин?
   — Понятия не имею. К искусству он был довольно строг. Терпеть не мог репродукций. На вилле он их почти все поснимал.
   Гримстер знал ответ на этот вопрос. Отсутствие картин он заметил еще в описи и перед разговором с Лили связался с Копплстоуном. Оказалось, в одном из музеев Гарри брал напрокат по две картины в месяц. После его смерти очередные картины были возвращены в музей. Очевидно, Диллинг хранил свою лондонскую жизнь в тайне от Лили. Вспомнив о книге «Домашний врач», Гримстер спросил:
   — Как Гарри относился к своему здоровью?
   Лили улыбнулась:
   — Берег как зеницу ока. Стоило где-нибудь вскочить прыщику, как он мчался к врачу. И тонизирующее пил, как лимонад. Особенно налегал на какой-то «Метатон».
   Аккуратный, заботящийся о своем здоровье, чистоплотный до предела, ведущий две жизни, одну с Лили, другую в Лондоне или где-нибудь еще, — характер Диллинга прояснялся.
   — У него на год отобрали права, — продолжал Гримстер. — Вы были с ним, когда это случилось?
   — Нет. Он ездил с другом куда-то, по-моему, в Гертфортшир.
   — Его можно было назвать человеком, склонным к риску?
   — Не всегда. Обычно он был осторожен. Но иногда отпускал тормоза.
   — Когда он остался без прав, за руль сели вы?
   — И только я. Без прав он ездить не хотел.
   — Где вы научились водить машину?
   — Был у меня до Гарри один парень, он и научил. Опять не понимаю, к чему вы клоните, Джонни, — призналась Лили, беспокойно ерзая на стуле.
   — Так дождливым утром время быстрее пробежит, — улыбнулся в ответ Гримстер. — Машину, на которой вы ездили, Гарри взял напрокат?
   — Да. В ближайшем гараже. Свою он, оставшись без прав, продал.
   Гримстер переменил тему, спросив:
   — Как он относился к политике? Вы ее когда-нибудь обсуждали?
   — Нередко. Он хотел меня в ней просветить. Все политики — жулики, говорил он. Гребут под себя все, что можно. Плевать он на них хотел. Должна сказать, он становился довольно беспардонным, если его раззадорить. По его словам выходило, что нам не нужны ни королева, ни церковь. Слышали бы вы, что он говорил об архиепископе!
   — А как насчет Англии? Родины и патриотизма?
   — В самую точку попали! Тут он просто из себя выходил. Кричал, что патриотизм — это болезнь. Что мир перерастет границы и забудет о нациях. Бывало, у меня от его разглагольствований даже голова болела Стоило ему прочитать пару раздражающих строк в газете — и начиналось. Мне кажется, такими бывают отставные полковники.
   — Он дал вам какое-нибудь прозвище?
   — Нет, пожалуй. Звал меня Лил, Лили. Иногда называл Златовлаской или еще как-нибудь. Ну, в общем, как приходило в голову.
   Гримстер продолжил:
   — Вчера вы сказали, что никто никогда к Гарри на виллу не приезжал, но в отчетах нашего наблюдателя сказано, что в среду, восемнадцатого февраля, — за неделю до вашего отъезда, — в доме был какой-то человек.
   — Но ведь вы спросили, оставался ли кто-нибудь у нас! — воскликнула Лили с обидой в голосе.
   Верно, у нее была хорошая память. Память на разговоры. Она могла вспомнить слова людей в магазинах, девушек в парикмахерских. Это память на сплетни, всегда готовая повернуть вопрос выгодной стороной. Гримстер и в самом деле спросил «оставался ли», но Лили должна была понять это и как «приезжал». Что-то заставило ее сузить рамки вопроса, и Гримстер решил, что у Диллинга бывал кто-то Лили неприятный.
   — Итак? — произнесла она торжествующе.
   — Кто этот человек? Как его имя?
   — Он был другом Гарри. Я знаю только, что его звали Билли Кто.
   — Кто?
   Она расхохоталась в ответ на его замешательство: — Приезжал он раза три, в первый визит Гарри представил его как Билли, а я спросила: «Билли кто?» Тогда они засмеялись и Гарри объявил: «Верно. Билли Кто». С тех пор мы его так и звали. Шутки шутками, но я поняла, что Гарри не хотел открывать его настоящую фамилию.